Глава 25

Небо затянулось серыми тучами, и уже начинал накрапывать дождь. Для Лондона такая погода была привычной, но в последнее время с приближением непогоды меня охватывала странная тревога. Каждый раскат грома казался предвестником чего-то зловещего, а вспышка молнии будто должна была выхватить из темноты нечто ужасное.

Я сразу заметила Смита во дворе часовни. Он сидел на скамейке, наклонившись вперёд, слегка склонив голову и устремив взгляд в пустоту.

— Неужели вам нельзя входить в церковь? — спросила я.

Он ухмыльнулся и, даже не взглянув на меня, спокойно ответил:

— Я слишком древний, чтобы церковь могла мне что-то запретить.

Расправив плечи, Смит легко откинулся на спинку скамейки и устроился поудобнее, глубоко вдохнув свежий, предгрозовый воздух. Он казался обычным человеком, что наслаждался моментом затишья, которое бывает только перед бурей.

— Так и будешь стоять там? — наконец спросил меня Смит. На этот раз я не дрогнула, хотя волосы под шапкой невольно зашевелились.

— Я честно не понимаю, чего вы от меня хотите, — призналась я. В голосе не было ни упрёка, ни претензии, я действительно была в растерянности. Но Смит всё равно досадливо поморщился:

— Не помнишь, — поправил он, легонько постучав набалдашником трости по скамейке рядом. — Смерть стирает память о прошлых жизнях. Иначе люди помнили бы все свои воплощения. И, — он сделал паузу, его лицо растянулось в почти хищной улыбке, когда он повернулся ко мне, севшей рядом, — Сошли бы с ума, — он коснулся моего лба пальцем и тихо рассмеялся.

На этот раз он был в перчатках, и я почти не ощутила тот могильный холод, что исходил от его тела.

— Душам не дано запоминать свой бестелесный опыт. Так же, как не дано помнить свои сны. Физическая оболочка слишком слаба, чтобы выдержать все эти знания. Мозг может взорваться, буквально, — размышлял он. — Но весь этот опыт, вся мудрость, ответы на все вопросы, которые вы когда-либо задавали, — они никуда не исчезают, они хранятся в душе. И оказавшись по ту сторону, вне жизни, вы всё вспомните, — он внимательно посмотрел на меня, — и поймёте.

— Значит, чтобы получить ответы, мне нужно умереть? — робко спросила я.

Смит рассмеялся, словно я сказала что-то совершенно абсурдное.

— Зачем сразу так фатально? Разве я дал тебе второй шанс для этого? — он нахмурился и покачал головой.

— Так я умерла на выпускном? Вы меня воскресили?

— Нет, так я не умею. Я всё-таки смерть, — он подмигнул мне и лукаво улыбнулся, ожидая, что я оценю шутку, но выдавить даже подобие улыбки не получилось. Холод сковал каждую мышцу, и даже мелкий дождь казался горячим. Смит же будто находился под невидимым куполом — непогода обходила его стороной.

— Как ты думаешь, почему люди вообще умирают? — после недолгого молчания спросил он.

— Такова жизнь… — неуверенно ответила я.

— Но зачем? Почему люди не живут вечно?

— Чтобы не было перенаселения. Я не знаю, — пожала я плечами, не понимая, к чему этот разговор. Но когда бог смерти хочет поделиться мудростью или прочитать мораль, наверное, положено слушать. — Может, жить вечно просто невыносимо.

— Почему тогда гибнут молодые, совсем юные? — настойчиво продолжал он.

— Бог так решил? — предположила я. — Может, это карма? Может, они что-то сделали не так в прошлой жизни? Или в этой, и их настигла кара небесная…

Будто разочарованный моими ответами, он покачал головой и указал на часовню.

— Сегодня молния ударит в этот шпиль, часовня загорится. Погибнет священник — совсем молодой. В отличие от многих, почти безгрешный. И в этой, и в других своих жизнях он не сделал ничего настолько ужасного, чтобы сгореть заживо. Что это, по-твоему? Гнев Господний? — небрежно спросил он.

— Громоотвод, — пожала я плечами. — И дерево. Стоило строить её из камня.

— Именно, — просиял Смит. — Если Лондонский пожар 1666 года чему-то и научил, так это тому, что деревянные дома быстро сгорают, особенно если стоят близко друг к другу. Точно так же, как Техас научен горьким опытом бесчисленных ураганов, что деревянные дома, напротив, безопаснее, когда смерть сносит всё на своём пути. Люди умирают, чтобы учиться, — он повернулся ко мне. — Так что бог тут ни при чём. Нет никакого гнева или кары. Бог ничего для вас не делает, — произнёс он почти с брезгливостью. — Но есть дар смерти. Мой дар, — вздохнул он и поучительно добавил: — А заживо горят либо самые чёрные грешники, либо мученики.

Сказав это, Смит поднялся на ноги и подал мне руку. Я опасливо приняла её, встав следом. Решительным жестом переложив мою руку на сгиб своего локтя, он неторопливо двинулся вглубь сквера, увлекая меня за собой.

— Я позволю этой церкви сгореть, чтобы люди чему-то научились. Страх перед смертью — это нормально. Он вдыхает в них жизнь. Он вдохновляет их жить, — назидательно продолжал он. Его трость мягко стучала о брусчатку с каждым шагом, оказывая на меня почти гипнотический эффект. Тук, тук, тук… в такт крови, что стучала в висках.

Неужели всё, что сейчас происходит, правда? Я прогуливаюсь в сквере рука об руку с богом смерти? Однажды, мой преподаватель пригласил меня выпить кофе, после того как мы засиделась, обсуждая мою курсовую работу по консультативной психологии. Тогда я, а мне было едва ли девятнадцать, чуть с ума не сошла от счастья. Меня, как настоящую леди, сопровождал уважаемый взрослый мужчина! Профессору Кейну было около сорока, на его висках только начала появляться седина, он носил твидовый пиджак с джинсами, презирал галстуки и всегда расстёгивал ворот своей рубашки. Будь у него усы, он был бы вылитый Том Селлек. Стоит ли говорить, что посещаемость его лекций и семинаров женской половиной курса была стопроцентной? Заиметь его в качестве научного руководителя было мечтой многих. Однако он сам выбирал себе студентов, опираясь на только ему известные критерии, среди которых, безусловно, присутствовала и текущая успеваемость. Можно представить, как меня распирало от гордости, когда я увидела свое имя в его списке. И будто этого мне было мало, он пригласил меня на неформальную встречу - выпить кофе. Ничего особенного в этом не было: со старшими курсами он и вовсе ходил в паб. Да и кофейня находилась в нашем кампусе, но мне тогда казалось, что все вокруг с завистью и восхищением провожают нас взглядами. Я чувствовала себя особенной, избранной.

Сейчас, здесь, в этом сквере, кроме нас – меня и смерти – никого больше не было. Я не была юной студенткой, мы выглядели ровесниками, хотя сегодня между нами ощущалась значительная социальная разница - я была одета как бездомная, ну или как хипстер. И всё же, я испытала нечто похожее на то, что я чувствовала, когда шла под руку с профессором Кейном. Тот же трепет в груди, тот же туман в голове и ощущение одновременно своей важности и ничтожности рядом с таким…человеком? Вот только я больше не ощущала себя избранной, а скорее проклятой.

Я шла рядом, но казалось была под водой. Пока сидела, всё было терпимым, но теперь всё вдруг стало размытым, гудящим и давящим. Надеюсь, я не потеряю сознание. Я крепче взялась за руку Смита, почти впившись пальцами в мягкий кашемировый рукав его пальто.

— И ты всё ещё боишься, — он остановился и внимательно посмотрел мне в лицо. Его взгляд был одновременно строгим и глубоким. — Но меня бояться не стоит, Лучия. Мёртвые не боятся смерти, так ведь?

— Мёртвые не ходят по улицам.

— Ну это пока, — ухмыльнулся он и двинулся дальше. — Что касается тебя, то да, ты можешь дышать, да и сердце твоё всё ещё бьётся. Я просто придержал твою смерть. На время. Чтобы ты могла выполнить то, о чём мы условились.

— Какое условие?

— Ах да, ты ведь не помнишь, — насмешливо хмыкнул он. — Но мы что-нибудь придумаем, чтобы освежить твою память. Постепенно. Не всё сразу. Иначе, сама знаешь, что будет, — он приподнял руку с тростью на уровень своей головы и оттопырил два пальца, изобразив взрыв мозга. — Но всё же придётся поспешить. У нас нет времени ждать, пока завеса падёт и Сумерки заставят тебя вспомнить всё разом. Нам ещё многое предстоит сделать до конца вашего мира.

— Что? Будет конец света?!

Он вскинул брови, удивлённо посмотрев на меня.

— Ты и этого не помнишь? Думал, такое забыть невозможно, — он сделал паузу, потом кивком указал на небо и, слегка растягивая слова, сказал: — Как я и сказал, нет ни гнева Господнего, ни Его любви. Человечество опостылело Богу. Ваш Бог решил вас уничтожить. Это если кратко.

Я отступила в сторону. Каждое его слово словно срезало пласт снега и обрушивало на меня лавину информации. Голова раскалывалась, кровь пульсировала в висках, а гул заглушал всё вокруг. Облик Смита расплывался, растворяясь в дымке. Я ощущала только то, как крепко он держит меня под руку, не давая упасть.

Где-то совсем рядом прогремел раскат грома. По крышам и навесам забарабанил дождь. Капли выбивали странную дробь — какой-то узнаваемый ритм. И когда я услышала в нём мелодию Blue Monday, было уже слишком поздно. Я снова оказалась в спортзале.

— Один, — сорвалось с моего языка, прежде чем я успела осознать себя.

***

То, что забыли мои друзья, я помнила в жутких подробностях. Как, словно загробный судья, решала, кому жить, а кому умереть. На одной чаше весов - Брайан, на другой - какой-то рыжий парень, чьего имени я даже не помнила. Мой выбор очевиден, и - бам! - дробь разносит его рыжую голову. Затем Молли и девочка, которую я вижу впервые. На выбор у меня уходит меньше секунды. Я не хочу и не могу слушать, как они рыдают и молят меня - меня, не убийцу, - о пощаде.

Поэтому это продолжалось недолго. Стрелок отбирает людей быстро, а потом заставляет меня считать трупы вслух.

«Девять, десять, одиннадцать...»

Стрелок знает моих друзей. Он знает обо мне всё. Он делает это намеренно. Это не просто отбор - это изощренное, садистское представление, где я играю главную роль. И ему становится скучно, ему вдруг хочется больше драмы.

Убийца велит Мэган и Дэвиду встать в центр, и внутри меня всё мгновенно превращается в ледяной ком. Скручивается в тугой, болезненный узел, словно в живот ударили со всей силы. Дышать становится трудно. Сквозь вату в ушах я слышу, как воет, нет, скорее, скулит Мэган. Ей либо слишком страшно, либо у нее просто не осталось сил - я не знаю. Она мечется взглядом между мной и Дэйвом. Тот стал белее снега. Я вижу, как дрожат его руки; он боится смотреть на меня, но все же смотрит и едва заметно кивает, словно говоря, что готов. Он просто пытается упростить мне задачу. Мэг что-то кричит мне, потом своему парню. И ничего - стрелку. В этот момент я понимаю: в глазах всех этих людей убийца - именно я. Беспощадный вершитель судеб, отбирающий людей в соответствии со своими симпатиями. Худшее злоупотребление положением, какое только можно вообразить.

Стрелок продумал всё до мелочей. В его изощрённой пьесе это - почти кульминация. Он ждет, но я не знаю своей реплики. Я знаю только, что Мэг возненавидит меня. Она никогда не простит этого. У меня нет выбора, но для неё это не будет иметь никакого значения. А простит ли меня хоть кто-нибудь?

Поэтому я прошу убить меня вместо кого-либо из них. Я не смотрю на друзей, мои глаза прикованы к убийце, но я едва его вижу. Всё расплывается в пелене слез. Он качает головой, и я чувствую, как моё сердце обрывается вместе с выстрелом.

Дэйв кричит и падает на пол. Я вижу, как Мэг бросается к нему. У него прострелена нога, но он жив. Мэган рыдает теперь в голос, обнимая Дэвида, а я только и думаю о том, что лучше бы ей помолчать и не раздражать того, кто держит ружье. Она плачет так громко, что это начинает бесить даже меня.

Но стрелку это, похоже, нравится. Почему-то мне кажется, что уголки его губ приподнимаются в ехидной усмешке. Он делает приглашающий жест в сторону столов, расставленных вдоль стен. Под ними забились все, кто был на балу и не успел сбежать. Он одобрительно кивает. Мне нужно выбрать двенадцатого.

На долю секунды я сталкиваюсь с затравленным взглядом Даниэля и не решаюсь. Зря. Выбираю наугад, но Дэн всё равно успевает что-то выкрикнуть, проклясть меня. Я не слышу его - давно оглохла от выстрелов.

Убийца выдёргивает из-под стола какую-то девчонку. Может быть, я её даже знаю, но стараюсь не смотреть. Не запоминать. Он тащит её за волосы, она бешено извивается, брыкается, словно готова сорвать себе скальп, лишь бы вырваться. Зачем-то стрелку важно, чтобы казнь состоялась в центре зала, как можно ближе ко мне. Дотащив до середины, он отпускает её волосы, и она, рыдая, тут же пытается отползти. Безуспешно. Я вздрагиваю от выстрела, и боковым зрением вижу, как на стрелка бросается кто-то. Ричард. Парень с параллели. Его все знают - у него сестра-близнец. Кажется, Роми. Его воинственный крик обрывается, когда дробь разрывает шею и челюсть. Он падает как подкошенный, а убийца, опустив ружье, снова смотрит на меня.

"Тринадцать" - произношу я одними губами, заставляя себя посмотреть на лицо двенадцатой жертвы. Вот чёрт. Сестра Ричарда. Твою ж мать...

Кажется, каждый в этом зале клеймит меня взглядом. Меня тошнит, я зажимаю рот руками, но от них пахнет кровью, и становится только хуже. Я словно только что вынырнула из кульминационной сцены "Кэрри". Золотое платье превратилось в багровое, на босоножках запеклись сгустки.

Я не сразу понимаю, что убийца подошёл слишком близко. Он стоит буквально в шаге от меня. Дуло ружья упирается в грудь. Ужас смешивается с облегчением - не придётся жить с этим бременем. Но он не торопится нажимать на курок. Я успеваю заметить, что его глаза закрыты, прежде чем его голову прошивает пуля снайпера. И к той жиже, что уже покрывает лицо и одежду, добавляется его кровь. Он знал, что так будет. Знал свой финал и терпеливо ждал его. Вся пьеса была отрепетирована. Его палец даже не касался спускового крючка, пока он стоял напротив меня, ожидая конца. Ему нужны были лишь тринадцать жертв.

***

Когда я открыла глаза, первым, что увидела, была часовня. Я сидела на скамейке прямо напротив. Смит был рядом, и лишь спустя мгновение я поняла, что моя голова покоится на его плече. Ткань его пальто пахла озоном, грозой. Чего, а вот аромата свежести от смерти не ждёшь. Но возможно, он вообще не имел запаха, а просто был тем, что нас окружает.

— Ты ведь понимаешь, что всё было совсем иначе, — тихо спросил он, склонившись ко мне, почти касаясь своим лбом моего. — Иначе ты не запомнила бы это так ясно. Это метафора того, что было.

Я отстранилась от него и отодвинулась в сторону, всё ещё чувствуя на щеке мягкость его пальто. Моя реакция явно его развеселила, и он снова рассмеялся.

— Но ты ближе всех к правде. Для твоих друзей это была обычная стрельба, случайные жертвы. Никто из них не помнит, что жертвы вовсе не были случайными, — подчеркнул он, взглянув на меня и приподняв светлую бровь. — Что жертв выбрала ты.

— Именно это я помню. Я выбираю людей вместо своих друзей.

Он наморщил нос, закусил губу, но промолчал.

— Что мне сделать, чтобы узнать правду? — разозлилась я. — Умереть я не могу. Вы говорите загадками, а мои воспоминания, выходит, чушь собачья. Стрелок всё-таки убил меня, да? В этом отличие? А вы вернули меня, но зачем?

— Я не умею воскрешать, — устало напомнил Смит. — Я лишь забрал твою смерть. Точнее, ты сама мне её отдала, — он посмотрел на небо. Дождь разошёлся не на шутку, но теперь капли не попадали и на меня тоже. Его рука покоилась за моей спиной, и я шеей ощущала холод, исходивший от неё, но, похоже, это спасало меня от дождя. — Ваши смерти у меня, я их спрятал в Сумерках. Но завеса рвётся…

— Наши? — выдохнула я, чувствуя как меня прошибает холодный пот.

Он хмуро посмотрел на меня:

— Ну конечно, твоя и твоих друзей, — как само собой разумеющееся сказал он. — Все они погибли в тот вечер. Но получили второй шанс. А для чего ещё ты выбрала каждому из них замену? — Смит покачал тростью в свободной руке. Набалдашник очертил дугу, качнувшись из стороны в сторону, словно маятник или стрелка на балансирных весах. — Не мог же я уйти с пустыми руками. Там, знаешь ли, строгий учёт. Взамен ваших я отдал те, что ты выбрала.

— Но зачем?

— Потому что ты мне нужна, Лучия. Потому что ты кое-что пообещала мне очень давно. Настолько давно, что кажется это было в другой жизни, — он по-дружески потрепал меня за плечо, широко улыбаясь. — Ну да не всё сразу, — выдохнул он, собираясь уходить.

— Постой, — я почти ухватила его за руку и он удивлённо посмотрел на меня. — Ты разбил зеркало.

— Наконец-то, на ты, — довольно хмыкнул он. — Да, говорю же, ваши смерти так и рвутся сюда. Голодные как волки. Сдерживаю их как могу.

— Но мой друг, Энди… — я смотрела Смиту прямо в глаза, и заметила, что его лицо на мгновение изменилось. Что-то неуловимое скользнуло по его чертам, ужесточив их.

— Не стоило ему идти в сумерки, — холодно произнёс он.

— Ты можешь вернуть его?

— Зачем мне это? — наш диалог его больше не забавлял. В его тоне появились стальные нотки.

— Иначе я сама отправлюсь туда за ним. Прямиком к своей смерти. Зато узнаю все секреты. Так ведь?

Смит усмехнулся и покачал головой:

— А вот и та самая Лучия. Дерзкая и упрямая. Готовая ради любимых уничтожить мир. Эгоистично, не правда ли? Ты не меняешься, — он поднялся на ноги, поправил рукава пальто, задумчиво глядя куда-то вдаль. — Кого ты готова за него отдать?

Я оторопела на миг, но всё же ответила:

— Любого.

— Что, даже Тома? — он вскинул брови, но не дождавшись моего ответа, махнул рукой. — Впрочем, считай, что здесь мы квиты, — он кивнул в сторону музея и иронично проговорил: — Николас оказался настоящим джентльменом и оплатил твой заказ. До встречи, Лучия.

— Лана, — поправила я, но он лишь хмыкнул и направился прочь, оставляя меня одну мокнуть под дождём на скамейке.