Часть 34

  Я встала и отряхнула руки, ставшие похожими на обрубки древесины - столько на них налипло крови, слизи, омерзительной серо-буро-коричневой смеси и еще бог знает чего. Пальцы по-прежнему крепко сжимали кухонный нож, которым я завершила начатое дело.

    Мама сама меня этому научила. Я имею в виду, тому, что все дела необходимо завершать. Но и основам того, как это делать, она, если задуматься, научила меня тоже.

   Я придумала все еще очень давно. Так же давно все организовала. Мне нужна была достоверность, и теперь я получила ее с лихвой.

   Вы когда-нибудь задумывались над тем, что будет, когда вы умрете? Марс - это рай, вот о чем уж точно не стоит забывать. Все это время играя в маленькую и ни в чем не повинную девочку, больше всего на свете я боялась вжиться в роль и забыть, с чего все на самом деле начиналось.

   А начиналось все очень-очень просто. Проще простого.

   Я начала слышать голоса.

   Неразборчивые, нечеткие, они звали меня, велели что-то делать, но я никак не могла разобрать их приказы, хотя и очень старалась. Мне было страшно, не скрою. Безумно страшно. Я думала, что схожу с ума, и никому не могла рассказать про свое сумасшествие. Проблемы с мозгом - это не простуда. Когда у человека начинается насморк, он покупает в аптеке таблетки и пьет их по расписанию, а если они не помогают и насморк плавно перетекает в менингит, то идет к врачу. От безумия же не существует ни врачей, ни таблеток. Мозгоправы не лечат, они прежде всего думают о том, как бы избавиться от нежелательного пациента, сделать так, чтобы он никого не покалечил и не убил.

   Если бы я во всем призналась на начальных стадиях, меня бы упекли в психушку и больше бы никогда не выпускали. Я бы по-прежнему слышала голоса, которые бы раздирали изнутри, но я утратила бы способность облегчать свои мучения, выполняя то, что от меня просят.

   Слишком много событий. Слишком много историй, решивших сплестись в одну и думая, что так будет лучше. Сейчас я бы ни за что не вспомнила тот момент, когда истории в моей голове зажили своими, отдельными от меня жизнями. Это просто произошло. Что-то щелкнуло - и все разом опрокинулось, поменялось, перевернулось с ног на голову, а, может быть, и наоборот - вновь обрело почву под ступнями.

   К Эдуарду меня привели голоса. Привели и велел сделать то, что я, в конечном счете, и сделала. Они говорили, что только так я обрету способность видеть, и, видит Бог, я сопротивлялась, я старалась найти другой выход, я пыталась им отказать, когда окончательно поняла, чего от меня просят. Так мое сознание и разделилось на две половины: часть - от маленькой несчастной девочки, мечтающей о принце на белом вольво, который бы забирал ее после школы на зависть всем одноклассника, отвозил в шикарный коттедж и поил бы вином; часть - от той сущности, в которую я со временем превратилась.

   Скажу больше - пытать его

   (слышать его крики)

   было одно удовольствие. Я поняла, насколько это прекрасно – слышать, чувствовать, видеть мучения другого человека. Наслаждаться этим и одновременно понимать, что с каждым новым надрезом, с каждым новым ударом, с каждым новым мучением невероятное, могущественное знание наполняет тебя изнутри и заставляет открыть глаза, увидеть то, что больше никому недоступно.

   Та часть, что была снаружи все это время, принимала лишь извращенную, подогнанную специально под нее точку зрения на происходящее. Она считала, что это мы - мы все - являемся жертвами, хотя на самом деле жертвой был тот, кто нас якобы медленно убивал. Та часть Олеси, что управляла ею полностью когда-то, с нашей помощью читала инструкцию по применению лекарства вверх тормашками, даже особо не задумываясь, что именно она потребляла. А между тем мы вершили за нее великое дело.

   Коммуна, родители, пришедшие в нее - все это было. Остальное было либо нашим фарсом для Олеси, либо ее же попытками растолковать самой себе ситуацию. Какая-то часть подсознания, еще подчиняющаяся ей, с помощью псевдоленок и прочих видений давала Олесе возможность разобраться во всем, что творилось на самом деле, но она упрямо не хотела замечать, казалось бы, очевидное - то, что она творила собственными руками - на радость нам. На презрение жалким остаткам, что еще от нее оставались.

    Отерев руки друг о друга и проведя ладонью от запястья до плеча, размазывая кровавый след, я медленно, в задумчивости пошагала в ванную и включила воду, вывернув старенький хлипкий кран на полную мощность. По-хорошему, надо было снять всю одежду и помыться, но я не могла заставить себя ждать, пока высохнут волосы и тело. Все равно я не собиралась прятаться от полиции - ей по любому никогда не удастся меня найти.

    Мы убили Эдуарда еще до машины, а потом сами довезли себя до ближайшей заправки. Сделали это быстро и незаметно, так, что никто не понял и, думаю, вряд ли когда-то поймет. Для чего, спросите, все это было? Как, спросите, мы вообще его нашли? Очень просто. Начало было официальным для каждой половины. Олеся просто шла по проезжей части, а не по тротуару, искала упавший и закатившийся куда-то брелок и очень не вовремя размышляла о том, что бывает после смерти. Эдуард ее спас и зачем-то решил продолжить знакомство, сам не понимая, что, кроме Олеси, нарвался на меня - ее темную половину, которая хотела помочь и обрести избавление, пусть даже никто и не собирался в это поверить.

   Родители Олеси убежали из коммуны сразу же после того, как им рассказали об их главной миссии, через которую рано или поздно проходят все новички - чтобы обрести способность видеть, недостаточно одной веры. Веры, как и других возвышенных чувств, о которых постоянно пишут в книжках и о которых постоянно снимают кино, никогда не бывает достаточно. Дело должна завершать жертва. Только жертва, которую человек принес, способна показать его преданность и желание служить избранному делу.

   А верят пусть грешники, попавшие на Страшный суд, как тому учит Библия. Пусть они верят и искренне надеются на настоящее избавление. Все равно оно никогда не наступит, потому что рай уже давно переполнен, а ад, как заметил один великий писатель, имени которого, как я была уверены, Олеся и слыхом не слыхивала - ад всегда пуст.

   Я выключила кран и пару секунд постояла, прикрыв глаза, наслаждаясь тишиной и одиночеством. Наверное, шли последние секунды, когда я была одинока. Скоро ушедший на какое-то небольшое время дар вернется с новой силой, нахлынет, как волна, накроет с головой, а когда сойдёт, то я окажусь среди сотен тысяч мертвецов, нашёптывающих мне на ухо свои секреты.

    Олесиным родителям предложили убить собственного ребенка. Убить на глазах у всех, четвертовать, выпотрошить, разорвать на части: ножку - туда, ручку - сюда, маленький и такой нежный животик - в дань богам, помогающим обретать способность видеть.

    Оба отказались. Отказались сразу же, еще до того, как им поступило официальное предложение, убежали так далеко, как только могли, и больше никогда не возвращались. Их видения не были настоящими, поэтому они и не испытывали особого желания их сохранить, а то, что они делали, было игрой, неосознанной попыткой разобраться в самих себе, избежать повседневных трудностей, которые их медленно душили и не оставляли другого выбора, кроме как познакомиться с чем-то, что для обычных людей навсегда остаётся под строжайшим запретом.

    Они оказались не способны на убийство, но всю оставшуюся жизнь убийство преследовало каждого из них, и Олесю

   (меня)

   в том числе.

   Я не знала, как все это началось, и, если бы меня кто-то спросил, точно бы не смогла ответить. Я просто встретила Эдуарда и поняла, что время пришло, и теперь передо мной стоит уже другой, мой собственных выбор, который родителям за меня сделать не под силу.

   А все-таки убивать оказалось просто и хорошо. Видения на время ослабли, но мне не было страшно, потому что я знала, что так бывает. Началось последнее испытание и последняя стадия. Я принесла Жертву, и теперь дар уже никуда от меня не уйдет.

   Зачем я убила женщину, когда-то бывшую моей матерью, вернее, матерью Олеси, чье тело теперь заняла ее другая, куда более совершенная и могущественная версия? Скорее всего, из мести. И для того, чтобы дорассказывать самой Олесе ее фальшивую историю. Теперь-то она должна понять, как все было на самом деле. До сего момента она свято верила, что мучения с ее стороны - и есть ключ, открывающий нужные врата, где Марс - это рай, не понимая, что в конечном итоге Марс оказался адом.

   Я не помнила этого точно, но вроде как с каждым последующим убийством дар должен становится сильнее. Я не знала, где сейчас находилась коммуна, но верила, что рано или поздно мне удастся ее отыскать.

    Удивятся ли ее члены, когда я найду их, и они увидят во мне маленькую девочку, родители которой когда-то давно отказались убивать? Скорей всего, тогда можно было разрешить все и иным способом. Убийство и жертва, которую убивают, мало зависят друг от друга. Мои мама и папа могли убить любого другого ребенка, просто это стоило бы им больших хлопот, потому что детей из коммуны не убивают. Я тоже родилась среди них, но мои родители не были ее членами, следовательно, это не считалось. Возможно, мой отец не был так категоричен. Возможно, их развод последовал как раз-таки по причине тех давних разногласий. Возможно, именно поэтому он не смог жить в нашей семье, а она, каждый раз глядя на меня, представляла, что было бы, если бы одним воскресным утором все закончилось немого по-другому.

   Стоя в коридоре, я бросила последний взгляд на распростертое в гостиной тело, от которого уже практически ничего не осталось. Я не понимала, что делала с ним, вернее, помнила не все, временами проваливаясь в темную пелену и разрешая Олесе занять свое место. В основном все делала она - по крайней мере, она, наклонившись, зубами выдрала матери ногти, и она же вспаривала ножом ей живот, чтобы зарыться руками (на которых не было ни единой царапины) в теплые, влажные внутренности.

   Я аккуратно, стараясь не слишком сильно шуметь, прикрыла за собой дверь и спустилась по лестнице вниз, по привычке задав в пустоту вопрос, когда уже в доме удосужатся сделать ремонт и выстроить дополнительно лифт. Несмотря на грустные мысли, у меня было хорошее настроение. Впереди оставалось всего ничего - и я могла бы навсегда забыть о том кошмаре, что пережила, и вернуть Олесю обратно, снова сделав ее полноправной хозяйкой собственного тела. Сейчас максимум, на который я была способна - это иногда давать ей немного воздуха, рассказывать, что нужно делать и зачем, показывать, как я это делаю, и давать ей попробовать, потому что зачастую она хотела пробовать. Правда, после того, как наигрывалась, она часто забывала и о своем опыте, и о своих впечатлениях.

   Раз за разом я рассказывала ей одну и ту же сказку. Говорила, что я - нечто вроде ее более ответственной и сильной половины, которая на время взяла контроль, чтобы привести жизнь обеих в нужное русло. Что все эти недели мне приходилось обманывать ее, потому что я не знала, как она отреагирует на правду. Что Эдуард мертв и его тело лежит сейчас в подвале его собственного дома. Что я сама доехала на машине до заправки и принялась разыгрывать весь последующий спектакль, боясь, что Олеся поймет произошедшее и даст отпор, заставив меня уйти. По правде говоря, Олеся могла заставить меня уйти в любую минуту, но вот об этом я как раз-таки старалась не напоминать. Когда будет нужно, я сама уйду, навсегда освободив ей дорогу, потому что не в моих интересах было ей мешать, потому что я - всего лишь кусочек ее подсознания, в отличие от остального мозга, слишком хорошо запомнивший ее раннее детство. Когда я доведу ее до коммуны, то исчезну. Она останется, а вместе с ней будут мама, Эдуард, Даша, тот старик из леса и все-все-все, кого она только захочет увидеть, потому что для таких, как она, грани между мертвыми и живыми не существует, а мертвые по ту сторону понимают все куда лучше, чем живые - по эту, потому что те никогда не разучивались видеть.

   Я понятия не имела, где Олеся училась, но ноги сами по интуиции вели меня к школе, к нужной школе, и я доверяла им, зная, что тело, выученное определенному набору механизмов, не подведет, и что сама Олеся тысячу раз поделывала путь, по которому я сейчас шла, на полном автомате, думая неизвестно, о чем, и точно так же позволяя ногам вести ее в нужном направлении.

   Я могла бы убить Олесиного отца, чтобы в коммуне она наконец-то обрела обоих родителей, но я не знала, как это сделать. Ни я, ни Олеся, не знали, где теперь жил наш отец. Даже мать не знала, и когда Олеся ее увидит, та все равно не расскажет. Кто-то может подумать, что отец оказался самым умным из всей их семьи и сразу же, как только смог, навсегда оборвал контакты, забыл все, что с ним произошло, и возвращался к прожитому разве что в самых темных ночных кошмарах, когда стражи с фигурами Слендермена напоминали ему о том, что он видел и какой обязан хранить секрет.

   Легко перепрыгнув через школьную ограду, я в одно мгновение пересекла школьный двор и забежала в предбанник. Прислонившись к стеклу лицом, так, что нос расплющился и стал похож на картошку, принялась высматривать в коридоре помещения пост охраны.

   Старенький пожилой охранник заметил меня раньше, чем я его, и открыл дверь, пропуская меня вперед. Я выпалила все, что хотела, на одном дыхании, не особо заботясь о правдоподобности собственных слов.

- Мама Лены Вишняковой попросила меня кое-что ей передать. У нее телефон в доме отключили, а еще у них маленький ребенок болеет, и она не может оставить его одного. Можно, пожалуйста, вас попросить позвать Лену? Восьмой «Г», правда, я не знаю, что у них сейчас...

   Охранник покряхтел и слез со своего поста. Подошел к висевшему рядом на стене школьному расписанию, отыскал номер класса и позвонил в нужный кабинет. Чудеса техники - сейчас в каждом кабинете стояло по новенькому телефону, привязанному к номеру класса.

   Я вытянула руки вперед и переплела пальцы между собой, так, как и подобает девочке-восьмикласснице, пришедшей в школу предупредить подругу, что ее ищет родительница. Все ногти были на месте, чуть покрасневшие, с кровью, застрявшей между пальцев, которую я не успела вычистить, но они были на месте. Мучителем все это время была я. И это Эдуард сейчас лежал без ногтей, с ранами в боку, со снятой на предплечье кожей и, наконец, с проломленным черепом. А со мной-то всегда все было в порядке - с нами все было порядке - именно это я обязана демонстрировать Олесе как можно чаще, чтобы она тоже поняла. Ей никогда ничего не угрожало. Мучитель, а не мучимый. Ад, а не рай.

   Послышались гулкие, отдающиеся в тихом школьном коридоре эхом шаги, и из-за угла показалась Ленка, встревоженная, лохматая и, кажется, уже находящаяся на полпути к тому, чтобы по-настоящему испугаться.

   Я тут же приложила палец к губам, как только увидела, что она раскрыла рот, собираясь было закричать.

- Пока никто не знает о том, что я вернулась. Никто не знает, где я была, и я хочу рассказать обо всем тебе первой, - прошептала я Лене на ухо, привлекая ее как можно ближе к себе и не обращая внимания на косые взгляды охранника. Дай сейчас волю Олесе, и та бы начала паниковать, что ее вот-вот обнаружат, узнают, что это она - пропавшая девочка, ставшая известной на весь район, про которую вот-вот снимут передачу в «Пусть говорят».

   Я чуть отстранилась от Лены, отмечая, насколько же точно Олеся выстроила образ псевдоленки. Насколько сильно они были похожи. Насколько сильно она не хотела открывать на правду глаза.

- Я хочу тебе кое-что показать, - прошептала я Лене и улыбнулась.

   Показать настоящий мир. И попробовать сделать так, чтобы на этот раз всю работу выполнила сама Олеся, не скрываясь за моей спиной, выполнив дело от начала и до конца, то есть взяв чистый скальпель в руки в начале и отложив грязный - в самом конце.

   Пора заканчивать представление.

   Улыбаясь, мы с Олесей протягиваем Лене наши руки.