Джеймс

Мягкой поступью он зашел в дом. Стены хранили атмосферу уюта, словно хозяйка только-только отлучилась. Вещи лежали на прежних местах. Домашний запах обволакивал стены. На кухонном столе остался недопитый чай и пара салфеток. Она поправляла макияж. В гостиной на диване объемная сумка и небрежно брошенный кардиган, которые она передумала брать с собой на работу.  Повсюду ее запах. Он мог видеть ее фигуру, скользящую тут и там, занимающуюся бытовыми делами. Мог представлять, что находится рядом. Воображать, мечтать...

Никто здесь не был. Никто ее не хватился. Замечательно.

Он поднял тонкую ткань майки с паркета. Перекатил между пальцами. Не сомневаясь уткнулся лицом, медленно вдыхая, пропуская через легкие и впитывая каждым своим атомом. Она оставила свой след в черепной коробке. Проникла в каждую клетку его тела. Как зараза, как яд. И как лекарство - единственное спасение, оказывающее на него влияние.

Не отрывая рук, он бросил взгляд вперед. Случайным образом наткнулся на собственное отражение в стеклянной дверце. Жалкое, отвратительное создание. Взгляд, таящий в себе что-то темное и страшное. То, на что он был готов. То, чего так яростно делал. То, что испытывал. В эту секунду и каждую прочую.

***

Эв копалась в складках своей же поездкой сумки, стараясь не глядеть в лицо, сидящего рядом парня. Он принес ее вещи. Из ее дома. Хотелось выть. Очевидно, ключи взял из сумочки. Но этот урод был в ее доме! Однако она лишь сглотнула, поднимающееся отвращение и неловко дернула губами.

- С... Спасибо. - Эв хотела было продолжить, но смолкла. Девушка не знает его имени.

- Джеймс. Зови меня Джеймс.

Будто прочитав мысли произнес он. Она дернула плечом, коротко кивнув.

- Назови меня Джеймс.

- Что?

- Назови мое имя.

Она поняла, что он не в себе. Психологически  болен. И это серьезно.

- Джеймс.

Он сразу расслабился. Растаял. В карих глазах заплесали огоньки.

- Эви.

- Д-да?

- Эви.

- ??

- Тебя никто не ищет, Эв.

Прозвучало как приговор. Пригвоздив ее к полу.

«Нет, это неправда!» хотелось крикнуть, но она заставила себя замолчать.

Подбородок против воли задрожал. Ей не хотелось показывать свою слабость, но и слишком уверенной быть не стоило. Эвелин взяла себя в руки. По крайней мере внешне.

- Когда я перестану посещать работу кто-нибудь обязательно заявит в полицию. - Она позволила себе вольность и уже жалела об этом. Что если он разозлиться?

Вопреки ожиданиям и сжавшемуся нутру, Джеймс вдруг рассмеялся, приложив руку ко лбу, зачесывая мягкую челку назад. Непослушные волоски медленно оседали обратно.

- К этому времени мы что-нибудь придумаем.

***

- Мы что-нибудь придумаем. - Устало вздохнула женщина, заправляя каштановые кудри за уши.

Красивое острое лицо, которое не помогло ей удержать рядом мужа, сбежавшего с несовершеннолетней любовницей. Собственная раняя беременность перечеркнула все возможные планы на будущую жизнь. Будучи юной и наивной, она положилась на любовь, которая не преминулась возможностью оставить ее, что называется, за бортом. Но вот ей двадцать восемь. Она работает официанткой в придорожной забегаловке и едва сводит концы с концами. Ни разу не работавшая, не привыкшая, не знающая как добывать деньги. Жалкая женщина в жалком положении.

Клара была молода и красива. Что давало ей преимущество в жизни. Однако она заруинила ее, еще только в пятнадцать, сидя на скамейке в госпитале, где за закрытыми дверям раздавались разъяренные возгласы родителей и успокаивающие - гинеколога. 

Мальчик слабо всхлипнул. И вздрогнул. Испугавшийся собственного звука, разрезавшего возникшую наконец тишину.

Дети прячутся под одеялом и затихают, дрожа перед воображаемым монстром. Он проделывал то же самое, каждый раз. Вот только его монстр вполне реален. От него не спрячешься ни под одеялом, ни на улице, ни в детском саду. А ее острое красивое лицо являлось ему личиной дьявола.

Он сидел на стульчике, глубоко опустив голову. Сложил посиневшие ручки на таких же синих коленках, не прикрытых джинсовыми шортами.

Клара со всего маху влепила ему оплеуху. С громким хлестким звуком. От такой силы мальчик слетел с насиженного стула, как тряпичная кукла. Он не вставал, замирал в такие моменты. Знал, что ее сильнее злит, когда он пытается подняться и подавать признаки жизни. Когда поднимает на нее плачущие глаза, либо наоборот пустые и смиренные. Ее злило все. Или вернее ее злило все, что связано с ним.

Оставшись в таком невыгодном положении, родной сын встал поперек горла. Она никогда его не хотела, не планировала себе такой судьбы. Всего лишь не подумала, как и тысячи других девчонок, что польщенно принимают ухаживания парня постарше. И теперь во всех бедах винила его. Не способного оказать сопротивление, произнести хоть слово против. И любившего безвозмездно и искренне просто потому что. Хотя она не была до конца уверена продолжает ли он любить ее до сих пор.

- Мы что-нибудь придумаем. - Снова проговорила она, рвано выдыхая, после того как спустила пар.

В ее руках косметичка, откуда она достает то, что делает всегда в таких ситуациях. Мазь, пару дней отдыха, а после большое количество тонального крема и пудры. Иногда она забывалась и расчесывала каштановые кудряшки сына, также как делала раньше, пусть и без прежней осторожности и нежности, вырывая клоками волосы, дергая и разрывая. Но проявляя хоть какую-то заботу.

***

Эвелин не знала сколько времени просидела в этой бетонной коробке. Здесь всегда душно из-за слабой циркуляции воздуха. Матрас на полу, тонкое одеяло и злосчастное ведро. Ей хотелось удавиться каждый раз, когда она вынуждено справляла нужду. Обстоятельства так сильно давили на психику, что порой ей думалось, что она сошла с ума. Не существует бетонной коробки, Джеймса и этого ведра.

Девушка пыталась вычислить количество пройденного времени. Единственным маяком и изменением в пространстве служил Джеймс, приносивший еду. Больше он не позволял ей подниматься. Говорил, что готовит сюрприз. Раз она такая хорошая девочка. Раз ведет себя хорошо. И он не хочет, чтобы сюрприз был испорчен. Потому девушка не вылезала из подвала, из кандалов. Он кормил ее с рук. Выносил ведро. Обтирал тело. Абсолютно везде. В такие моменты он становился особенно тихим и молчаливым. Слишком сильно надавливал пальцами, слишком глубоко дышал, слишком дурно смотрел. По первости ее разрывало от рыданий. Она дрожала как осиновый лист в его руках, сжав до боли веки. Спустя время заметила, что Джеймс все чаще покидал ее раньше положенного.

Она пыталась посекундно высчитывать время, чтобы иметь представление хотя бы о времени суток. Но Джеймс каждый раз, будто намерено, приходил в разное время. От того она не понимала день сейчас или ночь.

Сложно было понять, о чем он думает. Она силилась плясать под его дудку, угождать ему. Выполняла команды, словно цирковая собачка, зримо удовлетворяя его этим. В какой-то из таких дней, ее, как оказалось позже, мирное существование изменилось.