Часть 33

- Наша сказка начнется с самого начала.

Я поднялась на локтях, глядя на маму широко распахнутыми глазами. Сидеть в такой позе было неудобно, но я сейчас физически не смогла бы лечь по-другому. Сердце испуганно колотилось в груди, иногда замирая насовсем и заставляя меня тем самым едва ли не скулить от всепоглощающего, ледяного страха. Штаны, испачканные в блевотине, начали потихоньку засыхать, покрываясь желтоватой корочкой, от которой исходил омерзительный запах тухлятины. Но мне сейчас было все равно и на него, судя по всему, матери тоже.

А ведь все начиналось совсем по-другому. Совсем по-другому. Это мысль тупо билась у меня в мозгу, заставляя трястись от страха еще сильнее. Я была отвлечена. Я не слушала маму с надлежащим вниманием, а она могла в любой момент это заметить и разозлиться.

Я снова упустила свой шанс, последний из оставшихся. Я такого не ожидала. Я думала, что вернулась домой, а оказалось, чутье привело меня в логово к тому дьяволу, с которого все и началось.

Но она никогда такой не была. Никогда. В противном случае, я бы заметила. Я бы непременно заметила, ведь верно?

Я смотрю на маму и вижу оскаленную гримасу, кричащую мне из-под одеяла, чтобы убиралась отсюда ко всем чертям. Чтобы я не мешала ей слушать музыку, потому что я ее достала, и если я хочу есть, то тем лучше, пусть я подохну от голода, пусть я умру в страшнейших и мучительных пытках, она будет только рада, если это освободит ее как можно скорей.

- Мы с твоим отцом жили в коммуне. Это правда. Давным-давно твой отец познакомился с молодым человеком, Эдуардом. Он был его учеником. Твой папа преподавал долгое время, в Российском Государственном Гуманитарном Университете. Филологию. Это было еще до того, как ему удалось устроиться в ту свою фирму, до того, как у нас появились хотя бы какие-то деньги. Мы никогда не жили дорого-богато, как ты, наверное, и сама можешь судить, но тогда мы едва сводили концы с концами. Да, едва сводили, как это стало модно сейчас называть, - мама на секунду замолчала, смакуя собственные слова, наслаждаясь ими, наслаждаясь смыслом, который они обозначали.

Я смотрела на нее во все глаза, на какое-то время забыв о шоке, в котором находилась. Мне казалось, что меня какой-то невидимой сверхъестественной силой выдернули из существующей реальности и поместили в новую - непонятную и враждебную.

Теперь обе реальности (а, может, их было еще больше?) уходили от меня, постепенно растворяясь в подсознании, но мама ничего не замечала, враз оказавшись захваченной собственным рассказом, а я не могла - да и не хотела - ей мешать. Меня пугала эта женщина, сидящая у изножья раскладушки и предающаяся никогда не существовавшим воспоминаниям, грезам, доступным только ей одной. Если все, о чем она говорила, было и раньше, если все это было правдой - то почему я ничего не замечала? Почему никто ничего не замечал? Тринадцать лет - достаточно долгий срок для того, чтобы на поверхности оказались даже самые тёмные и запутанные семейные тайны. Больше всего на свете сейчас мне хотелось заткнуть уши руками, зажмуриться и свернуться в клубочек, чтобы больше никогда не слышать этих ужасных слов, произносимых моей матерью, слов, в которые она сама, похоже, искренне верила и которые считала самой настоящей и не поддающейся никакому опровержению правдой.

Но так не бывает. Так никогда и не было. Так попросту не бывает.

- Эдуард очень долго общался с твоим отцом. Сначала это были беседы об учебе, я помню, как муж приходил по вечерам с работы, и мы с ним подолгу обсуждали прошедший день. Он хорошо отзывался об Эдуарде и говорил, что тот прямо-таки блещет знаниями об Аристотеле и Диогене, которые доступны далеко не всем. Потом, только спустя несколько месяцев, Эдуард принялся потихоньку посвящать отца в таинство иной, абсолютно ирреальной философии, о которой не было написано ни в одном из учебников. Эдуард сделал это так непревзойденно, что твой отец даже ничего не заметил. В один прекрасный день он просто пришел ко мне, взял меня за руку и сказал, что теперь мы заживем новой жизнью. Богатой жизнью. Что у нас будет много родственников и много друзей. Я не хотела верить. Поначалу я отказывалась верить, мое сознание отказывалось, как, думаю, и твое. Ты должна меня понять, до того, пока сама не убедишься, в это сложно поверить, даже сделать вид, что поверил. Я думала, Андрей сходит с ума, понабрался всякой дряни у своего ученика и, смешно сказать, по крупицам лишается рассудка.

Я думала так до тех пор, пока они мне не показали.

Сначала Эдуард, а потом и мой муж, твой отец. Я увидела свою мать. Своего папу. Мои родители умерли двадцать девять лет назад, и я всегда по ним безумно скучала. Увидеть их оказалось чем-то сродни Второго Пришествия - у меня открылись глаза, я начала по-другому воспринимать мир. Впрочем, все в коммуне были другими. Думали по-другому. По-другому говорили. Нам было с ними легко. Мы с Андреем наконец-таки осознали, что находились на своем месте. Уехали из города, жили в Подмосковье в одном большом доме. У коммуны множество домов по всей стране. Мы разговаривали, общались. Не только с живыми, и с мертвыми тоже, но в те времена мне было сложно отделить мертвых от живых, все было так, как и должно было быть - для меня они слились в одно целое. В мире нет разделения. Люди сами провели эту черту, решив, что после того, как тело окажется в гробу, им больше незачем видеть человека. Таких, как мы, называли экстрасенсами, колдунами, чародеями.

Сумасшедшими.

Но нам было все равно. Ты даже представить себе не можешь, до какой степени мы были счастливы и до какой степени нам было все равно... - на лице мамы появилась странная, блуждающая полуулыбка. Я видела, как сверкнули у неё во рту блестящие от слюны зубы, похожие на маленькие жемчужинки в раковине. Зачем-то подумала, что будет, если ударить со всех сил по ее ухмыляющемуся рту кулаком, смять ее улыбку и превратить слюну, медленно стекающую по подбородку, в кровавую пену.

«Она была моей матерью, - напомнила я самой себе и испугалась еще сильней, как только поняла, что сказала. Была. - Она и есть моя мать. Что б там ни случилось, она навсегда таковой и останется».

Я не чувствовала ног. С ними явно что-то произошло, потому что я даже не могла пошевелить кончиками пальцев. Словно бы действие того снотворного, что мама дала мне вместе с чаем, не успело закончится. Или наоборот, слишком хорошо достигло своей цели.

Раньше мама работала фармацевтом. У нее было необходимое образование, хотя и использовала она свои знания не так уж и долго. Потом, в период депрессии, после ухода отца, ей выписали кучу транквилизаторов. Один черт знает, какой эффект они могут дать, если смешать их все вместе. Она имела доступ почти что к любым таблеткам.

«Я подумала о том, что могла бы не заморачиваться так сильно. Я имею ввиду, изначально не заморачиваться. Можно было бы просто перерезать тебе сухожилия на ногах. Можно бы было даже потом заставить тебя встать и посмотреть, как ты будешь ходить, вернее, ползать, потому что с перерезанными сухожилиями ходить еще никому не удавалось. Ты бы ползала по всей комнате - прости, по всему подвалу, - и умоляла бы меня о помощи, умоляла бы себя убить, но все равно ничего бы не вышло».

- ...научить. Мы с твоим отцом узнали про это не сразу. Прожили там месяцев шесть, не меньше. Нам казалось, что мы знаем всю организацию изнутри, знаем всех, кто ей управлял, знаем всю их философию. К тому времени мы настолько... - мама замялась, не в силах подобрать нужное слово, и я воспользовалась заминкой, чтобы попытаться заглянуть ей в глаза, ответить на вопрос, с таким жаром и верой заданный металлическим голосом. Будто бы почуяв мои намерения, мама резко склонила голову, скрываясь от меня за взлохмаченными, упавшими на щеки и лоб волосами. Ее волосы и близко не были такими густыми, как у меня, но все равно закрывали обзор, мешая мне видеть. Не двигая головой, со своего положения я могла рассмотреть только плотно сжаты в одну линию губы, больше напоминавшие порез бритвой или рисунок в каком-нибудь японском мультфильме. - ...Мы настолько одичали, что в реальном мире нас уже перестали искать. Андрея уволили из университета, я на тот момент перебивалась случайными заработками, и мое состояние вообще никого не заботило.

Думаю, это оказалось главной причиной. У себя дома мы не были никому нужны. Если подумать, у нас и не было дома, а те люди сумели нам его заменить. Сумели доказать, что существует нечто выше нашего понимания, нечто, с чем трудно поспорить.

Аккуратно, забыв на время, как нужно дышать, я вытянула обе руки вперед, обхватила ими испачканные в блевотине колени и попытались вытянуть их впереди. Икры и ляжки тотчас же прошило острой болью, но ниже я ничего не почувствовала, и это уже начало меня изрядно пугать. Что будет, когда мне действительно нужно будет бежать, а я даже не встану? Что будет, когда мама закончит свою исповедь? Вряд ли после этого она собирается звонить копам. Вряд ли после этого она отбросит со лба волосы, улыбнется мне своей привычной усталой улыбкой и спросит, мол, ну что, доча, изрядно я тебя попугала, верно? Это тебе в отместку за то, что убежала, ведь ты же прекрасно знаешь, я терпеть не могу, когда ты сбегаешь невесть куда, когда ты...

- ...забеременела. Да, потом я забеременела. Нам было так хорошо. Андрей обещал, что сделает все, чтобы меня защитить, но это были, так, обычные формальности, потому что мы оба видели - никто из нас не нуждался в защите. Мы были под охраной мертвых. У нас была тайна, которая должна была защищать нас ото всех, которая никогда не позволила бы причинять нам боль. Долгое время никто не подозревал о том, что я была беременна. Мы не говорили, потому что не знали, как остальные отреагируют.

Однажды Андрей не выдержал. Наверное, он не чувствовал того, чего чувствовала я, а я ощущала, что наша безопасность... не то чтобы исчезла, но очень сильно истончилась. Он рассказал обо всем Эдуарду, и тогда тот сказал, что ты - маленькая, новорожденная ты - вряд ли сможешь видеть. С этим даром не рождаются, он... он должен прийти. Это как третий глаз, он есть у всех, но открыть его могут только некоторые, большим усилием воли.

И достигнуть этого порой можно только через боль.

Мама резко вскинула голову и посмотрела мне прямо в глаза. Я замерла, так и оставив пальцы крепко сжимать оба колена, обтянутые штанами с подсыхающей блевотной коркой.

- Я знаю, - вдруг пошептала я, прежде, чем сумела сообразить, что говорю и зачем вообще это делаю.

На маминых губах появилась слабая усмешка.

- Конечно, знаешь. Я прекрасно знаю, что ты обо всем знаешь, вот только знания у тебя не совсем правильные, потому что ты веришь не тем источникам, каким надо. Думаешь, это все бред? - мама дернулась и вместе со стулом придвинулась ко мне еще ближе, хотя ближе, казалось, придвинуться было уже невозможно. Ножки табуретки жалобно скрежетнули по голому линолеуму, оставляя на нем глубокие следы. «Если бы так сделала я, - подумала я в каком-то полуприпадочном состоянии, - мама бы меня убила». Она бы сказала, что я порчу мебель, и посадила бы на домашний арест на несколько недель. А потом бы рыдала в соседней комнате и причитала, что я ее совсем не люблю и не уважаю ее труд, за который ей платят деньги.

- Думаешь, все было так, как сказала тебе твоя псевдоленка? Или Эдуард? Псевдоэдуард? Кому из них ты веришь больше?

Оскалив зубы в страшной, нечеловекоподобной улыбке, мама рывком распахнула лежащий у нее на коленях дневник, едва не разорвав его напополам. Согнулась над ним, судорожно перелистывая страницы, чуть ли не вырывая их с корнем, отыскивая нужную, как на зло, затесавшуюся среди остальных.

Наконец она нашла, что хотела, и с победном криком начала читать, вскинув тетрадь перед собой, так, что обложка находилась в миллиметрах от моей головы.

«Шел одиннадцатый день моего заточения. Я не знаю, что происходит. Мы приехали в странный дом, где я никогда раньше не была, мы – я и мама, - и началось что-то очень странное. Сначала мне казалось, что это какая-то шутка, потому что такого не может существовать на самом деле. Не может такого быть по-настоящему. Это же мамочка, моя любимая мамочка, она не может так со мной поступать. - В процессе чтения мама меняла интонации, и теперь на смену просто испуганной пришла испуганно-плаксивая. - Однажды, пока она не видела, мне удалось подняться наверх в одну из комнат и найти там старые фотоальбомы. В одном из них я увидела фотографию Эдуарда, и решила... решила, что это он во всем виноват. Что это он меня мучает, и что мы с ним уже были знакомы до этого треклятого дома. Дорогой дневник, я решила сделать так, потому что что так было проще. Я не думаю, что кто-то когда-нибудь сможет меня осудить, потому что этот кто-то даже не представляет, через что я прохожу. Знаешь, это как создание тульпы (я читала о ней в интернете, пост во Вконтакте, мне прислала Ленка. Поначалу сложно, но потом втягиваешься, и с каждым часом становится легче и легче. Например, я уже вижу его лицо. Вижу предысторию. Я потеряла брелок, а он помог мне его найти. Я напишу об этом в дневнике, расскажу тебе, обязательно, но только чуть позже, когда образ окончательно срастется. Марс - это рай. Знаешь об этом? Вот и я тоже не знала...».

Я слушала мать и чувствовала, как ее голос медленно, но уверенно закрадывается в самую глушь моего сознания, в самые дальние уголки, доселе недоступные никому - ни ей, ни Эдуарду, ни призракам, ни псевдоленке, ни металлическому голосу, ни мне самой. Что-то внутри меня отчаянно натягивались, расширялось, раздувалось, и я раздувалась вместе с этим неизвестным «чем-то» - раздувалась все сильнее и сильнее, и давно бы уже было пора понять, что я скоро лопну, если не предприму никаких действий, но я почему-то до сих пор просто-напросто сидела и ничего - ничегошеньки - не предпринимала.

Мама добралась до того места, где я рассказывала, как Эдуард выдергивает мне ногти. Господи, я писала и там, даже там, в полной темноте... Хотя откуда мне теперь знать, темно ли там было? Откуда мне знать, что это вообще было за помещение? После того, что произошло, я окажусь круглой, набитой дурой, если продолжу верить собственным глазам.

Тонкая нить внутри натянулась до предела. А потом я, не отдавая себе отчета в том, что творю, набрала полную грудь воздуха и легким, едва заметным мимолетным движением порвала эту последнюю связывающую меня с реальностью ниточку. Тот самый метафорический волосок, на котором держатся жизни.

Из горла вырвался странный, приглушенный всхлип. Мама разом прекратила читать и, почувствовав неладное, подняла голову. Ее глаза расширились от ужаса, пальцы разжались, и тетрадка вылетела у нее из рук, с глухим шлепком приземлилась на пол у наших ног вверх обложкой.

Точно в замедленной съемке, я видела, как мама, затрепетав ноздрями, вобрала воздуха и открыла рот. Видела, как она собиралась закричать, сказать что-то такое, что наверняка бы меня остановило, хотя бы на время, если не навсегда. Она знала, что можно сказать, увы, теперь я понимала это. Она знала. Мы обе знали.

«Никогда не было Эдуарда, и он никогда не занимался твоим лечением и никогда не причинял тебе никакой боли. Никогда не было меня».

Тарелка с остатками гречневой каши и следами моей блевотины впечаталась маме в лицо, смяла ей нос и разделила на две четкие и ровные половины ее тонкие мультяшные губы, раскололась и с грохотом упала на пол. По маминому лицу потекла кровь, много крови. Струйки стекали из разбитого носа и губ на подбородок и бежали по шее, спускались ниже и ниже, за ворот бежевой, напоминающей вторую кожу блузки.

«Я ведь с самого начала только и твердила тебе об этом. Было лишь исцеление, и исцеление - это единственное, чему мы должны поклоняться. Чего мы должны бояться и чего мы должны страстно желать. Исцеление, понимаешь? Исцеление!».

Мама опустила голову, словно бы была не в силах поверить, что это с ней действительно сделала я. Растопырив в сторону пальцы, словно на молебне, мама смотрела на собственную грудь, и со стороны, наверное, это выглядело безумно комично, точно сцена из какого-нибудь черного юмористического фильма.

- Олеся... - прошептала она и, точно в забытьи, подняла голову. Это и была ее самая большая ошибка. К тому времени я уже успела нашарить рукой оставшуюся лежать в складках одеяла ложку и поудобнее перехватить ее ручкой вперед. Скорее всего, мама даже ничего не успела понять. Коротко размахнувшись, я всадила ложку острием родительнице в глаз, без труда проткнула веко и глазное яблоко. Ложка застряла где-то глубоко-глубоко, напоровшись на кость, или на мозг, или на что-то еще, о чем я не знала. Из чего состоит человеческая голова?

Почему в школе я так плохо учила биологию?

Моя рука, словно бы живя жизнью, отдельной от остального тела, несколько раз провернула ложку в мамином глазу, точно это была отвертка, а потом с ужасающе неприличным, чпокающим звуком выдернула у нее из головы. Ложка оказалась покрыта кровью вперемешку с какой-то серо-белой слизью. Из образовавшейся на месте глаза дырки принялась вытекать кровавая вязкая жидкость. На щеке виднелись остатки вытекшего глаза и кусочки века. Если присмотреться, то можно было бы даже обнаружить несколько прилипших к водянистой массе (на желе! вот на что оно похоже - на желе!) темных коротких ресниц.

У мамы всегда были до ужаса короткие ресницы. Она вообще была, на самом деле, совсем некрасивой.

Уцелевший глаз бешено вращался в глазнице, явно не понимая, что происходит. Губы, вернее, то, что от них осталось, едва заметно подрагивали. Я протянула на удивление твердую руку вперед и легонько толкнула маму. Чуть покачнувшись, она грохнулась вниз с табуретки.

Вполне вероятно, папа ушел от нее еще и потому, что она была некрасивой.