2. Прощание с лебедем

2010 год

 — Отличная работа, девочки! Сегодня все молодцы! Свободны. Аделаида, останься, пожалуйста.

   Пятилетняя я смотрела своими большими кукольными глазами на миссис Уилсон — мою учительницу балета, и с недоумением пыталась понять, почему меня просят задержаться после занятия.

 — Да, мисс...сис Уилсон, вы что-то хотели? — пробормотала я.

 — Адочка, позови маму, нам нужно поговорить, — сказала она добродушным тоном, который обычно предвещал не самые приятные новости.

 Я выбежала в коридор балетной школы и сразу заметила маму. Она стояла у окна, и солнце скользило по её волосам, собирая в бликах тёплое золото. Она держала в руке привычную кожаную сумку с длинными ручками — ту самую, что всегда была набита списками, жвачкой и детскими заколками. Когда я подбежала, она сразу наклонилась, обняла, подняла на руки и легко покачала, как когда-то давно, будто я всё ещё была совсем маленькой.

 — Приветик, Дадзи. Как тренировка? — спросила она с улыбкой, уже зная, что я начну мяться, прикусывая губу.

 Дадзи... прозвище, которое мама дала мне с самого детства. Напоминание, что даже в самой глубокой темноте можно найти свет.

 — С тобой хочет поговорить мисс Уилсон... То есть миссис Уилсон, — пролепетала я, уткнувшись носом в её волосы, пахнущие чем-то родным и спокойным.

 Миссис Уилсон пригласила нас в небольшой кабинет за сценой — с облупленными стенами, креслом в цветочек и старым напольным вентилятором, который гудел так, будто вот-вот взорвётся. На подоконнике лежали два забытых пуанта: один — без ленты, другой — надорванный, как будто после войны. Пахло мелом, пылью и слабым, почти выдохшимся запахом мыла.

 Мама вошла первой — высокая, статная, в длинной каштановой шубе. Я семенила следом, держа её за палец, как будто он был единственным якорем в этом странном, чужом мире взрослых разговоров. Она опустилась на край кресла, не снимая перчаток, а я встала рядом, закусив губу.

 Миссис Уилсон немного потянула паузу, выпрямила спину. Она всегда говорила медленно, словно каждое слово должно было отмеряться и взвешиваться. И сейчас её голос звучал так, будто она произносила нечто важное и непоправимое.

 — Миссис Шаброль, — начала она. — Вы знаете, что я всегда откровенна с родителями. И я уважаю ваш интерес и преданность делу вашей дочери. Но...

 Она сделала паузу, повернулась к своему столу, словно ища поддержки в стопке расписаний.

 — Балет — это не просто красивые платья и сцена. Это ежедневная, изнуряющая борьба с телом. С тем, что тебе дано. Аделаида очень старается. Она милая, внимательная. Но у неё нет врождённой гибкости. Нет достаточной силы. Ни подъёма, ни выворотности. Она старается — да. Но даже с ежедневной практикой ей будет трудно догонять остальных.

 Я почувствовала, как мама напряглась. Это было не видно снаружи — она по-прежнему сидела спокойно, даже элегантно, но её подбородок чуть приподнялся. Пальцы на перчатках сжались крепче.

 — Вы хотите сказать, что я зря вожу её сюда четыре раза в неделю? Зря плачу за занятия, костюмы, обувь?

 — Я хочу сказать, — тихо ответила учительница, — что иногда важно быть честным. Перед собой. И перед ребёнком. Может быть, ей стоит попробовать что-то другое. Что-то, где она сможет чувствовать себя... победителем. Где она не будет всегда позади.

 Я посмотрела на маму. Её глаза были полны спокойной ярости — не агрессии, а какого-то несгибаемого внутреннего убеждения. Она медленно сняла перчатки, сложила их на коленях. И заговорила:

 — Когда мне было четырнадцать, мне тоже сказали, что у меня нет способностей. Что я — середнячок. Ни к чему не годна. Что максимум — офис, бумаги, и благодарите, если будет стабильная зарплата.

 Она усмехнулась.

 — И знаете, я поверила. На годы. А потом — начала сначала. Не потому что вдруг стала гением, а потому что не могла иначе. Аделаида — не гений. Но она — упрямая. Она приходит домой и репетирует до слёз. Без публики. Без похвалы. Только потому, что хочет.

 Миссис Уилсон помолчала. Повернулась ко мне. Я опустила глаза. Ноги в белых колготках были сбиты в синяках, пальцы — в мозолях, которые мама мазала мятной мазью каждый вечер.

 — Я просто не хочу, чтобы она росла с ощущением, что она всегда не дотягивает, — мягко проговорила учительница. — Мы ведь формируем у них самое важное — их ощущение себя.

 Мама кивнула.

 — Именно поэтому она останется. Чтобы доказать — прежде всего себе — что может.

 Миссис Уилсон вздохнула.

 — Хорошо. Но путь будет долгим.

 — И мы пройдём его, — сказала мама. — Правда, Дадзи?

 Я кивнула. В горле стоял ком. Но впервые за весь день я улыбнулась.

После того самого разговора — того, где меня почти вычеркнули мягким голосом и вежливым взглядом — я поняла: балет либо станет мной, либо меня не будет. Он начинался раньше рассвета — с растяжки, с молчаливого завязывания лент, с дрожащих пальцев на холодном полу. Он продолжался после — когда я ехала домой в переполненном вагоне метро, с побелевшими костяшками и пустыми глазами. Он не отпускал даже ночью — снился в прыжках, в сбитых ритмах сердца, в судорогах под одеялом. Это было больно, тяжело и по-настоящему. Но мне это нравилось. Я была в этом хороша. Проклято хороша. Не потому что гениальна. А потому что впахивала. Каждый. Чёртов. День.

 После того разговора я больше не позволяла себе быть самой слабой в классе. Даже когда пальцы кровили в пуантах, даже когда тело кричало от боли, я не уходила со станка. Я училась прятать усталость под гордо поднятым подбородком и делать реверанс с такой грацией, как будто меня не учили, а я родилась с этим. Каждое движение, каждая связка, каждое падение — я впитывала в себя, как кислород. Балет стал не просто частью моей жизни, он стал мной. Я не оставляла себе права на ошибки, потому что знала: место, которое мама однажды вырвала для меня из рук миссис Уилсон, — это дар, который надо заслужить.

    Я знала, что больше всех пахала. Больше всех теряла. Меньше всех спала. И я почти поверила, что это и есть моё навсегда. Что если идти до конца, то в какой-то момент станет легче.

    С каждым годом я тренировалась больше. Уходила последней. Запоминала движения с первого раза, потому что второго не позволяла. Учили прыгать — я летала. Учили терпеть — я молчала. Пока другие девочки жаловались на усталость, я сдирала кровь с ленты и просто перевязывала щиколотку. Было больно? Всегда. Но я знала — если хочется быть лучшей, боли просто не может не быть.

    И я стала ею. Не потому что мне аплодировали, а потому что я горела этим. Танец был моим языком, моим домом, моим ритмом жизни. Я существовала в ритме восьмёрок и трещотки метронома.

    Всё было просто. Пока не появился он.

    Уильям. Уилл. Этот чёртов мальчишка с вечно растрёпанной рубашкой и глазами, будто он знает тебя насквозь, даже если вы не знакомы.

    Я заметила Уилла сразу. А он меня — нет.    Мы с подругами таскались мимо его класса, я ловила его отражение в окнах, краснела до ушей, когда он проходил мимо в столовке. Он не знал, кто я. А я уже успела придумать, как он будет сидеть в первом ряду моего сольника.

    Он был лёгким. А я — натянутой струной.

    Впервые Уильям заговорил со мной в коридоре, когда я выронила книжку. Он подал её, сказал что-то о погоде, улыбнулся. И всё. Никакой балет не сравнится с тем, как он смеялся. А я... я просто потихоньку перестала возвращаться на вечерние тренировки.

    Он ничего не знал про балет. И не пытался узнать.Это заставляло меня любить его еще больше.

   Уилл не судил моё молчание, не спрашивал про выступления, не винил за срывы. Он просто был. И этого оказалось достаточно, чтобы я начала соскальзывать.

 Сначала пропустила одно занятие. Потом — ещё. Врала, что простыла. Что ушиблась. А сама — у него дома, на полу, ела лапшу из коробки и слушала музыку. Он не знал, как я танцую. Ему было всё равно. И мне это чертовски нравилось. С ним я могла просто быть. Не лучшей. Не перспективной. Просто собой.

    Балет был строг. У него не бывает вторых шансов. Он прощал боль, но не равнодушие.

 А потом я поняла: я не умею наполовину. Либо всё, либо ничего. И в тот год я выбрала не сцену. Я выбрала Уильяма. Я выкинула пуанты в коробку и запихнула под кровать. Никакой драмы. Просто — перестала.  И да, я скучала. Иногда до дрожи. Иногда до слёз. Но возвращаться — значит снова стать той, кто всегда должна быть на высоте. Я больше не могла.Я не хотела быть разбитой в двух местах сразу.     Уильям стал моим балетом. Моей новой репетицией. Моей болью. Моей сценой.И я вложила в него всё, как умела. До последнего удара. Потому что по-другому я просто не умею.

 Только теперь, спустя четыре года и одно крушение, я снова стою на этих чёртовых пуантах. И, чёрт возьми, больно не только ногам. Больно осознавать, что когда-то я выбрала Уилла вместо балета. А теперь у меня нет ни того, ни другого. Пусто. Только я, ленты на щиколотках и то, что от меня осталось.

*** После тренировки я с трудом добралась до душа. Ледяная вода била по коже, заставляя дрожать каждую клетку тела, смывая не только пот и усталость, но и горечь прошлого. Одетая в чистый спортивный костюм, я тихо вышла из студии, чувствуя, как холод проникает под одежду.

 У выхода стоял мусорный бак — я сжала в руках пуанты, пачку и все мелочи, что напоминали о балете. Медленно отпустила их, слушая, как они глухо падают на дно. В тот момент стало ясно: Уилл остался в прошлом, как и балет — две части меня, которые больше не вернуть. Я сделала шаг в пустоту, где раньше была уверенность и мечты, и почувствовала тяжесть выбора — слишком много потерять, чтобы пытаться держаться за то, что уже ушло.