Часть 3

— Может, на моем есть? — я кинулась в коридор к сумке. В кармашке наверху, куда я обычно клала ключи, социальную карточку и прочую мелочь, телефона не оказалось. Я перевернула рюкзак и вытряхнула все книги и тетради прямо на пол. Толстенный учебник по основам риторики Волкова больно ударил меня корешком по ноге, вымещая обиду за грубое обращение. Жалобно звякнули и рассыпались по полу забытые в кармане монетки. Телефон обнаружился на самом дне распотрошенного рюкзака. К силиконовому чехлу прилипла кредитка.

— Ну, что? — папа подошел ко мне и заглянул через плечо. Я молча покачала головой и, отстранившись от отца, ткнула на иконку ВКонтакте.

«Неверный логин или пароль. Попробуйте снова или создайте аккаунт».

Я вышла из ВКонтакте и попыталась зайти в Инстаграм.

«Увы, пользователя с таким именем не существует. Попробуйте снова».

Значок вай-фая в правом верхнем углу издевательски подмигнул мне и исчез. Через секунду исчезли четыре привычные полоски связи.

«Нет сети».

«Доступ к сети Интернет заблокирован».

Телевизор. Надо попробовать включить телевизор.

Я бросилась в гостиную. Тридцать три секунды (как символично!) ушло на то, чтобы отыскать пульт (под подушкой), еще восемнадцать — на то, чтобы оживить телевизор. Я почти не сомневалась в том, что экран останется черным, но он заработал.

Везение обманчиво. Я принялась медленно переключать каналы.

В гостиную вошел папа.

— Ты чего делаешь?

Я обернулась к нему.

— Я проверила свои соцсети, и мне не удалось войти не в одну из них. Подумала, что нам отключили Интернет... но ведь это же кабельное, верно?

Отец покачал головой.

— Арин, хоть ненадолго перестань валять дурака. При чем тут вообще телевизор? Я не пони...

Вдруг папа резко замолчал и уставился в экран.

— Подожди, не переключай, — срывающимся голосом произнес он, а затем подошел еще ближе, буквально уткнувшись носом в экран.

Я непонимающе переводила взгляд с папы на телевизор. Там не показывали ничего особенного: мужчина и женщина яростно спорили о чем-то, едва не брызжа друг в друга слюной. Отец завороженно вслушивался в каждое их слово и вглядывался в каждое их движение.

— Какого черта...

Вот и мне интересно — какого. Я начинала терять терпение.

— Это сериал, — наконец принялся объяснять мне отец. — Вышел только один сезон, и то совсем недавно, еще даже не перевели, в оригинале смотрел...

— И? — я раздраженно всплеснула руками. Отличное время для щеголянья совершенным английским.

Отец открыл программу, нажал на просмотр описания сериала и присвистнул.

— Тут написано, что это третий сезон. Третий. Такого не может быть, понимаешь?

Парочка на экране внезапно перестала яростно спорить и принялась так же яростно целоваться. Мужчина принялся срывать с женщины одежду. Фу, пошлятина.

— Может, тут какая-то ошибка. Не знаю. Но неужели ты считаешь, что это... — я раздраженно махнула в сторону телевизора и замолчала, так и не сумев подобрать нужных слов и ясно выразить свою мысль. Находка отца не впечатляла.

— Даже если это и было уже отснято, как они успели включить его в программу и перевести за несколько дней? — отец вырвал у меня пульт и принялся сам переключать каналы.

Гузеева на «Давай поженимся». Незнакомый фильм. «Лучше не бывает» с Джеком Николсоном. Снова незнакомый фильм. И еще один. И еще. Как я, оказывается, плохо разбираюсь в кино. «Астрал». Новостная передача.

С кухни раздался мамин крик.

Мы с папой бросились из гостиной на голос. На бегу я снова споткнулась о зачем-то загнутый угол ковра и грохнулась на пол, в последний момент успев вытянуть руки вперед и избежать поцелуя взасос с покрытым четырехдневной пылью ворсом («Нет у нас денег на новый пылесос! Сама сначала заработай, а потом будешь указывать, что и зачем нам нужно!»). Отец пробежал мимо, даже не подумав мне помочь, точно мы были марафонцами в «Долгой прогулке» Стивена Кинга. Правое колено нещадно саднило — лучше сейчас туда не смотреть. Сцепив зубы, я встала с пола и, стараясь не хромать, добежала до кухни, по пути успев пообещать ковру: доберусь — выкину нахер.

Отец стоял на коленях перед Ангелиной, оттолкнув в сторону мать, и что-то говорил сестре, периодически потряхивая ее за плечи. Мама рыдала, заламывая руки. На губах у нее выступила кровь. Мама всегда кусала губы, когда волновалась. За такое короткое время успела обгрызть их до мяса, и теперь у нее были не губы, а сырой окровавленный стейк.

— Мама? Мамочка?

Мама слабым кивком головы указала на Ангелину. Я нерешительно обернулась к сестре. Отец загораживал ее почти наполовину, и сначала я ничего не увидела. Пришлось отступить вбок и сильно наклониться.

Тогда я рассмотрела.

Вся шея и грудь Ангелины были испещрены темными, почти что черными синяками. Гематомы расползлись по тонкой полупрозрачной коже сестры, придавая ей мертвенную бледность. Точь-в-точь как на фото. Будто бы она подписала контракт с «Ходячими мертвецами» или решила косплеить «Сумерки» с рейтингом «R».

Из горла вырвался не то всхлип, не то стон. Я схватила Ангелину за руку и крепко сжала ее ледяные пальцы.

(увы пользователя с таким именем не существует)

— Сестренка... — прошептала я, чувствуя, что к глазам снова подкрадываются слезы.

— Тебе больно, Ангелиночка? — дрожащим голосом проговорила мама, медленно оседая на пол.

Сестра отрицательно мотнула головой. Я прерывисто вдохнула воздух, рассматривая образовавшиеся чуть выше ключиц кровоподтеки.

(попробуйте снова)

Мир перед глазами весело подмигнул, совсем как значок вай-фая, и принялся расползаться на несколько частей, превращаясь в жутковатый фильтр из Инстаграма. Я прислонилась плечом к стене и наткнулась взглядом на полотенце, которое так и осталось валяться на столе в лужице разлитого чая. «Не надо было меня бросать», — шепнуло полотенце, деловито расправило махровые крылья и полетело к плите.

— Ангелиночка, — плакала мама. — Доченька, что с тобой? Скажи мне, пожалуйста, я тебя умоляю, что с тобой?

— Нужно смазать чем-нибудь ее синяки, — сказал отец. — У тебя есть «Спасатель», или, не знаю, еще какая-нибудь хрень?

— Посмотри на столе, там, косметичка... там должно быть... сейчас, Ангелиночка, сейчас...

Я закрыла глаза и принялась считать вдохи-выдохи. Раз-два. Раз-два. Я вовсе не здесь. Этот кошмар не со мной. Я у терапевта на приеме. Сейчас он сунет мне под рубашку холодный стетоскоп и выпишет ингаляции.

«Раз-два. Раз-два» — голосом физрука из далекого школьного прошлого, задушенного вакуумной упаковкой с надписью «утилизация». Раз-два. Фредди заберет тебя. «Полякова, ты долго будешь там жаться? Или подтягивайся на-а-а-рмально, или прочь из зала! Это даже не тройка!».

— Ангелиночка, скажи, скажи мне, кто это с тобой сделал? Это очень важно, доченька, ответь!

Он всегда так говорил: «на-а-а-рмально». Это «на-а-а-рмально» снилось мне лет пять. Я могла закончить школу с золотой медалью, если бы не это «на-а-а-рмально». Сейчас вот ничего не было «на-а-а-рмально». Может быть, «на-а-а-рмально» в моей жизни не было никогда.

Я распахнула глаза и поморщилась от чересчур яркого света. В нос ударил резкий запах спирта и жженой каши. Откуда взялась жженая каша?

Ангелина сидела на коленях у отца, а мама, склонившись над ними, смазывала шею сестры «Спасателем».

Я покачала головой.

— Ей это не поможет.

Никто не отреагировал на мои слова, и я, постояв еще несколько секунд, вышла из кухни. Проходя мимо входной двери, вспомнила о парне и остановилась. С него все началось, это он притащил в наш дом те фотографии. Нужно отыскать его, прижать к стене, приказать вернуть все обратно. Если потребуется — убить. Я мельком взглянула в сторону кухни. Они вряд ли заметят мое отсутствие, тем более, я не должна задержаться надолго.

Решившись наконец, я распахнула дверь, вышла в общий коридор и замерла. Сердце совершило кувырок и ухнуло куда-то в желудок. Я попятилась назад, пока не уперлась спиной в дверь.

Раз-два. Горе не беда.

Стены коридора были зеленого цвета, хотя еще вчера имели нежно-розовый оттенок. Часто-часто хватая ртом воздух, я дотронулась до стены и провела по шероховатой поверхности, покрытой паутиной трещин, кончиками пальцев. Даже если допустить, что каким-то невероятным образом и непонятно зачем стены выкрасили сегодня ночью, краска не могла потускнеть и потрескаться так быстро. На это ушли бы годы. Я шумно сглотнула, отняла пальцы от стены и поднесла перепачканную в пыли руку к лицу.

Пахло затхлостью и мочой — как у бабушки дома в последние месяцы перед ее смертью. На кончиках пальцев осталась грязь, и мне пришлось вытереть ладони о ткань халата. Мозг продолжал судорожно работать, подыскивая хоть какое-нибудь более-менее правдоподобное объяснение. Этот дом был построен в две тысячи восьмом году, и мы въехали в него спустя полгода. Даже если предположить, что кто-то невероятным образом отколупал всю розовую краску, никакой другой под ней оказаться никак не могло. Я словно бы очутилась в старой пятиэтажке, ремонт которой не проводили больше пятидесяти лет.

Медленно обернувшись, я осмотрела дверь, ведущую обратно в квартиру. Внимательно оглядела кожаную прошивку, ручку с искусственной позолотой, табличку с номером нашей квартиры, две замочные скважины, глазок. Это была наша дверь и наша квартира.

Я помотала головой. Разумеется, это была наша квартира. Только вела она почему-то в чужой коридор.

Раз-два. Я схожу с ума.

Мне хотелось вбежать обратно в квартиру, захлопнуть за собой дверь, закрыть ее на все замки, а затем броситься в объятья матери и просто зареветь, но я понимала, что не могла так поступить.

Родители тоже изменились. Их поведение, их слова, их взгляды. Мама словно скрывала что-то, а папа как будто страдал раздвоением личности. Ангелина... Перед глазами вновь предстали ее синяки, так похожие на отпечатки чьих-то

(маминых)

пальцев, что я зажмурилась изо всех сил и стояла так до тех пор, пока видение не исчезло.

Надо было идти вперед. Я сжала руки в кулаки и, едва переставляя ноги, двинулась к лифтам. Нажала на кнопку, дождалась, пока дверцы с лязгом не разъедутся в стороны, медленно вошла в кабину. Здесь все было по-прежнему. Лампочка на потолке тускло освещала лифт, на одной из стен висело старое треснувшее зеркало, которое три года назад разбили грузчики, перевозившие мебель жильца из сорок второй. Лифт угрюмо завибрировал и принялся медленно спускаться вниз. Несколько особо активных соседок потом целую неделю пытались вытрясти деньги на новое зеркало из остальных жильцов. Расставаться с деньгами даже для родного лифта решительно никто не собирался, виновник трагедии успел переехать в другой район, и зеркало так и осталось висеть.

Собирало невзгоды.

Я дотронулась до трещины и провела вдоль нее. Шершавая. Я запоздало испугалась того, что могло подстерегать меня внизу. Монстры. «Нечто» Кроненберга. Томас Хьюитт с бензопилой. Хавьер Ботет с вывернутыми конечностями и хрустящими костями. Я окажусь в ловушке, и меня сожрут прежде, чем я сумею дотянуться до панели кнопок. А, может быть, кабина просто ухнет вниз, и я умру с переломанным позвоночником где-нибудь в темном и кишащем тараканами подвале.

Двери лифта распахнулись. Я выглянула в коридор. Стены были правильного нежно-розового оттенка. Никакой грязи и паутины. И пахло не «на-а-а-рмально», а нормально. Я чуть не расплакалась от облегчения и быстро выбежала из кабины.

Консьержки на месте не оказалось. Несколько раз настойчиво постучав в дверь ее маленькой комнатки, я решилась войти внутрь без приглашения.

На столике стояла чашка недопитого кофе и тарелка с куском вишневого пирога. Маленький диванчик был покрыт клетчатым пледом. Поверх него лежала неровно сложенная втрое мятая газета. Перед глазами возник образ нашей консьержки, доброй пожилой женщины, чересчур ответственно относившейся к работе и никогда не покидавшей поста.

Я дотронулась до чашки. Теплая. Следовательно, консьержка отлучилась недавно. Раньше, чем к нам на порог заявился этот проклятый мальчишка, или уже потом?

Что, если он ее убил?

Непрошенная мысль вернула испуг, затаившийся наготове где-то внутри желудка. Мне вдруг стало неуютно и страшно находиться в этой комнатке, видеть эту смятую газету, недопитый кофе, кусок пирога.

Вернуться домой. Схватить маму за плечи. Потом Ангелину. Отца. Требовать, чтобы все вернулось назад. Чтобы они перестали себя так вести. Чтобы синякам на шее Ангелины нашлось рациональное объяснение. Чтобы мы смогли купить новую розовую краску и покрасить стены. Чтобы мы купили тональник для Ангелины, если потребуется.

Я вышла из комнатки, непонятно зачем понадеявшись, что консьержка не заметит следов моего присутствия, толкнула тяжелую входную дверь и почувствовала, как в лицо ударил поток свежего воздуха. Ветер растрепал волосы, и они упали на лицо, прямо в глаза. Я внезапно вспомнила, что мамин любимый пирог именно с вишневой начинкой. Один раз она даже попыталась сама его испечь по рецептам из Интернета и чуть не спалила квартиру — все блюда посложнее яичницы с беконом мы обычно заказывали в «Яндекс.Еде».

Я убрала волосы с лица и тяжело вздохнула. Не удивляться, не кричать у меня уже не было сил. Я просто стояла, прислонившись спиной к холодной двери, и думала о летней кожаной куртке незнакомца, надетой совершенно не по погоде, но на деле оказавшейся в самый раз.

Еще вчера, когда я возвращалась из универа, была поздняя осень: я куталась в дутую куртку по последней моде, морщилась от дождя и думала над количеством рефератов, которые необходимо было сдать к сессии. Теперь же, одетая в легкий домашний халат и обутая в тапочки, совершенно не ощущая холода, я стояла, прислонившись спиной к двери, и мне в глаза светили яркие лучи утреннего солнца. Зеленая листва на деревьях шелестела, подшучивая надо мной и над моим безумием. Где-то совсем рядом раздавалась задорная птичья трель.

На дворе стояла поздняя весна.