Часть 28

    Скрючившись в три погибели, я стояла возле захлопнувшихся дверей автобуса и то и дело грозила грохнуться каждый раз, когда автобус проезжал особо ухабистую кочку или сворачивал с прямого пути, иногда зачем-то делая странные и непонятные зигзаги.

    Главное, чтобы водитель не был пьян. Однажды мы с Ленкой попали в такси, управляемое пьяным водителем. На самом деле, куда мы только с ней не попадали, но тот раз действительно был достаточно страшным. Мы возвращались с какой-то вечеринки у подруг, на дворе была ночь, и машина везла нас совсем не туда, куда было нужно. Я тогда едва не разревелась, но Ленка сама взяла все в руки и пригрозила вызвать полицию. Нас высадили у первого же попавшегося метро, но мы нисколько не возражали. Меня потом еще трясло несколько часов, и подруге пришлось провожать меня до самого дома.

    Водитель принялся кидать на меня многозначительные взгляды. Я непонимающе уставилась на него, ожидая, что он сейчас что-то мне скажет, но тот лишь неодобрительно помотал головой и отвернулся, видимо, не желая отвлекаться от дороги.

    Понадобилось добрых несколько секунд, чтобы меня осенило. Крепко сжав губы от натуги, я сбросила с плеч рюкзак и аккуратно поставила его себе на мыски кроссовок. Спина тотчас же отозвалась яростной болью. Руки дрожали и, пока расстегивала внешний кармашек сбоку, я тщетно пыталась их успокоить. В кармашке обычно хранилась мелочь, всякая косметика, гигиенические салфетки, прокладки и прочая лабудень, которую нужно носить всем девочкам, но желательно держать отдельно от основного наполнения сумки, особенно, если ты учишься в школе и на твое личное пространство могут посягнуть в любой момент.

    В кармашке ничего не оказалось. Ни денег, ни зеркальца, ни даже прокладок - совсем ничего. Обеими руками я развела ткань в стороны, чтобы посмотреть, не завалялось ли в самой глубине хотя бы десятирублёвой монетки, но там не было ничего, даже очистков от карандаша, которые я нередко туда бросала, на находя под рукой более пригодной урны.

    Я скрежетнула зубами от злости. Даже моя мать никогда не лазила в мою школьную сумку! А если и лазила, то уж точно не выкидывала оттуда деньги и салфетки. Вообще ничего не выкидывала! Какого хрена Эдуарду понадобилось...

    Не закрывая кармашка, я подняла голову и снова встретилась взглядом с водителем. Кажется, до него начало доходить, что он подобрал зайца. Я буквально на интуитивном уровне ощущала, что ехать мне оставалось недолго - сейчас его терпение лопнет, он остановится и высадит меня прямо на обочине, там, где уж точно больше не остановится ни единый автобус.

    Я вспомнила, что Эдуард дал мне денег. Вспомнила, куда он их положил. Водитель снова отвернулся, окончательно разочаровавшись во мне и потеряв всяческий интерес. Я выудила из кармана штанов четыре новеньких хрустящих пятитысячных бумажки. На мгновение от их вида у меня перехватило дух. Нет, мы с мамой никогда не бедствовали в полном смысле этого слова, да и Ленка мне часто помогала материально со всякими помадами или шмотьем, однако таких денег я не держала в руках ни разу в своей жизни. Забылась даже боль в спине от рюкзака и слабость во всем теле. Аккуратно запихав три купюры обратно в штаны, стараясь их не помять, я протянула оставшуюся водителю. Тот не обратил на меня никакого внимания.

    «Подожди до следующей остановки», - недовольно проворчал металлический голос, злясь, что ему приходится тратить силы на то, чтобы объяснять мне такие элементарные вещи.

    «Но ты же видел, как он на меня смотрел», - возразила я, на всякий случай прикусив нижнюю губу, чтобы снова не ляпнуть чего-нибудь в полный голос.

    «Да ведь ты же всем видом показывала, что у тебя с собой ни копейки».

    Я не стала отвечать. Мне не хотелось с ним пререкаться, потому что, во-первых, пререкаться с самой собой очень странно (я ведь решила, что голос принадлежит моему подсознанию), а во-вторых, мне не хотелось, чтобы он вдруг снова обиделся и внезапно исчез, оставив меня совсем одну в незнакомом месте. С ним мне было не так страшно, как бы странно это не звучало. По идее, все должно было быть наоборот. Я боялась вновь услышать Ленку, потому что не верила, что она была частью меня, но в то же время была рада металлическому голосу, который точно свидетельствовал о моем сумасшествии.   

    Получается, я куда охотнее соглашаюсь оказаться больной, чем умеющей разговаривать с привидениями.

    Автобус снова напоролся на какую-то кочку, и меня в очередной раз увело влево. Я больно ударилась боком о металлический поручень и прикусила язык, почувствовав во рту металлический привкус крови. Только сейчас я заметила, что в салоне, кроме меня, больше никого не было - автобус ехал совершенно пустой. На горизонтальных поручнях, проделанных над сиденьями, из стороны в сторону болтались кожаные держалки-удавки.

    Транспорт наконец остановился. Я обернулась к запыленному и покрытому грязными разводами окну (разводы я тоже почему-то заметила только что) и увидела одинокий столб, вбитый во всю ту же песочно-галечную поверхность на обочине. На чуть накренившимся знаке была нарисована маленькая машинка, больше похожая на вагон поезда, чем на автобус. Внизу кто-то нестираемой черной краской приписал «АВТОБУСЕАЯ ОСТАНОВКА». Видимо, не только мне был непонятен рисунок.

    Двери автобуса распахнулись, и водитель впервые с момента все поездки подал голос - низкий, хриплый и неприятный. Против воли я вспомнила нежный баритон Эдуарда, которым он рассказывал мне о своих нестандартных методах лечения и о том, что ни коем случае ни причинит мне вреда. Взгляд упал на еще больше размотавшийся бинт на мизинце.

    Я никогда не причиню тебе вреда.

    А то как же.

- Так, все, деточка, выметайся отсюда. Денег нет, билета нет, до чего молодежь доросла, нагло проехала со мной целую остановку,

    Я открыла было рот, но мужик даже не дал мне начать, резко мотнув головой в сторону растворившихся дверей.

- Все, выкатывайся.

    Тогда я молча протянула ему пятитысячную купюру. 

    Несколько мгновений он ошалело глазел на нее, будто бы вместо денег я предложила зажатого в кулаке таракана.

- И где я тебе столько сдачи наберу? Считаешь, я, что, банкомат? - мужик громко сглотнул и облизнул пересохшие губы. Моя рука заметно дрожала. Он наверняка видел это, но не торопился забирать у меня деньги.

    Лишь бы не узнал. Лишь бы не отвез в полицию. Пусть хоть все забирает, и остальные три тоже.

    Двери за моей спиной с лязгом захлопнулись, и автобус тронулся с места. Кряхтя, водитель перегнулся через руль и приоткрыл окошко, разделяющее его с салоном для пассажиров, посильней. Меня тут же обволокла удушливая пелена перегара и давно немытого человеческого тела.

    Деревья вновь, уже в который раз на моих глазах, начали постепенно, по мере того, как разгонялся автобус, сливаться в одно.

- Где деньги украла, колись давай. Неужели на заправке?

    Я машинально обернулась назад, глядя через весь салон в окна сзади, будто бы там еще мог виднеться кафетерий. Кажется, я была права в своих предположениях, и незадачливую шестнадцатилетнюю не сдавшую ЕГЭ кассиршу и вправду частенько обворовывали.

- Нет, это мои деньги.

    Они ведь по-настоящему были моими. Ну, или почти были. Во всяком случае, Эдуард отдал их мне сам, добровольно, так, что изначально я о них даже не знала. Что-что это, а уж точно не воровство.

- Тебе куда нужно?

    Уже во второй раз за день. Я глубоко вздохнула и пересказала водителю историю, которую чуть раньше услышала продавщица, включая легенду про ВДНХ.

    Услышав название станции метро, мужик удовлетворенно кивнул.

- Да, у меня даже остановка так и называется - не пропустишь, - на этих словах он неприятно гоготнул. – Значит, так. Сдачи у меня сейчас нет. Я довезу тебя до места, а там тебе придется разменять деньги в каком-нибудь киоске. Купишь себе карамельное яблоко, не знаю.

    Я молча смотрела на него, по-прежнему зажимая в одной руке купюру, а другой поддерживая стоящий на мысках кроссовок рюкзак.

- Так и будешь тут стоять? Грохнешься еще. Ты щуплая, и под низ турникета пролезешь. Иди сядь уже, глаза не мозоль. Откуда ты вообще такая взялась, как из концлагеря.

    Не дожидаясь, пока при упоминании концлагеря на глаза навернутся слезы, я быстро перелезла через турникет и уволокла за собой рюкзак, не поднимая. Села в самое отдаленное от водительского место и уставилась прямо перед собой, положив портфель на колени и обхватив его руками.

    О да, Эдуард был настоящим концлагерем. Вам такие и не снились.

    Я поерзала на оказавшемся неожиданно мягким сиденье, устраиваясь поудобнее. В голове снова возникла пустота. Мне физически было больно размышлять, я и так слишком много думала в последнее время. Больше всего на свете мне сейчас хотелось забыться - на как можно более длительный срок, а еще лучше - не просыпаться вечно. Тогда все проблемы рассосутся сами собой, и мне не надо будет дрожать от всепоглощающего страха, доводящего до омерзительного вниутреннего состояния и тошноты.

    Глубоко вздохнув и силой заставив шейные мышцы напрячься, я отвернула от окна ставшей похожей на кусок чугуна голову и расстегнула молнию рюкзака. Кусочек бинта попал под молнию, и несколько минут пришлось отвести на то, чтобы наконец как следует перевязать все пальцы.

    В рюкзаке лежало две тонкие тетради и два больших кожаных фотоальбома. Одна из тетрадей оказалась чуть помятым, но тем не менее находящимся в полном здравии моим дневником. Я вытащила другую тетрадку и, раскрыв, бегло пролистала страницы. Все было исписано мелким смутно знакомым бисерным почерком. Кажется, я видела его где-то раньше, но не могла вспомнить, где именно, как не старалась. Я отложила тетрадь в сторону и достала один из альбомов. Раскрыла на первой попавшейся странице и обнаружила, что и его уже видела раньше, в комнате с креслом-качалкой и словоохотливой шторой. Судорожно листая страницы, я отыскала черно-белую фотографию с мальчиком, похожим на Эдуарда, и, наклонившись, вперилась в нее взглядом. Он нисколько не изменился. Вернее будет сказать, фотография осталась прежней - лицо изображенного не успело мистическим образом измениться, как обычно происходило во всяких ужастиках.

    Я внимательнее вгляделась в лицо мальчика, похожего на Эдуарда, и зачем-то подумала о том, что случилось, если бы я встретила его таким, пятнадцатилетним подростком. Вряд ли бы он смог причинить мне боль. Судя по его рассказам, боль в те времена причиняли как раз-таки ему. Задумчиво прикусив нижнюю губу, я попыталась зайти с другого края. Что, если бы он был самым обычным мальчишкой, и мы бы, скажем, учились в одной школе? Снова тупик - он бы вряд ли обратил на меня внимание. В школьной среде я была достаточно популярной, но все же не настолько, чтобы встречаться с такими, как он. За ним бы девчонки толпами бегали - от шестого класса и чуть ли не до одиннадцатого.

    И о чем я только думаю? Послушал бы только кто-нибудь со стороны - сижу тут и пытаюсь представить встречу со своим мучителем в образе подростка. Обычно так фантазируют, пытаясь на месте ровесников представить маму и папу. Интересно, отец кинул бы меня и тогда?

    Сказал бы, что со мной скучно играть, и ушел бы в соседнюю песочницу.

    Я принялась медленно перелистывать страницы альбома, но вскоре устала от калейдоскопа черно-белых незнакомых лиц, тем более, мысли витали где-то очень далеко. Некоторые снимки были подписаны аккуратно выведенными карандашом печатными буквами, некоторые оставались безымянными. На каких-то кадрах подписи были сделаны бисерным почерком, смутно похожим на тот, каким была исписана тетрадь. Лица, лица, лица... Большинство оказались одеты в повседневную одежду, но проскальзывали снимки, на которых все были облачены в темные мантии с капюшонами. На последней странице альбома я обнаружила сложенную пополам фотографию. Ту самую, что когда-то давно (кажется, еще в прошлой жизни), косясь на неплотно запертую дверь и стараясь успокоить бешено бившееся в груди сердце, согнула и сунула за края юбки.

    Я раздраженно захлопнула альбом и запихала его обратно в рюкзак. Вместо него вытащила другой - не такой потрепанный на вид и в целом гораздо новее. Я раскрыла альбом на первой попавшейся странице и ощутила, как сердце пропустило удар и замерло.

    Ладони увлажнились от вмиг покрывшего кожу холодного пота, а дыхание участилось, и я впервые похвалила себя за то, что додумалась сесть подальше от водителя. В салоне внезапно катастрофически перестало хватать воздуха. Слишком больно. Слишком тесно. Схватившись дрожащей рукой за язычок на молнии кофты, я резко дернула его вниз, освобождая горло. Наклонила голову и прикрыла глаза, тщетно пытаясь справиться с нахлынувшим враз головокружением.

    Автобус в очередной раз угодил на какую-то особо выступающую кочку и едва ли не подпрыгнул, вздрогнув всем своим весящим не одну тонну железным телом. Я медленно сосчитала до десяти, и только потом решилась раскрыть глаза.

    Передо мной был распахнут альбом с моими собственными фотографиями. Моими и моей семьи. Я никогда не видела эти снимки раньше, но я в принципе не знала, что у нас дома хранились подобные вещи - мама не терпела фотографироваться и считала это занятие пустой тратой времени и денег. После ухода отца она изорвала в клочья все то немногое, что оставалось - их свадебные фотографии, снимки из путешествий, кадры, запечатлевшие то, как меня забирали из роддома. Счастливые, не обремененные никакими заботами лица. В какой-то степени я даже понимала мать - разве в реальной жизни такое бывает?

    Я почувствовала, как к горлу подступил комок тошноты, и поняла, что, если не перегнусь через сиденье, то обблюю весь альбом. В животе словно бы что-то надорвалось, потерялось и уже никак не могло найти дорогу обратно. Кажется, это был какой-то жизненно важный орган. Может быть, почка, не выдержав стресса, сорвалась со своего знакомого места и приняла весьма и весьма сумасбродное решение навестить пищевод.

    Я медленно перелистывала страницы альбома. Слезы текли по щекам и падали на бумагу с глухим, гротескным, почти что мультяшным «кап-кап».

    Большинство фотографий были сделаны, когда мне еще не исполнилось и четырех лет. Родители стояли, улыбаясь, по обе стороны от меня, и держались за руки. Все были закутаны в темные плащи, напоминающие мантии у волшебников - только шляпы не хватало. Даже меня закутали в какую-то черную тряпку и подкололи на плече на манер римских императоров - видимо, тряпку я то и дело норовила снять.

    Кончиками пальцев я легонько касалась родных лиц, обводя по контуру папино и поглаживая мамино, старательно обходя свое... и стоящего рядом Эдуарда, так же, как и остальные, улыбающегося в камеру и поддерживающего моего отца за плечи.