1. Привычная тишина

«Любовь прошла, как летний день,оставив лишь воспоминаний тень.»

Иногда я думаю, что любовь не исчезает — она просто меняет запах. Была парфюмом на его шее, а стала выхлопами с улицы. Была в дыхании на моей коже, а теперь в запахе дешёвого кофе и тишине, слишком плотной, чтобы не замечать.

Я танцевала между плитой и столом, будто кухня знала мелодию наизусть. Потрескивающий винил играл что-то старое — джаз с бархатным голосом и лёгким налётом времени, как звук из окна летнего Чикаго, где-то между шумом трамваев и запахом улиц после дождя. Деревянная ложка в руке двигалась в такт — мешала спагетти, вечер и ритм этого города, что никогда не замирает. Запах томатного соуса с базиликом наполнял комнату, смешиваясь с тёплой медлительностью музыки, шорохом иглы на пластинке и моим тихим покоем. Я не думала ни о чём, просто была — в этом мгновении, на этой кухне, в этой жизни, пока за окном гудели машины и воздух дрожал от лёгких разговоров.

Входная дверь щёлкнула, потом скрип — как всегда. Я обернулась через плечо. Уильям зашёл, с привычной небрежностью бросил ключи в миску у двери, стянул чёрный пиджак, не говоря ни слова. Я улыбнулась, хотя знала, что он вряд ли это заметит. Уилл коснулся моей спины — быстро, на автомате, будто просто обозначил моё присутствие. От него пахло улицей, выхлопами, дешёвым кофе и каким-то парфюмом, слишком дорогим для таких вечеров. Всё знакомо до боли. Я ждала, что он скажет хоть что-то — про пробки, про день, про ужин, но он прошёл мимо и скрылся в ванной. Я осталась у плиты, снова мешая спагетти, как вдруг почувствовала, что воздух стал немного тише. Я люблю Уильяма, просто всё чаще ощущаю себя на втором плане, как музыка на заднем фоне — играет, но к ней давно не прислушиваются.

Он вышел из ванной с мокрыми волосами, вытертыми полотенцем, и молча прошёл на кухню. Я уже разложила еду по тарелкам — паста болоньезе, немного зелени и сыра сверху. Просто, но с душой. Он сел, взял вилку и начал есть, не глядя на меня. В комнате шуршал винил, всё так же играя фоном. Я села напротив и наблюдала за Уиллом, как за чем-то родным, но всё более незнакомым. Затем подцепила спагеттину, и, чтобы немного разрядить обстановку, неловко сказала:— Макароны явно на моей волне — всё такое же беспорядочное иии... недоваренное.Слегка хихикнув, я покраснела и уткнулась в тарелку.

Уильям не отреагировал.

Даже не поднял глаз.Просто продолжал есть — неторопливо, аккуратно, будто не рядом со мной, а где-то очень далеко, за стеклом. Как будто всё происходящее — не ужин, а рутинный отчёт, не требующий вовлечённости.

Я смотрела, как он двигается.Как пальцы легко удерживают вилку. Как наматывает пасту — ровно, точно, без суеты.Как жуёт, почти беззвучно, с рассеянным вниманием.Ни одной эмоции на лице. Ни усталости. Ни раздражения. Ни, тем более, любви.

Мы сидели на своей кухне. За тем самым столом, что когда-то выбрали вместе — тогда он показался нам «тёплым». Теперь дерево казалось холодным. Неизвестно, из-за освещения или из-за нас.

Играла пластинка - та самая. Где голос хрипловатый, чуть усталый, но ласковый. Раньше мы под неё ели пиццу из коробки. На полу. Сидели, прижавшись плечами. Он подкладывал мне последние кусочки, как будто это было что-то важное.Он обнимал сзади, укрывал пледом, клал подбородок мне на плечо, когда я болтала — несла всякую чепуху, перебирала мелочи дня. А он слушал. Всегда. Тогда.Он знал, как я люблю, когда меня слушают.

Теперь — только тишина.Не мирная, не уютная. Глухая. Прожигающая. Как после того, как хлопнула дверь — не громко, но с окончательностью.

Я пыталась есть, но паста в тарелке быстро остывала. Томаты уже не пахли, а чеснок резал нос, вызывая раздражение.

Внутри что-то сжималось. Стягивалось. Как будто ты слишком долго держишь спазм — и вот-вот сведёт мышцы.Я сидела, сжав вилку, пока не почувствовала: если не скажу сейчас — просто взорвусь.

Внезапно внутри что-то хрустнуло.Как тонкий лед под каблуком. И, сама того не ожидая, я резко ударила ладонью по столу.Небольшой глухой звук. Но в этой тишине — он прозвучал, как выстрел.

— Чёрт, ну скажи хоть слово! — вырвалось.

Голос дрогнул, стал выше. Почти детский.— Я уже который день включаю пластинки, варю эту чёртову пасту, притворяюсь, что у нас всё нормально, а ты... ты... ничего...

Последние слова повисли в воздухе.Как обрыв телефонной линии.

Я знала, что это звучит глупо. Эмоционально. Чересчур.Но эти слова вертелись у меня на языке уже долго. Неделями. Месяцами, может.Сломанный ноготь. Грубый кассир. Прокисшее молоко. Пересоленные макароны.Все эти крошечные неудобства, что в нормальной жизни не замечаешь — теперь были как иголки, как подтверждение, что что-то пошло не так. Что я одна. Даже здесь.

Он медленно поднял на меня взгляд.Медленно — как человек, который делает одолжение.В этом взгляде не было злости.И не было страха.Не было ничего.Пустота. Не злая, не холодная — просто безжизненная. Как потухшее окно в доме, где давно никто не живёт.

— Я устал, — выдохнул он.

Голос был низкий, тусклый. Почти без интонации. Но не машинальный — нет. Там было что-то... извиняющееся. Как будто он говорил это не мне, а себе. Самому себе признавался.

— Да пошёл ты со своей усталостью! — я резко подалась к нему.

Словно хотела дотянуться, встряхнуть, выбить из него хоть что-то. Огонь, боль, ответ. Хоть какую-то реакцию.Рука взметнулась, но я остановила себя.Сжала пальцы в кулак. Прикусила губу. Слёзы подступили к глазам, но я не позволила им пролиться.

Ударила по краю стола.Сильно.Больно.Очень.Боль обожгла кожу, и это было хорошо.Хоть что-то настоящее. Хоть что-то живое.

— Понимаешь... я... сгораю рядом с тобой!Я бьюсь, стараюсь, люблю — а в ответ только эта пустая тишина.Уилл, я не могу так. Это не жизнь, это тень от неё! Понимаешь?!

Он не ответил.Ничего.Только пластинка продолжала играть.Старая, потрескавшаяся, слишком бодрая для этого вечера. Как клоун в больничной палате.

— Скажи хоть что-нибудь, пожалуйста... — выдохнула я уже тише.

Он откинулся на спинку стула.Скрестил руки. Посмотрел на меня — не с ненавистью, не с упрёком. Просто... прямо. Как врач, сообщающий диагноз.

— Ты хочешь расстаться?

Эта фраза была как нож под рёбра. Холодный, чистый. Без предупреждения. Без чувства.Я замерла.

Не от того, что он это сказал.А от того, как он это сказал.Словно мы говорим про парковку. Про заказ еды. Про то, кто сегодня выгуливает собаку.Без попытки удержать. Без сожаления. Без любви.

— Вот так... просто... я... не... после всего... ты... спрашиваешь, хочу ли я расстаться?

Слова не складывались. Мысли путались, как рваные ленты.Он не отвёл взгляда. Только пожал плечами. Едва заметно.

— Я не знаю, что ты от меня ждёшь.Тебе всего двадцать — тебе открыто всё.Столько дорог, а мы застряли. Топчемся на одном месте: ты кричишь, я закрываюсь. День за днём одно и то же.Вот и результат.

Он говорил спокойно. Без обвинений. Как будто проговаривал очевидное.И впервые — я увидела в его глазах не пустоту. А усталость. Долгую. Глубокую.Он не был равнодушным. Он просто давно сдался.А я всё пыталась — за нас двоих.

Он отвёл взгляд. Не на пол, не в сторону. Просто — мимо. Как будто я уже не здесь. Как будто осталась только тень.Тишина повисла — тягучая, прозрачная, бездна.

И вдруг — стало спокойно.Я не плакала.Не кричала.Просто сидела. Напротив него.И поняла: мы не вместе. Мы рядом. Но уже не вдвоём. Мысль была ясной и четкой:

Мы уже расстались. Просто вслух ещё никто не произнёс.

Он больше ничего не сказал. Я тоже.Но, на удивление, внутри что-то двигалось. Не боль — нет. Я встала из-за стола. Прошла в спальню. Достала спортивную сумку и пару вещей с верхней полки.Уильям смотрел, как я подкрашиваю губы у зеркала, и наконец спросил:— Куда ты? Поздно уже... Ада?Я повернулась на секунду.— На репетицию, — ответила, почти с улыбкой. Или что-то вроде.

Он ничего не понял. Конечно, не понял. Но и не пытался.

Я надела кроссовки у двери и на секунду замерла. Нил, мой пес, лежал у стены, раскинув лапы. Глаза полураскрыты, будто спал, но всё понимал. Акита Ину всегда выглядят немного задумчивыми, как будто хранят древнюю тайну. И Нил был не исключением. Я присела рядом, провела рукой по его мягкой шерсти между ушами. Он тихо вздохнул, не поднимая головы.— Скоро вернусь, — пробормотала я, не уверенная, кто должен был это услышать. Нил? Уильям? Квартира? Я встала, перекинула сумку через плечо, взяла ключи, подбросила их в руке, вышла и тихо прикрыла за собой дверь. На лестнице пахло жареным луком, кто-то с третьего опять готовил что-то острое. На улице было приятно. Воздух ещё не ночной, но уже не дневной — что-то между. Спустилась в метро. Оно стало чем-то непривычным — раньше Уильям всегда обеспечивал мне машину, водителя. Я вставила проездной в турникет, щелчок, дверь открылась.Поезд приближался — его было слышно ещё до того, как он появился. Шагнула ближе к краю и подумала, что Нил, наверное, всё ещё спит.Ехала, не глядя в окна. Они всё равно отражали только моё собственное лицо, и я устала на него смотреть. Наконец-то сердце билось не от тревоги, а от желания жить. От решимости.

Через двадцать минут я прибыла на станцию Гариссон. Вышла сквозь автоматические двери и глубоко вдохнула. Пахло смесью мокрого бетона, мексиканской еды и дешёвого алкоголя. Я поморщила нос, но на удивление запах не показался мне неприятным. Потом поднялась по ступенькам, держа руку на раскалённом периле — металл обжигал ладонь, но убирать её не хотелось. Наверху было душно, вечер всё ещё держал жару, хотя солнце уже ушло за крыши. Влажный воздух лип к коже, а длинные волосы прилипали к шее. Фу. Сумка врезалась в плечо, очень тяжёлая и надоедливая. Ключи от квартиры, которую я всё ещё считала домом, оказались в левой руке. Я крутила их на пальце, как всегда, просто чтобы занять руки. Один соскользнул и со звоном упал на асфальт. Выругалась про себя, а затем убрала связку в карман. В беспроводных наушниках играла музыка. Последний альбом The Weeknd. Это успокаивало меня и не давало погружаться в бесконечные вопросы и боль.

Запах уличной еды повис в воздухе — поджаренный хлеб, масло, немного кетчупа. Живот сжался, и я поняла, что давно не ела — с обеда? С завтрака? Трудно вспомнить. Дома осталась остывшая паста и пустой стул. Не хотелось туда возвращаться.

Я шла, стараясь не смотреть в чужие окна, в которых отражались чужие жизни: кто-то ужинал, кто-то смотрел телевизор, кто-то обнимал кого-то. В каждой квартире был кто-то, кому было хорошо. Неважно, будь это собака, ребёнок, молодожёны, фикус на подоконнике или кукла Барби в своём розовом доме мечты. Плевать. Им всем хорошо, а мне — нет. И это чёртовски бесит. Где-то внутри медленно умирала та четырнадцатилетняя девочка — в ярком худи, с вансами на ногах и небрежным пучком, которая влюблённо смотрела на старшеклассника из крутой компании и мечтала, как он однажды возьмёт её за руку на собственной сказочной свадьбе. Сегодня все её надежды совершили суицид. Хотя нет, вру — они умерли гораздо раньше. Просто я продолжала делать им искусственное дыхание, как могла. А Уилл? Он просто добил то, что я уже не могла спасти. Я просто не хотела снова сидеть на кухне и делать вид, что у нас всё хорошо.

Перекинула сумку на другое плечо и начала перепрыгивать через все белые узоры на асфальте — глупая привычка.Мимо проехала машина с открытым багажником, из неё гремела музыка — басы били по груди, и на секунду это даже отвлекло. Я замедлила шаг, задержалась, потом снова пошла — быстро и упрямо. Просто потому, что остановиться было страшнее.

   Через семь долгих минут я стояла перед входом в балетную студию. Пальцы немного дрожали, когда я потянулась за ручкой. Дверь поддалась с тихим щелчком, и я вошла внутрь. На ресепшене стояла милая девушка лет двадцати пяти. Её рыжие волосы были собраны в низкий хвост, а лицо усыпано веснушками. Я сняла единственный пустой зал — сорок пять минут за 18 долларов. Для Чикаго — почти даром. Переоделась в пустой раздевалке — белое трико, юбка, волосы в гладкий пучок. Всё как раньше, будто всё ещё имеет смысл. Взяла пуанты в руки и направилась в зал. Внутри было холодно, пахло пылью и мрамором, в колонках что-то фоново играло — и я просто встала в центр. Ни разминки, ни правил. Только тело — и пустота.

   Я туго затянула ленты на пуантах, обвивая их вокруг щиколоток, затем завязала — крепко, как учили раньше. Мне стало смешно от того, насколько клишированно и киношно это выглядит. Расставание, танцы. Типичный сюжет мелодрамы. Но это именно то, что было мне сейчас нужно, и я начала двигаться. Грубо, резко, без формы, без цели.А потом — стало легче.Каждое вращение — как крик. Каждый прыжок — как прощание с прежней жизнью. Я не убегала от реальности, я возвращалась в неё. Возвращалась к себе. К боли. К истине.

Он не понял.Но он и не должен был.

...А я больше не собираюсь объяснять