Часть 31

- Олеся! - мама, побросав сумки, слабо вскрикнула и прижала меня к себе, да так крепко, что у меня едва не затрещали кости. Пришла моя очередь кричать - старые раны тут же дали о себе знать, и все тело вспыхнуло острой, обжигающей болью, словно бы меня внезапно поместили в котел с кипящей водой, как готовящуюся стать приправой к салату креветку.

- Прости, - мама моментально отпрянула от меня, но не стала выпускать из объятий, переместив руки мне на плечи. От нее странно пахло - будто бы она не мылась неделями, но сейчас мне, по сути, было плевать. Запах пота и грязного тела внушал скорее не отвращение, а страх перед тем, что маме довелось испытать. Кажется, именно в тот момент я впервые поняла, до какой степени любила ее - любила эту кожу, покрытую преждевременными морщинами, любила эти глаза с гусиными лапками у кончиков век, любила рот с опустившимися и застывшими внизу уголками. Колени подогнулись и, если бы не мамины руки, я упала бы прямо на пол у ее ног. Слишком много впечатлений на сегодня - в глазах у меня все еще стоял мой двойник, возвышающийся надо мной и говорящий в такт разъяренному грозовому небу.

- Мама... - наконец выдавила я из себя и почувствовала, как с этими словами слезы брызнули и полились по щекам, точно кто-то решил включить кран на полную мощность. Мы смотрели друг на друга и не могли оторвать взгляда. Я то и дело издавала непонятные булькающие звуки, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег, а мама просто смотрела на меня и не говорила ничего. От того места, к которому она прикасалась, по всему телу медленно разливалось тепло - говорят, мамины руки обладают целебными свойствами для дочерей, и только сейчас я поняла это по-настоящему.

- Мама, - еще раз повторила я. Помолчала и прибавила:

- Прости. Прости, прости меня, пожалуйста.

- За что, глупенькая? Ты ни в чем не виновата, ты не знала, что так получится, ты не могла знать, - мама качала головой, на ее губах играла мягкая полуулыбка. Она убрала левую руку с моего плеча и, прежде чем я успела разочароваться, принялась вытирать мне слезы тыльной стороной ладони.

- Не плачь, тебе совершенно незачем плакать, - приговаривала она, шепча мне на ухо и перебирая. Пряди моих волос, заправляя их за ухо, как делала в детстве.

    В детстве...

    Я вспомнила слова твари из своих видений и пошатнулась, в очередной раз устояв только благодаря маминым объятьям.

     «Маленькая красивая девочка, ставшая украшением всей коммуны. Тебя пытались научить. К тебе отношение было совсем другое, тебя любили и хотели, чтобы ты прозрела как можно скорее, но твоя мать не смогла выдержать этого и прервала твое лечение. Тебя увезли, и вы уже никогда больше не показывались в коммуне. Оборвали все связи и начали медленно и верно забывать».

    Я подняла дрожащую руку и перехватила мамину ладонь. Скользнула ниже и прикоснулась пальцами к ее запястью - легонько, потому что на большее была неспособна.

- Откуда ты знаешь, где я была?

- Что? - на лице мамы возникло непонимающее выражение. Рука, поглаживающая мои волосы, остановилась, и мама с меня перевела недоумевающий взгляд на собственное запястье, которое теперь было сжато моими пальцами. Бинты снова распутались, и их давно пора было поменять. Родительница впервые заметила мои руки. По ее лицу прошла тень.

- Что это? - она взяла мою кисть, бережно перехватила обеими руками и поднесла к глазам, рассматривая ее так, словно это было какое-то сокровище.

- Рука, - просто ответила я, прекрасно понимая, что мое остроумие сейчас было совершенно не к месту.

- Что это за бинты? - мама нахмурилась и слегка приоткрыла рот. Внезапно в голову пришла страшная мысль о том, что ее сейчас схватит удар, и с каждой последующей секундой эта мысль только крепла. Скажу ей, что случилось со мной на самом деле, и она, вздрогнув упадет замертво, не выдержав ужасающей правды. В воспаленном и гудящем мозгу возникла отчетливая картинка того, как она падает, как я кричу, наклоняюсь над ней, а она начинает биться в судорогах, и из ее рта выплескивается белая пена. Я тормошу ее, умоляю проснуться, потом бегу к телефону и на ходу вспоминаю, что его у нас нет - из-за неуплаты нам отключили городской еще два года назад, и с тех пор мы пользовались исключительно смартфонами. Моего телефона со мной больше нет, и я снова возвращаюсь к маме, сажусь на корточки и принимаюсь рыться у нее в карманах, отыскиваю ее старенький «ЭлДжи», над которым любила смеяться и который каждый раз тайно причинял мне боль, напоминая, что именно из-за меня и из-за трат на мое обучение и репетиторов мама не может купить себе новый. И вот, это барахло наконец решает мне отомстить, я не нахожу телефона или он отказывается разряжен, не давая мне иного выхода, как только наблюдать за бьющейся в конвульсиях матерью, за тем, как у нее закатываются глаза и останавливается сердце. Я не успею даже добежать до соседей - а если и успею, то все равно безрезультатно, потому что никого из них не окажется дома. Мне не останется ничего, как заставить себя наблюдать и уверяться, что все нормально, что это пройдет и что она откроет глаза, кото...

- Ты такая бледная, господи, Олеся, - мама отпустила мою руку и похлопала меня по щеке, испугавшись, что я грохнусь в обморок. - Потом расскажешь, милая, сейчас это абсолютно неважно. Пойдем... - мама рассеянно обернулась и бросила взгляд на оставшуюся валяться на полу сумку с продуктами. - Пойдем попьем чаю. Я как раз купила вкусненького. Лимонные пирожные, твои любимые. И яблочную пастилу. И мятную заварку. Ты же так это любишь.

    Я замерла, не зная, чего сказать. Мама была живой, живой и невредимой, но перед глазами у меня продолжала стоять страшная картина ее смерти.

    Я не подумала. Мне не следовало сюда приходить.

    С другой стороны, она наверняка догадывалась. Должна была. Я ведь отсутствовала столько дней... За это время можно было напридумывать чего угодно, особенно, если беда произошла с близким человеком. Я даже не представляла, о чем размышляла мама, куда, по ее мнению и по мнению полиции, я исчезла, но была почти уверена в том, что эти самые предположения смогли ее закалить и подготовить к реальности, к настоящей правде.

- Хорошо, я... я... - я так и не поняла, что сама же и имела в виду, только послушно направилась вслед за мамой, которая, сняв с плеч старую потрепанную джинсовую куртку, подхватила с пола авоськи и прошагала на кухню.

    Я села на свое привычное место за обеденным столом и тут же вцепилась пальцами в столешницу. Наклонила голову, борясь с нахлынувшей тошнотой и одновременно пытаясь не подавать виду, что мне плохо. Руки дрожали, а тошнота волнами поднималась откуда-то из низа живота, предательски заставляя меня сгибаться и крепко сжимать губы, чтобы не застонать.

    Мама, как ни в чем не бывало, ходила по кухне. Один за другим слышались звуки вскипающего чайника, ударяющей друг о друга посуды, разрываемой обертки из-под печенья. В голову пришла странная и не совсем уместная мысль: я начла гадать, хочу я, чтобы мама узнала о моем состоянии, или все-таки не хочу? По-хорошему, мне нужно к врачу. В больницу. В полицию. Нужно как можно скорее сообщить об Эдуарде, описать его подробный портрет, его лицо, навсегда запечатлевшееся на сетчатке глаз...

    Я вспомнила девушку, так похожую на Дашу, которую встретила, идя от метро.

    Мало ли в мире похожих девушек.

    «У нее была перевязана шея. Чтобы никто не увидел», - послышался металлический голос, и пальцы непроизвольно сжались еще сильнее. Старый и дышащий на ладан стол заскрипел. Слышать металлический голос здесь, дома, было совершенно по-другому. В присутствии Эдуарда, на улице, в лесу, на автозаправке, в автобусе - там я была даже рада всегда сопровождающему меня спутнику и иногда пыталась представить, что он - настоящий. Но здесь, сидя напротив мамы, вдыхая запах дома, в котором прожила тринадцать лет, надуманная правда стала казаться глупым вымыслом, о котором теперь со спокойной совестью можно забыть. Нужно забыть. Нужно вычеркнуть из жизни Эдуарда, существовал он или же нет, вычеркнуть Ленку, вычеркнуть призраков, которых я теперь якобы могла видеть. У меня случилось временное помешательство. Неизвестно, что я делала в это время. Неизвестно, что за тварь навещала меня во снах. Вполне возможно, так мое подсознание попыталось объяснить мне происходящее, чтобы я перестала зависеть от психа, похитившего меня прямо во дворе школы.

    Что, если я забуду все случившееся? Сделаю вид, будто бы ничего не произошло? Откуда шрамы? Не помню. Кто меня увез со школьной стоянки? Тоже не помню. Разве меня кто-то увозил? Да? Вы действительно так думаете? Считаете, что я вру? Что же, это полностью ваше право. Я всего-навсего маленькая тринадцатилетняя девочка, пережившая ад на земле и потом постаравшаяся его забыть. Я ничего не помню и поэтому ничего не скажу. Отпустите меня. Прекратите мучить. Вы не посмеете меня осуждать.

    Все это проносится у меня в голове за считаные секунды, за это время мама даже не успевает разложить по тарелкам печенье. Я вижу, как выхожу из полицейского участка, потом - из кабинета психиатра, затем - из управления. Вижу, как мы с мамой забираем документы из школы и переезжаем в другое место, на другой конец Москвы, где нас точно никто не найдет, где можно будет начать жизнь с чистого листа.

   Но потом я моргаю, и радужная картина сменяется менее приятной. Старик, больной шизофренией. Сидит в метро на скамейке напротив меня и смотрит по сторонам, ищет давно ушедшую от него жену. Даже не знает, где она - в мире живых, или как он, в мире мертвых. Даша. Девушка, умершая в процессе пыток. Многочисленные ролики в новостях, заголовки газет – «подросток, пропавший на несколько месяцев, вернулся домой. У девочки обнаружены многочисленные ножевые ранения. Она отказывается говорить». Так же отчетливо, как грязную и потертую столешницу перед собой, я вижу, что раз за разом сбрасываю телефон Ленки. Она хочет узнать, что произошло. Вижу, как мама качает головой и говорит, что на переезд нет и никогда не будет достаточно денег, даже в том случае, если мы продадим все, что у нас есть. Вижу, как порог нашей крошечной квартирки переступает мой отец, зажимая в руках мою старую куклу. Вижу темные фигуры, стоящие ночью у моей постели и мешающие спать. Вижу слендермена наяву и тварь то с Ленкиным, то с моим собственным лицом - в кошмарах. Вижу самое страшное, на что только способно воображение.

    Мне никогда не забыть. Что бы не случилось, я помечена. Господом Богом, Дьяволом или Эдуардом - я навсегда застряла в этом, как бы не кричала полицейским и мозгоправам, что я не больна.

    Мое состояние родительница все же заметила лишь тогда, когда принялась сервировать стол, обставляя его нашими старыми, побитыми чашками и блюдцами с лежащим там самым дешевым печеньем из "Пятерочки".

    В нашей маленькой семье всегда покупалось все только самое дешевое. Может, поэтому такой дешевой оказалась и моя жизнь.

- Ты нехорошо выглядишь. На, попей-ка, - мама пододвинула ко мне мою любимую старую кружку с Микки-Маусом, которая была со мной с самого детства. Иногда Ленка приходила к нам домой, и всегда смеялась, видя мою чашку, потому что она действительно была слишком маленькой и уже давно не подходила мне по размеру, разве что для позднего чаепития в обществе английской королевы - так, строя смешные гримасы, говорила Лена.

    «Нет, разумеется, со мной все хорошо, меня всего-навсего пытали, и я как раз задумалась о различных методах вырывания ногтей», - хотела съязвить я, но смолчала, вспомнив, как, только увидев маму, пообещала себе ее не пугать. Она не знает, что произошло. Может, она увидела, что на моем лице ни царапины, и решила, что я просто убежала на время. Пересмотрела американских сериалов и захотела устроить из собственной жизни этакий роуд-муви. Я не знала, что у мамы в голове, и хорошо бы было почаще напоминать себе об этом. Прошло слишком мало времени, катастрофически мало, а я уже готова заново с ней поссориться.

    Я протянула руку и, осторожно взяв кружку, чтобы не обжечься, поднесла ее к губам и сделала несколько глотков. На удивление, чай оказался совсем холодным, хотя чайник только что вскипел. Чуть теплая жидкость омыла пересохшее горло и ласковой волной спустилась вниз по пищеводу. Внезапно ощутив после этого жгучую жажду, я наклонила голову и осушила всю кружку в несколько глотков - сейчас она показалась мне особенно миниатюрной.

    Рука дрогнула. Тошнота вновь дала о себе знать, и на сей раз приступ оказался куда сильней, разом смывая душистую волну, оставленную чаем. Появилось ощущение, словно бы я продолжительное время жевала резину, а потом решила ее проглотить - одним единым куском.

- Детка, что с тобой? Ты чего? Тебе плохо? - мама положила руку мне на плечо, и от этого жеста мне стало еще хуже, словно бы вместо ладони единственного, как выяснилось, любимого и родного мне человека, на меня опустили гирю для спортсменов тяжеловесов. Я скособочилась еще сильнее, почувствовав, как мамины пальцы впиваются мне в кожу, а ногти даже сквозь толстую ткань кофты оставляют следы, как раз в том месте, где тело уже и так было раздражено от лямок рюкзака. Буквально пересилив себя, я подняла голову и встретилась с мамой взглядом. Сердце испуганно екнуло и забилось в груди, точно раненая птичка. Все внутренности разом охолодели. Сначала я даже не поняла, почему мамино лицо вызвало у меня такую реакцию. Для того, чтобы осознать это, мне понадобилось добрых несколько секунд, а когда я поняла, то, резко дёрнувшись, неосознанно взмахнула рукой, опрокидывая стоявшую рядом со мной уже мамину кружку с горячим чаем и проливая жидкость себе на ноги. Изо рта вырвалось тихое шипение - штаны тотчас же намокли, а на коленках будто бы развели костер. Горячая. У мамы чай был горячим. Я попробовала вскочить, но неумолимая рука продолжала меня удерживать. Я чувствовала, как в глазах начинает темнеть. Сознание медленно уплывало. Все вокруг разбилось на тысячу мелких осколков, заиграло разноцветными точками, слилось в один большой и непонятный сюрреалистический узор. Я вспомнила, где испытывала это чувство раньше. В доме Эдуарда, сжимая в руке бокал вина. Капли чая впитывались в ткань штанов, стекали по ногам и падали на пол с тихим хлюпом - кап-кап-кап.

    Силой заставив себя распахнуть разом отяжелевшие веки, я кинула на маму жалобный, вопросительный взгляд, в котором читался один-единственный вопрос. И мне было жизненно важно получить на него ответ прежде, чем я окончательно отрублюсь и упаду в объятья поджидающей меня твари из кошмаров, Даши, Эдуарда, того старика и лесного слендермена.

    «Почему?».

    На маминых обкусанных губах играла легкая полуулыбка. Она ласково смотрела на меня, и я наконец сумела признаться себе в том, что в ее лице так сильно меня задевало - точно такое же выражение лица было у Эдуарда, когда он заговаривал со мной об исцелении.

    «Почему?»

- Потому что это была я, - тихо произнесла мама и провела рукой по моим векам, закрывая мне глаза, как закрывали в фильмах и сериалах живые глаза трупам. - Ты уснешь, Олеся. Не бойся. Сейчас ты уснешь, а потом непременно проснешься. Почти все закончилось, Олеся.

    Кажется, последние слова она договаривала голосом Эдуарда. Хриплым, низким, словно бы ему в рот набили земли.

- Тебе надо поспать. Осталось только одно испытание, слышишь? Совсем скоро все кончится.