Часть 32

    Я лежала на раскладушке. Понять это было несложно - в спину упирались жесткие пружины, почти не заглушаемые тонким дешевым матрасом. Предательское место для сна, если ты хочешь обмануть всех, кто находится рядом: мне уже не раз удавалось в этом убедиться - одно движение, и тебя поймают с поличным, поймут, что ты проснулся и готов к очередным пыткам. К очередным испытаниям.

    Я снова находилась в подвале у Эдуарда. По крайней мере, я была уверена в этом, уверена до такой степени, что меня вряд ли что-то могло разубедить. Мне даже показалось, что, если я сейчас перестану прислушиваться к последним остаткам разума и просто-напросто распахну глаза, все равно увижу грязные, обшарпанные, покрытые полумраком стены подвала, освещаемые только одиноко свисающей с потолка на оголенном проводе флуоресцентной лампочкой.

    Может, я никуда и не сбегала? Скорее всего, так оно и было - я все время находилась здесь, просто этот сон выдался слишком уж долгим. Вполне возможно, что я надоела Эдуарду, и он решил уехать, уехать навсегда, оставив меня медленно умирать в этом бетонном кубе, глухо запаянной коробке. Никто меня не услышит, и никто не придет мне на помощь, потому что у меня было множество шансов, но я по своей доброй воле упускала один за другим, надеясь, что их место займут другие.

    Мне хотелось пить. Жажда мучила все тело, едва ли не заставляя меня выгибаться, поднимая спину, чтобы хоть как-то избавиться от горячей, раздражающей горло боли. Внимание на жажду я обратила не сразу, только когда начала прислушиваться к собственному организму в поисках подсказки, а теперь пожалела, что вообще решила пойти таким путем. Нестерпимо хотелось сглотнуть, высунуть язык и облизать пересохшие губы, но я знала, что спящие не высовывают языка и не издают причмокивающих звуков.

    Интересно, в комнате кто-то есть? Если Эдуард действительно решил меня покинуть, то я могла перестать стесняться и разыгрывать цирк непонятно для кого - самое время встать, начать кричать, бить в стены, царапаться и умолять темноту о помощи или (на худой конец) о быстрой смерти. Каково это - умирать в полном одиночестве, зная, что тебе никто не поможет? Зная, что даже твой надзиратель ушел навсегда, и ты больше не сможешь беспечно расшвыриваться несъедобной пищей, которую он приносит, и воняющей дерьмом водой, которой ты имеешь право наслаждаться раз в день.

    «Ты не в подвале у Эдуарда», - послышался металлический голос. Он говорил тихо и слабо, будто бы робот, у которого кончалась подзарядка или нечто вроде того.

    «Ты умираешь?», - подумала я. Повторила про себя несколько раз эту мысль, просто и без всяких лишних вопросов о том, что это и с кем я вообще общаюсь - сама с собой или все-таки с призраком, по чистой случайности забредшим ко мне и потерявшимся у меня в голове.

    В конце концов, мой голос тоже был металлическим. В мозгу он отдавался эхом, лишенным тональности и выразительности, так, что не сразу можно было понять, кто из нас металлический голос, НЛО, чужак, а кто - владелец этого тела. Это как чтение книги про себя - ты вроде как молчишь, а вроде как проговариваешь каждое прочитанное слово и отчетливо слышишь отзвуки у себя в мозгу, причем не собственного голоса, а странного незнакомца, не имеющего ни возраста, ни пола. Этакий телефонный автоответчик, вживленный в человеческие организмы.

    «Да. Я давно умираю, если ты не заметила. Мы больше не нужны друг другу. Ты почти все узнала и больше не нуждаешься во мне».

    «И куда ты уйдешь?».

    Я чувствовала, как пальцы непроизвольно сжимаются, стискивают сползшую набок простынь, поджимают ее под себя, будто бы мало им улик, мало доказательств того, что я не сплю или уже готова проснуться.

    «Пожалуй, туда же, откуда пришел».

- ...в небытие! Да очистятся души Господни, как бы не были мы грешны, все отпустит нам Господь и да наступит великое всепрощение!

    Я вздрогнула и широко распахнула глаза - скорее, от неожиданности, чем от страха. Пальцы сжались окончательно, издав слабый скрежет по ткани, а ноги дернулись, словно бы ожидали, что им вот-вот будет отдана команда вскочить и бежать. Я все же не ожидала, что в помещении (будь то подвал Эдуарда или что-нибудь еще) кто-то есть, а если он и был, то в моем воображении явно не должен был раскрывать свое присутствие так явно.

    Послышались чьи-то шаги, и мне на живот упал какой-то темный предмет. Я инстинктивно сжалась, решив, что это нож или камень, который сейчас пропорет мне живот, вывернет наизнанку кожу и предъявит миру внутренности.

    Ноги болели. Мышцы по-прежнему были напряжены, но я прекрасно понимала, что даже если дам им того, чего они жаждут, у них все равно не выйдет ровным счетом ничего - я была слишком слаба, чтобы бегать.

- Вставай, соня, новый день, - раздался прямо над ухом голос мамы, и я, охнув, развернулась так резко, что едва не свалилась на пол, в последний момент сумев ухватиться за железные прутья раскладушки, на которой спала. 

    Вопреки всем ожиданиям, я находилась не в подвале дома Эдуарда. Я вообще не находилась в подвале - я была у себя дома, в месте, где прожила тринадцать с половиной лет. Просто было темно. Я подняла разбухшую ото сна голову и увидела, что обычно раздвинутые в сторону шторы на окнах были плотно задернуты, не давая пробраться в комнату ни единому лучику света. Единственным источником оставалась лишь старая настольная лампа, стоящая на отодвинутой в сторону тумбочке, за которой я обычно делала уроки, когда мама по выходным занимала стол. По-прежнему не понимая ничегошеньки из того, что произошло, я нахмурилась и притронулась ко лбу тыльной стороной ладони. Кожа была горячая и мокрая от пота.

    Напевая какую-то смутно знакомую мне песенку, мама поставила на табуретку только что принесенную тарелку и пододвинула стул поближе ко мне.

- Ешь, - как можно ласковее проворковала мама, и я впервые почувствовала в ее интонации фальшивые нотки. Что со мной приключилось? И, если я у себя дома, а не в тюрьме Эдуарда, то как я смогла добраться сюда?

    Память словно бы отрезали ножницами, искромсали на мелкие кусочки и оставили так, зная, что я все равно уже ничего не пойму. Автобус, Даша, псевдоленка с моим лицом, кассирша за прилавком кафетерия, протягивающая мне Эль Герл, чаепитие за маминым столом и звонкий, заразительный смех подруги, веселящейся над размерами моей любимой детской кружки, из которой я пила до сих пор...

- Что случилось? - с трудом выдавила я из себя и поморщилась от резанувшей горло боли. Я представляла, что мне будет больно говорить, но не думала, что до такой степени.

    Скрипнула раскладушка. Полностью проигнорировав мои слова, мама уселась на край моей постели и протянула руку, принявшись ласково поглаживать меня по спутанным, давно немытым волосам.

- Все хорошо, доченька. Мне пришлось это сделать, чтобы ты не убежала, но теперь ты точно не убежишь, я все предусмотрела. - Она кивнула в сторону тарелки с остывающей на ней яичницей. - Ешь, а то все простынет, а я же старалась, готовила. - В мамином голосе послышалась угроза, хотя я и не думала перечить ей, даже слова не успела сказать. - Кушай, а я пока тебе почитаю. Нашла у тебя очень интересные вещи. Такие любопытные, просто чудо.

    Тут мама хихикнула и прикрыла рот рукой, словно одиннадцатилетняя школьница, которую спросили, нравится ли ей кто-нибудь из мальчиков. Я почувствовала, как у меня по спине пробежал легкий холодок.

- Мама? Что происходит?

    Мать наклонилась и достала что-то из рюкзака, стоявшего у нее под ногами. Я нахмурилась и, из последних сил напрягши зрение, сумела рассмотреть обложку собственного дневника, заботливо уложенного ко мне в сумку Эдуардом. Она резко разогнулась и уставилась на меня, чуть склонив голову набок. От испуга я в очередной раз отпрянула в сторону и едва не упала. Наученная горьким опытом, я мертвой хваткой вцепилась в железные прутья и только благодаря ним во второй раз смогла не упасть.

    Не выпрямляя головы, мама склонилась надо мной так низко, что я ощущала на своей щеке ее дыхание, а наши носи находились в нескольких миллиметрах друг от друга.

- Я же просила тебя слушать и не отвлекаться, - прошептала она, и я ощутила, как на меня повеяло запахом чесночных гренок. Мама любила чесночные гренки и часто ела их, еще когда с нами еще был отец. Он постоянно смеялся над этой маминой привычкой и говорил, что это скорее ему пристало есть чеснок, и что он не будет ее целовать, пока она не почистит зубы. Если мама обижалась, то никогда не подавала виду.

    «До сегодняшнего дня, - вставил свои пять копеек металлический голос. - Уж поверь, больше она ничего не собирается скрывать - не обиду, ни досаду, ни злость, и скоро тебе придется испытать весь спектр мамочкиных эмоций на себе».

- Я же велела тебе есть, Олеся. Если ты не будешь есть, мне придется приступить к последнему испытанию прямо сейчас, и поверь, я вполне могу этого сделать, потому что и так уже дала тебе предостаточно отдыха.

    Я не сказала ни слова, в ужасе глядя на мать. В голове начало медленно проясняться, и я еще не поняла, что способствовало этому больше - ужас перед сложившейся ситуацией или изумление от того, как мама себя ведет. Сейчас я ее боялась. Господи Боже, я по-настоящему ее боялась. Мне было сложно сказать, что раньше я никогда не страшилась собственной матери, но те случаи были пустяками, из серии «а не то мама меня прибьет».

    Весь ужас был в том, что сейчас, глядя на маму, я сразу же поверила, что она может меня убить - быстро и окончательно.

    Я осторожно села на кровати, поджав ноющие от боли ноги под себя. Дрожащей рукой взяла с табуретки тарелку и ложку и заглянула вновь. Гречневая каша, украшенная справа кусочками спелой клубники. Я сглотнула слюну. Мне никогда не доводилось хвастаться большой любовью к кашам, как, наверное, и любому среднестатистическому подростку, но при виде гречки, наваленной горкой и едва не высовывающейся на постель, желудок сделал кульбит и едва не выпрыгнул изо рта. Только теперь я наконец-то поняла, до какой степени хотела есть. Не заставляя больше никого ждать, я поудобнее перехватила ложку дрожащими от волнения пальцами, зачерпнула целую и отправила в рот. Жевать приходилось так быстро, что я едва не давилась. Мама наблюдала за мной, сузив глаза, и я старалась не смотреть на нее слишком часто, чтобы уж точно не подавиться. Кусочки клубники, по которым еще стекали капельки сока, манили больше всего, но я старательно обходила их стороной, решив оставить самое сладкое напоследок. Весьма неразумное решение, учитывая, что я не знала о существовании этого самого «напоследок», однако мы уже проходили выше пункт про то, что жизнь меня ничему не научила.

    Мама заметно расслабилась и, откинувшись на спинку стула, наблюдала за тем, как я ем. На несколько минут в комнате воцарилось полное молчание, и я уже было решила, что ничего особенного не произошло, что мне показалось, что, учитывая мое состояние, любому могло показаться, и в этом нет ничего страшного и предрассудительного, что мне просто необходимо отдохнуть, как вдруг мама снова начала говорить.

- Я надеюсь, теперь ты будешь вести себя спокойнее. Я даже не знала, что мне с тобой делать, потому что ты никак не хотела отключаться. Во второй раз снотворное подействовало на тебя не так быстро, как в первый. Видимо, мне не стоило прибавлять, что это я тебя пытала, перед тем, как давать тебе таблетки. Хотя пытала - совершенно неправильное слово, потому что тебя никто не пытал. Я тебя лечила. Пыталась излечить, по крайней мере, и нам с тобой остался один-единственный шаг, который ты по непонятным мне причинам отказываешься делать.

    Ложка выпала из моих ослабевших пальцев и с тихим скрежетом упала в тарелку. На фоне маминого голоса звук все равно показался мне оглушающим. Крупинки гречки брызнули в разные стороны, и три маленьких темных шарика попали мне на грудь. Клубника так и осталась нетронутой, но мне враз перехотелось есть, даже ее. Тошнота поднялась из пищевода теплой волной, и мне пришлось с силой сжать зубы, чтобы удержать в себя только что съеденное. Мама вряд ли обрадуется, если опустевшая тарелка внезапно прямо перед ее носом наполнится обратно.

    Глядя на мои потуги, мама закинула ногу на ногу и, положив дневник себе на колени, принялась не отрываясь от моего лица поглаживать обложку.

- Знаешь, о чем я подумала, пока ты спала?

    Я отложила тарелку в сторону, прямо на одеяло, так, что она опасно нагнулась, и прижала обе ладони ко рту.

- Я подумала о том, что могла бы не заморачиваться так сильно. Я имею ввиду, изначально не заморачиваться. Можно было бы просто перерезать тебе сухожилия на ногах. Можно бы было даже потом заставить тебя встать и посмотреть, как ты будешь ходить, вернее, ползать, потому что с перерезанными сухожилиями ходить еще никому не удавалось. Ты бы ползала по всей комнате - прости, по всему подвалу, - и умоляла бы меня о помощи, умоляла бы себя убить, но все равно ничего бы не вышло. Ты не знаешь и доли того, что тебе нужно знать.

    На миг я оторвала ладони ото рта и встретилась с матерью взглядом. Мне было страшно. Очень страшно. Я не понимала, о чем она говорит и, признаться честно, вовсе не желала понимать. Я и так знала, что она была связана с домом Эдуарда, со мной, с самим Эдуардом. Даже если полицейские ничего и не подозревали, уж она-то вряд ли волновалась насчет того, где я могла попадать.

    «Маленькая красивая девочка, ставшая украшением всей коммуны».

- Это была ты, верно? - просипела я, с трудом побарывая тошноту, противника, силы которого и близко не были равными. - Все это время, вместо Эдуарда... Хотела задурить мне мозги, не знаю зачем и не знаю, как. Что же, у тебя получилось. Мама... мама, я твоя дочь... - я едва слышно всхлипнула. - Что происходит?

    Мать недовольно хмыкнула и раскрыла дневник где-то на середине.

- Ты уж, деточка, определись с тоном, потому что ни с матерями, ни с собственными убийцами так не разговаривают. Или твоя псевдоленка тебе про это не рассказала?

    Я почувствовала, что меня словно бы ударили под дых, разом выкачав весь остававшийся в легких, с трудом собранный там воздух. В глазах потемнело, живот скрутило невыносимой болью, и тошнота не преминула воспользоваться неожиданно открывшимся перед ней преимуществом.

    Меня вырвало себе же на колени. Я блевала долго и тяжело, ощущая, что при каждом новом спазме задыхаюсь все сильнее, но не успевая набрать новой партии воздуха. И без того разодранное горло возопило о помощи, наплевав на то, что его все равно никто не услышит. Когда крупные, еще даже не начавшие перевариваться комочки каши вышли из меня целиком, я начала блевать желтой, похожей на мочу, вонючей жидкостью. Когда ушла и она, остались только спазмы, заставлявшие меня в течение нескольких минут, показавшихся вечностью, сжимать и разжимать челюсти, как рыба, рукой ужасного любителя клише выброшенная на берег.

    По лбу стекала маленькая струйка пота. Подняв руку, я тыльной стороной запястья вытерла рот и посмотрела на мать. На ее лице не было ни ужаса, ни отвращения. Наоборот, она улыбалась, и от этой ее улыбки многострадальный желудок снова сжался в мучительном спазме, недоумевая вместе со мой о том, как мать может так беспечно наблюдать за страданиями собственного ребенка.

    «Неужели до тебя еще не дошло? - послышался металлический голос. Откуда-то совсем издалека, еще дальше, где, по моим представлениям, находились подкорки сознания. В какой-то чужой, неведомой стране, у которой непонятно почему установилась связь с моим мозгом. - Она не только наблюдала все это время. Это была она, Олеся. Она и только она. Ни Эдуард, ни старик, ни Даша. Это была она».

    Я с шумом сглотнула застрявший в горле комок, не обращая внимания на боль.

- Откуда ты знаешь про псевдоленку?

    Мама опустила обе ноги и вытянула их возле себя, так, что ступни скрылись под моей раскладушкой. Вытянув вперед руку, она погладила меня по голове, и я не смела отворачиваться до тех пор, пока ей не надоела эта процедура.

- Я расскажу тебе сказку на ночь, Олеся. Интересную, местами страшную, местами забавную. Ты поймешь все, наконец-таки поймешь, особенно если пообещаешь не перебивать. Когда-то давно мы с тобой вместе начали эту сказку, нам же вместе ее расхлебывать и, стоит признаться, пока мы обе держались молодцом. Теперь остался последний - и самый сложный этап. - Мама загадочно улыбнулась, так, что у меня сложилось впечатление, будто бы она обращается не ко мне, а к кому-то у нее в голове, что у нее есть свой металлический голос. - Готова?