• Иви Шевалье •

Детский дом для старших оказался злачным и, мягко сказать, неприветливым местом, особенно для «богатеньких детишек». С самого первого дня в этой чертовой преисподней мы с братом стали центром насмешек, издевательств и презрения со стороны тех, кто был хотя бы на год старше. Нас ни во что не ставили и ненавидели, и я всякий раз поражалась тому, сколько в этих детях жестокости и желчи.

      Сироты с самого детства росли в этих белых стенах; в грязной, пыльной, старой обстановке без любви, заботы или радости. Эти дети с детства познавали насилие, подвергались побоям со стороны окружающих, таких же одиноких сирот, каковыми являлись и сами. Они не знали теплоты, не знали уважения, не знали дружбы, сбиваясь в хищные волчьи стаи, дабы не оставаться в одиночестве и в случае чего спрятаться под крылышко своих сородичей. Именно сородичей, ведь я так и не увидела в этих тварях ни капли человечности.

      Воспитателям (мы, как и остальные сироты, называли их надзирателями) было все равно на драки, дикое отношение детей друг к другу или на то, как обстояли дела в приюте в целом. Прозвища же им достались потому, что при любом проступке, нарушении устава или косом взгляде в сторону главных они спешили либо высечь тебя, либо запереть в комнате, лишив еды на целые сутки. Конечно, это было незаконно, но разве в этом поганом мире людям есть дело хоть до кого-то, кроме самих себя? Лишь завидев деньги, проверки закрывали глаза на беспредел персонала, позволяя им и дальше издеваться над сиротами в свое удовольствие.

      Мы оказались в месте, где люди не имели ни сочувствия, ни нравственности, ни любви. Мы оказались в железной ржавой клетке, до паники напоминающей тюрьму строгого режима.

      Я утопала в одиночестве, в страхе, в отчаянии, понимая всю безвыходность нашего положения. Мы не могли сбежать или сделать что-либо с нашим пребыванием здесь. Иногда мне хотелось, чтобы отец пристрелил нас тогда, в поместье. Все, лишь бы не быть здесь. Весь привычный образ жизни рухнул в мгновение, как по щелчку пальцев, заставляя мой внутренний голос вопить: «Все не так! Все не так! Все не так!»

      Леви изменился. Я не узнавала его с того самого злополучного утра, когда отец сошел с ума, пристрелив мать, а затем и себя. Он стал неразговорчив, холоден, задумчив и угрюм. Полностью замкнулся от окружающих его проблем и людей, замкнулся от меня. Что-то в его насыщенных, некогда целеустремленных глазах угасло, превратившись в тусклое подобие. Моим братом завладела апатия. Я больше не ощущала даже малого отголоска прошлого и оттого страдала, не в силах справиться с новшествами в одиночку.

      Когда мальчишки и девчонки приставали ко мне, Леви всегда вступался за меня, защищал. Когда же эти ублюдки задирали его, он отвечал яростно и беспощадно, но в то же время действовал, подобно бездушной запрограммированной машине. Словно стал жить главным законом джунглей: «Либо ты, либо тебя». Лишь почувствовав угрозу, он отбивался, невзирая на полученные ранения и травмы, но при этом никогда не нападал первым.

      Желание поставить выскочку на место быстро вспыхнуло во всех стаях приюта, хотя, казалось бы, напротив, после всего показанного моим братом мастерства они должны были захотеть принять его в свои ряды, как потенциального защитника. Но это было не так. Осуществление своего плана по приструнению Левая Шевалье сироты начали незамедлительно, нацелившись на то, что было дорого ему больше всего на свете. На меня.

      Я была беспомощна, была уязвима, была напугана, но в то же время была его сестрой. И они прекрасно знали об этом, решив надавить на слабое место врага.

      Все произошло ночью, после того как приют, а именно надзиратели, погрузился в сон. Мне не спалось, впрочем, как всегда, по одной простой причине — не хотелось вновь проснуться в поту от очередного кошмара, где отец отворяет тайную дверцу шкафа и находит нас. Одновременно я страстно желала этого и до смерти боялась, что выстрел окажется реальностью, а не сном.

      Поднявшись с постели, я покинула комнату, направившись по естественным нуждам. К слову, разделения туалетов на «женский» и «мужской» в приюте не было.

      И вот тут-то компания старших настигла меня. Прижав мое исхудавшее тельце к стене, самый озлобленный бугай ударил в живот, а затем, когда я согнулась, направил колено в лицо. От соприкосновения моего носа и его колена голова откинулась назад, стукнувшись о бетон стены, и я почувствовала, как что-то теплое стекло на затылок, а затем проникло под изношенную ночную сорочку.

      Кровь. Боль. Изнеможение. Злость. Желание прекратить это сию же секунду и беспомощность. Я смотрела в их наполненные удовлетворением и наслаждением глаза и не понимала, почему эти дети так поступали со мной, почему им так нравилось калечить других и жить, словно диким животным.

      Все лицо жгло и ломило, а живот пронзала резь, отражаясь во всем теле. Я обессилено съехала по стене и, оставив на ней багровый кровавый след и безвольно осев на пол, ждала очередных нападок. Но их не последовало.

      Леви появился внезапно, остановив летящий мне в бровь кулак какой-то девчонки и выгнув ее руку так сильно, что раздался хруст. Услышав болезненные пронзительные вопли негодяев, я, сама того не ожидая, выдавила слабую, но довольную ухмылку. Мой брат мастерски и беспощадно избивал одного за другим, не оставляя ублюдкам возможности ответить. В тусклом свете ламп я заметила, как в его сжатой правой руке сверкнуло нечто острое и блестящее.

      Нож.

      И когда Леви успел обзавестись ножом? Я понятия не имела как проходило его время, ведь комнаты девочек находились чуть дальше комнат мальчиков и теперь мы проводили ночь за ночью вдали друг от друга.

      Пронзительные крики боли обидчиков заполняли коридоры, разлетаясь по всем трем этажам. Брату доставалось не меньше, но он стойко отбивался, принимая каждое новое ранение с немым молчанием. Я знала, что с минуты на минуту эти визгливые вопли разбудят всех воспитателей и приведут их сюда.

      Когда шайка трусов вырвалась из стальной хватки Леви и бросилась бежать, он поднялся с пола и медленно протер кровь из разбитой губы тыльной стороной ладони. Тяжело дыша, он смотрел им вслед злостно и триумфально, как никогда раньше.

      Его спина казалась непривычно широкой, что на секунду мне подумалось, будто передо мной не мой брат, а один из незнакомых мне сирот приюта, сжалившийся и вступившийся за избитую девчонку. Но это был Левай. Новый, изменившийся, усовершенствовавшийся Левай, ставший холодным, безрадостным, безразличным и жестоким, совершенно не знающим жалости.

      Плечи медленно расправились, подобно двум бесподобным крыльям, а сам он был схож с могучим прекрасным орлом. Слегка потрепанным, но по-прежнему готовым дать очередной отпор. Я не узнавала своего заботливого брата, вдохновленного желанием не разочаровать отца и по горло загруженного учебой. Теперь от прежнего трудолюбивого и стремящегося к своей цели мальчика не осталось и следа, будто смысл жить дальше навсегда растворился в нем за время всего произошедшего с нами и исчез. Будто теперь Леви больше не видел жизни и погрузился в отчаянное существование.

      Брат бросил на меня через плечо суровый взгляд, заставив поежиться. Никогда прежде мне не приходилось лицезреть таких тусклых, стальных глаз, но теперь я видела их так ясно, что содрогалась под давлением родного, ближайшего для меня человека.

      Единственного, кто у меня остался.

     — Почему ты допустила это? Почему позволила избить себя? — блекло спросил он, но в его голосе читались явные недовольство и осуждение. Как бы Левай ни старался скрыть истинные чувства за своим безразличием, я отчетливо улавливала их, ведь знала его с момента своего рождения. — Ты действительно до сих пор не понимаешь, где мы оказались и что случилось? Не понимаешь, что теперь мы одиноки, Ив, и прежней защитной скорлупы, в которой мы находились до всего этого, больше не существует! Если ты все еще считаешь, что это место и смерть наших свихнувшихся родителей просто дурной сон, то не думаешь ли, что он длится слишком долго? — Я знала, вопрос был риторическим. — Очнись, Иви! Посмотри вокруг! Прочувствуй боль, оставленную этими ублюдками, каждой клеткой тела, преврати ее в несокрушимую силу и позволь ей вести тебя вперед!

      Я молчала, потому что до сих пор чувствовала, как ныло все тело. Тогда, сорвавшись с места и ухватившись за мои плечи, Леви резко поднял обмякшую меня на ноги и пригвоздил к стене. Даже от такого легкого толчка боль вновь разразилась, и я сцепила зубы.

     — Я не смогу каждый раз защищать тебя, не смогу быть рядом, когда ты будешь нуждаться в защите! Иви, ты должна понять, что безоговорочно полагаться на кого-то, кроме самой себя, безрассудно! Ты должна бороться! Должна закрыть все чувства, мешающие твоему разуму и поглощающие рассудок! Замени сердце мозгами, инстинктами и проницательностью, позволь им управлять тобой, а душе — налиться сталью. — Он грубо ткнул пальцем чуть выше моей груди. — Здесь никто не заботится о других. Если не подсуетишься, тебя раздавят!

      Мои глаза налились слезами. Я не понимала, что происходит с моим братом, не понимала, почему он так изменился, но четко осознавала, что в каждом сказанном слове Леви был прав. Он внушал мне свое видение мира, и оно нравилось мне, заставляло гордиться им и верить, что мы сможем выстоять перед любыми преградами. Его слова наделяли меня новой силой, какую я никогда прежде в себе не ощущала, и это было похоже на прекрасное рождение заново.

     — Что ты ощутила, когда получила первый удар? — завидев мои слезы, вопросил он, не думая смягчать тона.

     — Беспомощность, — сдавленно ответила я, потому что уже возненавидела это состояние.

      Беспомощность — невозможность сделать то, что ты так отчаянно желаешь. Я хотела ответить обидчикам, хотела, чтобы они ощутили то же, что ощущала я, хотела, чтобы эта боль отразилась в их телах втройне, но у меня не хватило сил, чтобы воплотить эти желания в реальность. Во мне оказалось недостаточно мужества, веры в себя — без разницы. Все это относится к беспомощности, составляет ее.

     — Отвратное чувство, не так ли? То же ощущал и я, будучи лицом к лицу с нашим сумасшедшим папашей и дулом его взведенного ружья. Будь сильнее своих страхов и сомнений, Ив, скрой их, как и сердце, так глубоко, чтобы потом не достать. Ты должна перестать тосковать по прошлой жизни и принять то дерьмо, которое творится сейчас вокруг нас! Боль никогда не уйдет, сестренка, ты просто запрешь ее на замок. Стань для себя вечным спасением.

      Руки Леви медленно опустились с моих плеч, настигнув пальцы и уверенно, но все еще холодно, сжав их в своих ладонях. Послышались частые торопливые шаги в коридоре, становящиеся все громче и ближе. Я знала, что это надзиратели, что они закроют Леви в комнате на целые сутки за неожиданно объявившийся в его руках нож, и он тоже знал это.

      Прежде, чем двое воспитателей стегнули по его спине толстым кожаным ремнем, а затем оттащили от меня, Левай многозначительно кивнул, глядя бездонными пропастями своих глаз на меня.

      Сердце будто пронзило током, когда наши пальцы разомкнулись, а затем мною завладело истинное восхищение. Даже единственным изгибом бровей Леви выказывал истинную непокорность в руках тиранов, волочивших его вдоль коридора.

      И тут я наконец поняла, на кого хочу быть похожей и на кого мне стоит равняться, чтобы возгордиться собой. Мой брат адаптировался, поддавшись смене обстановки и инциденту, что заставил нашу безоблачную жизнь обратиться в пыль. Левай отключил все чувства, мешающие здравому смыслу. Но все же меня он оставлять не собирался, и это говорило о многом.

      Я была обязана последовать его примеру, обязана научиться выживать и слушать инстинкты. Я хотела этого — быть похожей на теперешнего, бесстрашного брата. Он взял себя в руки, обуздал эмоции и умело управлял чувствами, став для меня примером для подражания.

      Моим рыцарем.

      У меня появилось желание — стать лучше, чем он, превзойти его, чтобы не разочаровать. Желание, ставшее необходимостью. Необходимость, переросшая в единственную цель, ради которой не жалко пожертвовать всем, даже собственной человечностью.

      Без сомнений, вступившись за меня, Леви разозлил тех сирот, и они вернутся, чтобы отомстить. Один из надзирателей схватил меня за локоть и отвел к комнате, втолкнув внутрь. Я осталась в одиночестве, тонущая в темноте и боли. Добравшись до постели, я плюхнулась на матрас, перевернувшись на живот и обхватив жесткую подушку руками. Спрятала нож.

      Я успела подобрать его, когда брата тащили по коридору, и намеревалась использовать, если эти ублюдки вернутся снова. А они вернутся. Я была уверена.

      Сама не заметила, как уснула. Лишь когда кто-то яростно сбросил меня с постели и придавил к полу, я проснулась и спустя секунды поняла, что случилось. Они пришли ранним утром. Избитые и покрытые синяками, сироты смотрели на меня сверху вниз, а один из них надавил потрескавшимся ботинком мне на живот. Внутренности тут же скрутило в тугой узел, а к горлу подступил громадный ком тошноты. Но в голове я слышала железный голос Леви, твердивший мне не сдаваться, подавить страх и бороться.

      Даже во сне, нож из ладони я не посмела выпустить ни на секунду, поэтому, когда самый крупный и старший среди всей этой шайки мстителей парень сдавил мне горло, я решилась воспользоваться данной козырной картой. Задеть, но не убить!

      Некоторые говорят, что ранить человека лезвием сложно как морально, так и физически. Некоторые думают, что ножи режут плоть с трудом, но они ошибаются. Достаточно приложить немного силы, смелости и резкости, чтобы оставить на руке обидчика глубокую рану. И я решилась. Парень взвизгнул, схватившись за руку, и отпрянул, явно не ожидая, что такая дохлячка, как я, способна ответить ему.

      Собрав всю малую часть воли, что у меня была, я поднялась на ноги, сверкнув железной решительностью и яростной непокорностью. Теперь мне было достаточно лишь одного взгляда, чтобы заставить этих жалких мешков с дерьмом трястись от страха. Они были слишком самоуверенны, слишком ослеплены собственным мнимым превосходством, что распушили драные павлиньи хвосты. Но теперь были не в силах сделать и шага.

      Я крепко сжимала нож и ровно дышала, больше не чувствуя страха. Только не перед такими помоями, как они. Леви был прав, во всем был прав, и я понимала, почему он избрал для себя этот путь.

      Без эмоций, без лихорадочного вихря чувств оказалось в разы легче. Мысли ясны, как никогда, а поступки людей вокруг тебя предсказуемы. Будучи освобожденным от этой тяжкой ноши, ты по-настоящему свободен и точно знаешь, как поступить, чтобы не проиграть.

      Мой брат будет горд мной, будет доволен тем, что мне удалось поставить выскочек на место и доказать ему, что я не слабая, что похожа на него больше, чем он думает. Леви будет восхищаться мной.

      Поджав свои облезлые хвосты, сироты вылетели из моей комнаты со скоростью пули, а я рухнула на колени, до конца осознав, что только что сделала. Я смогла. У меня получилось. В секунды, длящиеся вечность, я сделала крохотный шаг на пути к потере собственной человечности.

      Дверь комнаты Леви отперли вечером. Я стояла напротив нее со сталью в сердце и безразличием во взгляде. Брат заметил новую меня сразу, одобрительно кивнув мне и пройдясь ладонью по плечу, показывая, что доволен мной. На это я и рассчитывала. С тех пор каждый божий день я старалась походить на Леви больше и больше, старалась не поддаваться чувствам, ведь он не позволял себе этого ни на секунду. Я гналась за ним, идя по пятам, но все же не могла догнать, и это разочаровывало меня. Смысл жизни состоял лишь из того, чтобы не отставать от брата и стать однажды сильнее, чем он.

      Когда я вернула ему нож, Левай начал практиковаться в метании, каждую свободную секунду вонзая его в стену комнаты с разного расстояния.

Мы провели в приюте около года, прежде чем начали воровать за его пределами. Я всегда отвлекала рыночных зевак, а мой брат незаметно для продавцов стаскивал товар. Изначально это были мелкие кражи, итогом в которых, в основном, была еда. Но со временем это стали и деньги.

      Пагубное увлечение продолжалось до тех пор, пока мне не исполнилось тринадцать, а Леви — шестнадцать. Тогда-то по моей вине нас впервые за все время арестовала полиция.

     — Как ты могла отвлечься? — с ледяной серьезностью задал мне вопрос Левай, петляя по улочкам и таща меня за руку вслед за собой. Нас преследовали полицейские.

     — Не знаю, — рыкнула в ответ я, не сумев скрыть вину в голосе. — По-твоему, я недостаточно сильна, Леви?

     — Нет. Ты недостаточно жестока, — успел ответить он до того, как стражи порядка схватили его, а затем и меня, сковав наши запястья наручниками.

      На самом деле весь Лион уже был наслышан о детишках, которые могли бы дать фору профессиональным ворам. Полиция выслеживала нас около двух лет, но даже подумать не могла, что мы всего лишь сироты. Они полагали, что таким, как мы, провернуть подобное точно было бы не под силу. Но вновь ошиблись.

      Когда стражи порядка явились в приют, то, несмотря на то, что мы рассказали им, какой беспредел творили надзиратели, они, как и все остальные, просто закрыли на это глаза, забрав нас с собой.

      Именно полицейский участок стал для нас тем спасением, которого мы так долго жаждали с тех пор, как увидели труп отца, окоченевшие пальцы которого сжимали любимое ружье. Мы не пробыли в камере и суток, как один из полицейских, принимавших участие в обсуждении нашей дальнейшей судьбы, сообщил нам, что некий молодой человек внес полный залог за нас обоих. А затем мы увидели его.

      Он был молод, симпатичен и опрятно одет. Ничего примечательного или необычного во внешнем виде незнакомца я не увидела, но с каждым твердым шагом по направлению к нашей камере от него веяло смертельной усталостью и глубоким отчаянием. Наполненные добротой и заботой глаза с изучением оглядели нас, словно оценивали или узнавали. Когда наши взгляды встретились, я обомлела, ведь за всем этим добродушием скрывалось нечто мрачное, нечто печальное. Множество бед, сокрушений, разочарований и потерь, но как же превосходно ему удавалось перевоплощать все эти темные чувства в свет! И я искренне не понимала, как он мог быть по-прежнему добр к миру, когда тот нанес ему столь глубокие раны?

     — Добрый вечер, — начал говорить он, и голос его оказался бархатным и теплым, абсолютно схожим с внешностью.

      Его пальто цвета вороного крыла слегка распахнулось. Достаточно, чтобы я смогла увидеть загадочную вещицу, висящую на его шее. Рубиновый крест. Что же в нем было не так? Почему с виду этот парень казался обычным, но в то же время, если присмотреться, можно было увидеть в нем нечто особенное?

     — Я наблюдаю за вами очень давно, — внезапно выдал он, но ни я, ни Леви не выказали удивления, продолжая наблюдать за незнакомцем с каменными лицами. — Вот она — ваша особенность. Непоколебимые и непроницаемые, словно и неживые вовсе! — как-то необоснованно радостно произнес он, присев рядом с решеткой на корточки. Что могло быть веселого в двух страдающих от давления мира детях? — Меня зовут Малколм, и я пришел, чтобы забрать вас домой.

     — Это еще что значит? — наконец вступил в беседу Леви, сложив руки на груди.

     — Ваши навыки и ясность мышления уникальны и удивительны. Я осведомлен о твоем орлином зрении, Иви, и о твоей страсти к лезвиям, Левай. Также я знаю и о том, что случилось с вами. А как ловко вы обворовывали этих зевак... Такому мастерству позавидует даже опытный вор!

     — Что тебе от нас нужно? — спросила я.

     — Мне нужно, чтобы вы пошли со мной. В этом мире есть кое-что пострашнее жестокости людей, Шевалье, и это всевозможные монстры, которые пробираются сюда через бреши в Инферно. Я набираю талантливых и особенных людей, готовых защищать население Соединенных Штатов и рисковать жизнями, чтобы спасти его. Жертвовать собой при необходимости и беспрекословно следовать одному единственному правилу: «Люди превыше всего». Я говорю об этом прямо, потому что церемониться с вами не имеет смысла.

      Его слова показались мне абсурдом. Сумасшедший незнакомец, вдохновившийся нашими умениями и внесший залог, пытался насмехаться над нами, ожидая, что мы поверим? Еще чего.

     — Готовы ли вы довериться мне и сбежать из приюта? Готовы ли посвятить себя защите людей, которых так презираете? — выпрямившись, со всей серьезностью вопросил парень, полыхнув взглядом, полностью уверенным в нашем согласии. — Конечно, вы можете вернуться обратно, и я не посмею перечить или останавливать вас. Знайте только, что мне будет очень не хватать таких одаренных бойцов, как вы.

     — С чего бы нам рисковать жизнями, чтобы спасать шкуры всякого сброда, который заслуживает только сдохнуть и освободить этот мир от своего гнилого существования! — вспылила я, не на шутку разозлённая наглостью юноши и его бредовыми заявлениями. Кого он пытался одурачить? Существа, монстры, кто поверит в эту чушь? И для чего этот тип хотел заставить нас уверовать в свои слова? — Реальность здесь, незнакомый мне сумасшедший, и самые жестокие и дикие существа в ней — люди!

      Когда мое раздражение вырвалось наружу, Левай неудовлетворённо взглянул на меня, и я тут же утихла. Поняла, что допустила ошибку и позволила чувствам завладеть ситуацией в то время, как мой брат не повёл и бровью, оставшись безразличным и совершенно неучастливым. Он прокручивал в голове все, сказанное Малколмом, и всерьез обдумывал это, решая, как поступить. Кажется, нежданный гость понял это, потому заговорил снова:

     — С того бы, что я рассчитываю на вашу холодность рассудка и объективность мыслей. Я жду, Шевалье, что вы примете верное решение, руководствуясь вовсе не обидами, ненавистью или желанием истребить половину неугодного человечества, а мозгами и здравостью мышления. Будете бесстрастны и нейтральны в поставленном перед вами выборе. Я здесь, чтобы, несмотря на всю злобу, таящуюся в ваших сердцах, вы выбрали верный путь и следовали ему до самой своей смерти, — мягким, почти бархатным голосом произнес он, не отводя от нас своего проницательного взгляда ни на секунду.

      Удивительно, но незнакомец, появившийся здесь так же внезапно, как солнце на горизонте, был наделен невероятной харизмой, буквально принуждающей окружающих доверять ему, менять ход мыслей так, как он того хотел, и следовать за ним хоть на край света. Такое природное дарование достается отнюдь не каждому, и я вдруг остро осознала — это и делало его особенным. Железная уверенность в себе и непоколебимое желание вести остальных за собой. Истинный лидер.

      Сердце забилось чаще, а пульс ускорился. Я была не в силах отвести взгляд от его добрых печальных глаз, которые, казалось, были полны слез. Удерживать равнодушие и спокойствие на лице было сложно, не раскраснеться — еще сложнее, но спустя несколько лет терзаний, отчаяния и апатии мне успешно удалось сохранить выражение безучастным.

     — И какая же нам с этого выгода? — нарушив молчание, деловито поинтересовался Левай.

      Его глаза были прищурены, словно он пытался рассмотреть Малколма насквозь и понять, лжет он или же говорит правду. Я не могла поверить своим ушам. Мой брат так просто поддался незнакомцу и заинтересовался предложением, похоже, действительно намереваясь принять его.

     — Я открою для вас двери такого места, которое вы сможете назвать домом, дарую вам смысл существования и цель, которой вы будете безоговорочно следовать. Ради нее не жалко сложить голову. Вы обретете превосходство над всеми, кто издевался над вами, потому как будете в разы лучше их. Во всем. Я превращу вас в неуязвимых, искусных и совершенных бойцов, способных дать отпор нескольким тысячам опытных подготовленных солдат Соединенных Штатов! Вы будете сильны как душой, так и телом. Вот, что я предлагаю взамен, Леви, — ответил ему Малколм, сверкнув торжественной улыбкой, будто бы мы уже дали согласие.

      Но он уже знал, что мы дадим его.

     — Ничто не сможет заполнить пустоту одиночества в вас, Шевалье, — с грустью проговорил он. — Станьте теми, кто спасает жизни.

      У меня не осталось никого важного или дорогого, кроме брата, а у него — кроме меня. Какое бы решение он ни принял, я не раздумывая последовала бы за ним, потому что никогда не оставила бы кого-то до безумия важного. Леви всегда защищал меня, успокаивал меня, когда я в этом нуждалась, даже готов был пожертвовать собой, получив пулю в то утро, только ради того, чтобы я осталась жива. Раньше, когда ему было грустно, я чувствовала, что умираю, а когда ему было больно, эта боль была и моей. Я любила его всем сердцем, а он, без сомнений, дорожил мной даже в моменты недовольства моими поступками. Я была благодарна брату и привязана к нему, что значило лишь то, что я останусь рядом с ним до самого конца.

      Внезапно Левай перевел свой отсутствующий взгляд на меня, и мне вдруг стало страшно. Не от того, что он примет решение оставить меня в приюте, этого и быть не могло, а от того, что мы останемся там вместе. Снова столкнемся с издевательствами надзирателей, новыми прибывающими сиротами-задирами и частой суточной голодовкой. Мне вдруг остро захотелось встать со скамьи, покинуть пределы камерной решетки и пойти за Малколмом, потому что...

     — Всяко лучше там, чем здесь, Ив. Мы идем, — вдруг произнес Леви, поднявшись и протянув мне руку.

      Я тут же обхватила ее, сплетя свои пальцы с его и направившись вслед за братом к выходу из камеры. Малколм подозвал одного из полицейских, чтобы тот отпер железную дверцу и выпустил нас.

     — Идем домой, — ласково промолвил Малколм, обхватив меня за плечо теплой ладонью.

      Тогда я не до конца поняла смысл его слов, но позже он открылся для меня так же, как распускается первый подснежник.