62. Швея.

В дверь забарабанили. Я взглянула на часы — четверть третьего ночи. Запалив свечу, пошла смотреть, кого там в такую бурю черти принесли. На пороге, закутавшись с ног до головы в мокрые плащи, стояли двое. В одном из них я признала кучера нашего барина.

— Собирайся, тётка, с нами поедешь, — сказал, как отрезал, второй, со шрамом, пересекавшим всю левую сторону разбойничьей морды.

— Куда ночью-то? Да и буря. Утром и поедем.

— Приказано доставить немедля. И корзинку с нитками не забудь.

Вздохнув, стала собираться. И какая же необходимость в белошвейке могла возникнуть в барском доме посреди ночи? Собрала шкатулку с иглами, натянула капор и митенки и вышла прямиком в ревущую непогоду ночи.

Усадьба встретила темнотой окон. Поднялись по чёрной лестнице до самого чердака, где меня втолкнули в крохотную комнатенку, освещённую пятью свечами канделябра. В дверях стоял сам барин, одетый в, шитый золотом, халат малинового бархата. На лавке, придвинутой к стенке, лежало обезглавленное женское тело в белой рубахе. Голова покоилась подле, на серебряном подносе. Обогнув меня, барин подошёл к лавке, схватил голову за длинные чёрные волосы и приставил к обрубку шеи с торчащими, вырванными лоскутами кожи.

— Шей, баба. Чтобы к утру как новая была. Не справишься, прикажу до смерти запороть!

Обмерев со страху, я не могла двинуться с места под бешеным взглядом барина, но тот, оглядев меня с ног до головы, чертыхнулся и вышел. Делать нечего, и, достав белый шёлк, я заправила нитку в игольное ушко.

Я шила и шила, стараясь не думать о теле несчастной девушки и о своей будущей судьбе. Туда-сюда споро сновала иголка, один к одному ложились ровные стежки шва. За окном светало, когда, закончив, я оглядела свою работу. К моему ужасу, глаза трупа распахнулись, полные губы растянулись в улыбке, обнажив жемчуг зубов. Мертвячка подалась вперёд, вскинула руки и сомкнула их на моём горле.