Часть 29

Я спрыгнула со ступеньки автобуса еще раньше, чем он остановился, а двери - открылись до конца. Сердце билось в груди как сумасшедшее, мне по-прежнему не хватало воздуха, и перед глазами мельтешили черные точки, как иногда бывает, когда слишком резко встаешь с дивана.

Водитель что-то кричал мне вслед, но у меня не было времени на то, чтобы покупать какое-то там карамельное яблоко и расплачиваться с ним остатками сдачи. Рюкзак больно давил на натертые плечи и подпрыгивал на каждом шагу. Автобус остановился всего в сотне метров от метро, и я бежала к нему, задыхаясь и одновременно моля бога, чтобы тот не дал мне споткнуться, потерять сознание и умереть прямо здесь, на этом чертовом ВДНХ, так и не предупредив маму о том, какая ей грозит опасность.

Я не узнала, кем Эдуард приходился нашей семье. Бегло пролистала тетрадь, исписанную бисерным почерком, но не нашла там ничего, кроме старых записей рецептов и каких-то бухгалтерских вычетов. У меня и времени-то особо не было, чтобы думать. На добрых полчаса фотографии Эдуарда, стоящего в обнимку с моими папой, вышвырнули меня из реальности, заставив забыться и тупо глазеть перед собой, не в силах переварить увиденное. Когда я очнулась и посмотрела за окно, никаких деревьев уже не было. Мы съехали с шоссе и выехали на другую дорогу, близкую к парку. Тогда я аккуратно, ватными, непослушными пальцами упаковала альбом обратно в рюкзак, закрыла молнию и подготовилась к выходу. В салоне к этому времени уже появилось пять или шесть человек. Все они сидели в отдалении от меня, видимо, решив, что я была бродяжкой или наркоманкой. Когда я выбегала из салона, какая-то старушка неодобрительно мотала головой мне вслед, будто бы считала, что это неведомым образом могло меня устыдить, заставить вернуться обратно и публично попросить у всех прощения за то, что растревожила своим внешним видом.

Кто-то резко и грубо схватил меня за руку, едва не вывернув локоть из сустава. От неожиданности я вскрикнула и, обернувшись, остановилась. Передо мной стоял водитель автобуса и, брызжа слюной, кричал мне что-то прямо в лицо, но из-за заложенных ушей я не слышала ни единого слова. Впрочем, слышать тут особо ничего было и не нужно, если учесть, что я решила не оплачивать проезд.

Теперь мужик, не отпуская моей руки, волок меня к стоящему неподалеку от нас газетному киоску.

Перед глазами стояла мама. Из-за какого-то идиота я сейчас теряла драгоценные мне секунды. А что, если все было подстроено изначально? Что, если Эдуард, допустим, был другом моих родителей, а потом они поссорились, или он обиделся из-за того, что они расстались? На фотографии Эдуард выглядел совсем молодым, но у него в принципе была особенность хорошо сохраняться. Что, если он решил отыграться на мне? Что, если сейчас, зная, что я поеду домой, он тоже отправился к моей маме, чтобы завершить начатое и убить сразу и меня, и ее? Что, если дома меня ждет не только мама, но и отец? Что, если Ленка все-таки рассказала обо всем полиции (а после сколького времени она обязана была рассказать)? Что, если мама поняла по описанию портрета, о ком идет речь? Она ведь знала его, и знала очень давно. Может быть, раньше он был частным гостем в нашей семье, просто я этого совершенно не помнила, потому что была совсем маленькой?

Возбужденный мозг не давал продохнуть и рисовал картины одна страшнее другой - вот я прихожу домой и вижу связанную маму, вижу отца, валяющегося в прихожей с перерезанным горлом, вижу трупы их обоих, вижу даже Ленку, вижу себя, вновь вернувшуюся в дом Эдуарда, обратно в тот подвал, в свою тюрьму, вернувшуюся по доброй воле, потому что иначе он убил бы моих родителей, он же хотел, чтобы я все делала с собственного согласия, чтобы он не принуждал меня лечиться, чтобы я додумывалась до всего сама, чтобы я...

- Деньги доставай! - меня грубо встряхнули, так, что все внутренности в животе перевернулись. Едкая вонь от перегара стала практически невыносимой, и я бы зажала нос, если бы только могла поднять руки, которые сковали, точно наручниками, завернули за спину и прижали к пояснице. Я подняла голову и встретилась взглядом с испуганной, ничего не понимающей пожилой женщиной за прилавком. В одной руке она держала журнал, а в другой сжимала мобильный телефон. Она растерянно переводила взгляд с меня на разъярённого водителя и обратно, явно недоумевая, что ей делать.

Только бы не узнали. Только бы не в полицию. Если я действительно находилась в розыске (а на меня были обязаны подать в розыск, пусть не родители, то хотя бы школа), то полицейским хватит одной доли секунды, чтобы меня опознать. Ну, может, чуть больше. То, как задерживают потерянных без вести и подозреваемых, я видела только по телевизору, но не думала, что показываемое на экране было далеко от истины. Меня привезут в участок как зайца, катающегося на автобусах без билета, снимут отпечатки пальцев, пробьют по базе, и уеду я уже не как девочка, облапошившая систему наземного транспорта, а как Демьянова Олеся Сергеевна, две тысячи второго года рождения, пропавшая месяц назад при странных обстоятельствах и не оставившая за собой ни следа.

- ...делает, отпустите девочку уже, в конце-то концов, вы что, с ума посходили, что ли?

- Она у меня билет не купила! Хотела проехать просто так! - мужик в очередной раз как следует меня встряхнул, и я, потихоньку возвращаясь к реальности, взмолилась, чтобы меня не вырвало.

Рано думать о родителях. Рано думать об Эдуарде. Рано думать о задержании. Перестань, перестань, перестань. Лишь бы сейчас добраться до метро. Лишь бы сесть в вагон и уехать. Лишь бы меня не вырвало.

- Пустите! - я выдернула из железной хватки водителя левую руку и сунула ее в карман. Ему ведь нельзя оставлять автобус без присмотра, нельзя ведь, верно? Может быть, он и вытащил ключи, но все равно, там ведь люди, они ждут, когда автобус поедет, а если его кто угонит? Разве водители автобусов вообще бегают за...

Я вытащила все же успевшую немного помяться пятитысячную купюру и протянула ее водителю.

- Забирайте всю! Только дайте мне уйти, это безумно важно, пожалуйста, пожалуйста!..

Женщина в киоске смотрела на нас широко раскрытыми от удивления глазами, явно не понимая, в чем дело. Наверно, ее тоже можно было понять - не каждый день тебе в лицо машут крупными деньгами тринадцатилетние девочки, на которых наваливаются сорокалетние, скорее всего, не бывающие часто трезвыми мужики.

Водитель выхватил у меня купюру из рук. Бумага больно полоснула по коже между большим и указательным пальцами.

- «Elle girl» дайте, - прорычал мужик. Не заставляя себя ждать, женщина быстро отложила в сторону телефон, вытащила с прилавка журнал и протянула его мужику. Я почувствовала, как тот наконец отпустил мои запястья.

- Не мне, а ей, - нехотя он ткнул меня пальцем в плечо. Кассирша послушно протянула журнал мне. Я забрала его скорее из жалости, чем из мысли, что он действительно был мне нужен. Вспомнила точно такой же «Elle Girl», которым, сидя на залитой солнцем поляне, обмахивалась псевдо-Ленка.

«Не это бы читать подрастающему поколению. Я в твоем возрасте читала совсем другое. И думала совершенно о другом».

Наверно, у водителя была дочка, примерно моего возраста. Наверно, он покупал ей этот журнал каждый месяц, или выдавал карманные деньги, и она сама его покупала.

На то, чтобы женщина отсчитала нужную суму, ушло добрых минуты три. В мгновение я с каким-то холодным равнодушием представила, что бы было, если нужных денег у нее не оказалось. Мужик потащил бы меня в соседний магазин? Повел бы к банкомату? Просто-напросто забрал бы все пять тысяч? Наплевал бы и ушел без ничего?

Закончив считать, кассирша мне протянула деньги.

На сей раз мужик забрал протягиваемое сам и уже в свою очередь отсчитал от получившейся суммы столько, сколько ему было нужно. Я молча смотрела на то, как бумажка достоинством в пятьдесят рублей и несколько блестящих на солнце монет скрываются в кармане его джинсов. Остальное он положил на журнал, который я, все еще не придя в себя, держала так, как мне его дали - горизонтально, будто бы это была какая-то подставка.

- В следующий раз отправишься прямиком к копам, и знаешь, у них за такое дело взимается бешеный штраф. Ой, как от мамки влетит, - прошептал мне на ухо водитель, последний раз обдал меня запахом пота и ушел. Пару секунд я стояла, тупо глядя перед собой, пока кассирша не принялась причитать, какие нынче козлы водят автобусы и какие глупые подростки в них разъезжают.

Резко развернувшись, я бросилась бежать к метро, крепко прижимая журнал к груди. Зажатые между ним и моим телом деньги норовили вот-вот выскочить и упасть на землю. Так как руки были заняты, расталкивать толпу, собравшуюся у дверей метро, приходилось головой. Я шла напролом, точно бык на корриде (спасибо за уроки выживания школьной раздевалке), пока не пробралась к автомату для покупки билетов. Больше никаких кассирш и никаких касс.

Руки дрожали, и засунуть купюру в денежный проем удалось только с третьей попытки. Я купила билет в один конец и, спустившись по эскалатору, села в вагон. Стараясь не смотреть по сторонам, уставилась себе под ноги. Рюкзак ужасно мешал, так как я не стала его снимать и села прямо с ним, но мне не хотелось вставать, чтобы ста стаскивать его и перекладывать себе на колени. Наверно, в какой-то степени я боялась, что снова залезу внутрь и вытащу фотоальбом. Примусь листать фотографии и вновь и вновь натыкаться на тот злосчастный снимок.

А ведь он был там не один. Другие я попросту не смотрела, но была уверена, что они были. Я знала, что на большее меня не хватит, и поэтому боялась. Сейчас моей целью было только одно - добраться до дома и предупредить маму. Заставить ее позвонить отцу. Сказать им обоим, в какой они опасности.

Порезанную ладонь ужасно саднило, несмотря на то, что крови не было, и это показалось мне забавным – я вроде как уже давно должна была привыкнуть к боли. Только сейчас я заметила, что журнал исчез из рук – видимо, остался лежать возле автоматов, где я покупала билетик. Сунула руку в карман штанов – и билет, и деньги лежали там, оттягивая ткань. В прошлой жизни я бы непременно подумала, какая это приятная тяжесть.

Мне плевать, что за дружба была у моих родителей с Эдуардом. Это было давно, и мы уже совсем не счастливая семья. Мы вообще уже не семья, а Эдуард теперь стал психом, и вполне может вспомнить о моих родных, если уже не вспомнил. Вполне может попытаться и их научить видеть.

«Но ведь ты же действительно научилась, - металлический голос звучал совсем тихо, словно бы находясь где-то на задворках моего сознания. На ум внезапно пришла мысль о том, что, возможно, голос и Эдуард были связаны. Что мое сумасшествие и Эдуард были связаны. Чем дальше я от него уезжаю, тем нормальнее становлюсь. - Ты видела призраков, Много призраков. Вспомни Дашу. У нее была сломана шея. Ты это видела, ты это знала, ты дотрагивалась до нее. Этого нельзя отрицать. Ты хочешь во всем разобраться, но при этом упрямо закрываешь глаза на вещи, которые тебе не нравятся».

- Да при чем здесь... - пробормотала я себе под нос и тут же испуганно огляделась по сторонам, но, к счастью, никто ничего не заметил. Вагон был полон до отказа - люди сидели, тесно прижавшись друг к другу, а те, кому не хватило места, стояли, нависнув на поручни и с надеждой поглядывая на всех, кто по каким-то причинам шевелился - не собираются ли они, часом, вставать.

Я вновь опустила голову, но металлический голос достиг своей цели, и мозг снова погрузился в неприятные, болезненные воспоминания. Вот я выбегаю в темный, освещаемый только слабыми лучами луны ночной лес и вижу длинную, вытянутую, непропорциональную фигуру, темного слендермена, наблюдающего за мной из-за стволов. Вот я вижу за окном старика и думаю, что наконец-таки нашла помощь. Вылетаю ему навстречу и умоляю о побеге, а тот добродушно улыбается Эдуарду, стоящему за моей спиной. Вот Эдуард, уложив меня на постель, мягко шепчет, что тот человек болен шизофренией, что его жена давно умерла и что он не собирается ее отпускать, ни наяву, ни даже в мире сновидений. Вот я встаю, иду на ощупь по подвалу, дотрагиваюсь рукой до Дашиного плеча, приобнимаю ее и утешаю. Вдыхаю запах гнили и отчаянно пытаюсь убедить себя в том, что живые люди тоже могут так пахнуть. Вот я выхожу из своей темницы, сжимая руку Эдуарда, и слышу гремящего в ушах Вагнера - мою самую нелюбимую композицию, раздирающие мозг величественные ноты. Вот мы выходим в гостиную, и я вижу людей - целую толпу, собравшуюся посмотреть на мою инициацию, на мое преображение, на меня. Давно мертвых, истерзанных, неживых.

Такое невозможно объяснить, и в такое невозможно поверить. Я видела привидений, и у меня было только два варианта - согласиться с этим или признать себя сумасшедшей.

Эдуард сказал, что это лечение. Что он хочет исцелить меня, потому что, увидев впервые, разглядел во мне потенциал и не захотел давать мне жить в полной слепоте. Он пообещал, что заставит меня открыть глаза, и ему удалось это сделать. Сказал, что это ради моего же блага, что раньше так умели все, а потом постепенно разучились это делать.

Только чем это хорошо? Чего замечательного в том, чтобы жить среди мертвых? Может, ты хочешь этого, если у тебя кто-то умер, и тебе больше незачем жить, твоя печаль так велика, что ты мечтаешь с этим «кем-то» воссоединиться, но ведь я-то не такая. Мне гораздо лучше жилось среди своих сверстников, среди подходящих моему возрасту проблем, без всяких там мучений и призраков.

Но при этом я ощущала, как что-то непоправимо меняется внутри меня, деформализируется, искажается, исчезает. Что бы не произошло, я с уверенностью могла сказать, что от той меня, до встречи с Эдуардом, и меня на настоящий момент, отделяют световые годы, если не десятилетия. Все изменилось, и уже никогда не станет прежним, как бы мне этого не хотелось. Да и хотелось ли?

Я не знала. И это пугало. До дрожи. До ускоряющегося, а затем внезапно останавливающего биения сердца.

Вагон мерно покачивался, убаюкивая меня и заставляя отвлечься от безумных, мучительных мыслей. Все смешалось в один большой ком, и я понимала, что еще немного - и мне уже будет не остановиться, я стану думать-думать-думать, пока окончательно не поседею от страха, тревоги и сомнений, и пока окончательно не сойду с ума.

На меня кто-то смотрел. Я чувствовала на себе чей-то пристальный взгляд, и машинально подняла голову. Моргнула несколько раз, ожидая, что видение исчезнет, но оно не исчезло.

Напротив меня сидел старик. Тот самый, в той же самой одежде, с той же самой корзиной, в которой виднелась горка лисичек. Он пристально смотрел на меня, не отрываясь, и чуть улыбался одними кончиками губ. У глаз собрались ниточки морщин, образовывая «гусиные лапки». В седой бороде застрял засохший листик с какого-то дерева, похожего на березу.

Мы ехали, глядя друг на друга. В голове было пусто. Я не стала утруждать себя рассуждениями о том, откуда он взялся, сил не хватало даже на то, чтоб попытаться логически обосновать его появления.

Мне было все равно, так как, если разум молчал, то сердцем я с каждой секундой все больше и больше убеждалась в том, что мозг и нарушения в нем здесь ни при чем, и старик - вовсе не часть меня самой, а что-то постороннее. Он здесь не потому, что я больна и вижу галлюцинации, а потому, что это ему так захотелось.

Значит, он тоже был мертвым. Значит, уже тогда я могла видеть. Эдуард запер меня в подвале не просто так. Это был первый этап - до подвала, а после уже начался второй. Это как с лекарствами. С уколами, вернее. Тебе сначала колют небольшую дозу и смотрят, что произойдет, как твой организм на это отреагирует. Потом, если все хорошо, тебе прописывают полный курс и полную дозу. Перед глазами все было мутным, но я не могла понять, из-за чего: то ли видеть не давали слезы, то ли у меня испортилось зрение. Говорят, иногда оно портится только из-за того, что ты видишь то, чего не желаешь видеть. Наука такая. Психосоматика.

Старик вышел на Свиблово. С чего изначально я взяла, что он был реальным? Что он был живым? Если бы он бы живым, Эдуард был вряд ли узнал, что он болен.

Уходя, старик даже не обернулся, чтобы на меня посмотреть, и я поняла, что он с самого начала меня не видел. Я для него ничего не значила. Он искал не меня, а свою жену. Даже оказавшись в потустороннем мире, он не мог ее найти, и это стало его главной задачей. Они не могли встретиться, и старик искал ее везде, где только мог. Вполне возможно, что его жена еще была живая.

Я вышла на Бабушкинской и, полной грудью вдохнув свежего воздуха, быстрым шагом направилась в сторону своего дома. Я по-прежнему боялась за родителей, но теперь верила, что Эдуард не причинит им вреда. Он не был психом. Если он псих, то тогда я - настоящая сумасшедшая, и других вариантов быть не может.

Настроение меняется слишком быстро. Мысли меняются слишком быстро. Ползут, ползут, а потом оказывается – совершенно в противоположную ожидаемой сторону.

Когда я проходила мимо своей школы (непривычно тихой и пустой, сейчас в самом разгаре шли уроки, и вокруг здания не было ни одного опоздавшего ученика) я заметила, что на улице стало куда больше народу.

Чтобы начать видеть, недостаточно одного лечения. Сначала надо принять то, что ты наконец исцелился. А потом надо захотеть.

Мимо меня прошла девушка, необыкновенно похожая на Дашу. Она брела, уткнувшись в мобильный телефон, а ее шея была туго обмотана большим красным шарфом, концы которого развевались на ветру.

Вопрос: мы живем среди мёртвых, или мертвые живут среди нас?

Теперь я надеялась застать Эдуарда у нас дома, потому что изменила свое решение, и хотела узнать как можно больше, наконец-таки прозреть окончательно и получить ответы на все свои вопросы.

Не отдавая себе отчета, что считала собственные шаги, я с быстрой поступи перешла на бег. Только бы я успела.