Глава 38

Глава 38МанипуляторВся информация, которую мы с Дайей собрали до сих пор, разложена сейчас на столешнице перед нами. Я кривлю губы, в миллионный раз анализируя то, что мы уже знаем, а Дайя крутит в своем носу кольцо. Она ждет звонка, чтобы узнать результаты анализа ДНК крови на часах.– Знаешь, мы так и не выяснили, кто прислал мне конверт со всеми этими фотографиями и запиской, – бормочу я.– Знаю, – говорит Дайя, опуская руку и поджимая губы. – Это странно. Понятия не имею, кто бы это мог быть.Как раз в тот момент, когда я открываю рот, у Дайи звонит телефон. Она поднимает трубку так быстро, что можно было бы подумать, что она стоит на раскаленной плите.– Алло? – отвечает она, нажимая на кнопку включения громкой связи.– Дайя Пирсон? – спрашивает женский голос.– Это я, – отвечает она, ее глаза беспокойно мечутся по комнате. Она пожевывает нижнюю губу, демонстрируя крошечную щель между передними зубами, то же делаю и я.– Да, я получила результаты по образцу, который ты прислала, – она делает паузу, и это ощущается моментом, когда американские горки достигают вершины холма. Ты замираешь во времени всего на одну секунду, а затем ухаешь обратно к земле. – Мы получили совпадение. Женевьева Парсонс.Мои карие глаза сталкиваются с зелеными глазами Дайи в симфонии шока и волнения. Дайя прочищает горло.– Отлично, спасибо, Глория. Я ценю это.– Без проблем, – щебечет она, прежде чем линия отключается.Повисает молчание, пока мы с Дайей обдумываем новую информацию.– Святые небеса.Прежде чем я успеваю что-либо произнести, Дайя тянется к своей сумке и достает толстый манильский конверт.– Я провела кое-какие анализы и собственное расследование. Я взяла образец почерка Фрэнка из полицейских рапортов и записку, которую мы обнаружили, и отправила ее аналитику. Сейчас, чтобы ты была в курсе, графология не всегда воспринимается всерьез как наука, но известны случаи, когда она подтверждала вину в суде. Независимо от сказанного, думаю, это станет хорошей уликой.Мои глаза расширяются от волнения.– Правда? Дай-ка посмотреть.Она поднимает вверх палец, тем самым прося меня подождать еще.– И еще, помнишь, серийный номер на часах был стерт? – я киваю, и она продолжает. – У меня есть друг, который неплохо справляется с подобным дерьмом, и он полагает, что у него есть совпадение. Вот это, Адди, уже настоящая улика. Если мы докажем, что часы, на которых была кровь Джиджи, принадлежат Фрэнку, и почерки совпадут, то это будет достаточным основанием, чтобы доказать, что убийцей был именно Фрэнк.– И?Она прикусывает губу.– Я хотела открыть письмо вместе с тобой. Итак, ты готова?Я нетерпеливо киваю головой, и в моей груди разгорается нетерпение.Она открывает конверт и достает заключение. Как только оно оказывается на столешнице, мы едва не бьемся головами друг о друга в своем стремлении прочитать его.…относительно двух предоставленных образцов было установлено, что почерк на них…– О Боже. Совпадает! – визжу, почти задыхаясь от восторга.Дайя ухмыляется, слегка дрожа от волнения.– Хорошо, а теперь настоящий тест.Она придвигает свой ноутбук ближе, ее электронная почта уже открыта. Она кликает на нераспечатанное сообщение.«Дайя,Я проверил серийный номер, как ты и просила. Это оказалось чертовски сложно – тот, кто стер этот номер, сделал это очень хорошо. Но не настолько, чтобы я не смог его отследить. Серийный номер принадлежит покупателю по имени Фрэнк Сайнбург. Надеюсь, это поможет.Джеймс»– О… Боже! – кричу я, едва не вскакивая со стула от возбуждения.– Святое дерьмо, – выдыхает Дайя с выражением полным шока и благоговения. – Это был он. Это сделал гребаный Фрэнк.– Он был влюблен в нее и, должно быть, узнал о Роналдо, а затем убил ее в приступе ревности, – заключаю я, едва не глотая свои слова.Дайя оборачивается и хватает стоящую на стойке бутылку водки «Серый Гусь».– Это требуется отпраздновать. Мы наконец-то сможем восстановить справедливость в отношении Джиджи. Даже если Фрэнк уже умер, по крайней мере, мир узнает, что он был тем еще куском дерьма.Я ухмыляюсь, ощущая в горле странную смесь эмоций. Я в восторге от того, что мы раскрыли дело. Но еще мне грустно. И я пытаюсь понять, отчего именно. Расследование этого убийства занимало центральную часть моей жизни в течение последних нескольких месяцев. И завершить его равносильно потере частички себя.– Мы до сих пор не знаем, кто спрятал часы, – рассуждаю я, прежде чем опрокинуть рюмку.Мое лицо кривится от вкуса. Мне все равно, что скажут другие: когда алкоголь не смешан с чем-нибудь еще, на вкус он как дерьмо. И я не изменю своего решения.Но я наслаждаюсь жжением, пока спиртное скользит по моему горлу и оседает в желудке; внутри расцветает огонь, согревающий меня.Я протягиваю рюмку обратно, сигнализируя налить еще.Дайя смотрит на меня, и в ее шалфейных глазах мелькает что-то, похожее на стыд.– Что? – непонимающе спрашиваю я.Она указывает на мою вновь наполненную рюмку, а затем выпивает свою. Я следую ее примеру. На этот раз мне кажется, что эта рюмка – чтобы набраться храбрости. Для чего, видимо, знает только Дайя.– Ладно, записка Фрэнка была не единственной, которую я отправила, – начинает Дайя с нерешительностью на лице. Ее рука поднимается, чтобы поправить кольцо в носу, но она останавливает себя и вместо этого складывает пальцы вместе.– Хорошо, – говорю я, щуря глаза в подозрении.Она ведет себя странно. И это не та странность, как когда мы снимаем штаны и танцуем под «I'm a Barbie Girl» в три часа ночи, распивая вино из коробок.Такое случилось лишь однажды, но мы обе проснулись на следующее утро, сожалея об этом.Она глубоко вдыхает, и у меня возникает искушение сказать ей, что мы пользуемся одним и тем же кислородом – частиц, которые даруют ей сверхспособности и делают ее храброй, она в нем не найдет. Я знаю это, потому что прямо сейчас мне хочется убежать и спрятаться от того, что она собирается сказать.Она поднимает конверт и вынимает из него еще два листка бумаги. Бросив напоследок в мою сторону еще один взгляд, она кладет документы на стол, и мы обе вчитываемся в них.В одном говорится о совпадении, а во втором – об отсутствии таковых.– На что мы смотрим?– Почерк в записке с признанием совпадает с почерком твоей бабушки, – выпаливает она так быстро, что проходит несколько секунд, прежде чем я осознаю, что именно она сказала.– Что?Это все, что я в состоянии произнести. Она стонет и наливает еще одну рюмку.– Это сравнение записки с признанием и образцов почерков твоей бабушки и Джона.– Хорошо, подожди, – говорю я, вытягивая руки перед собой. – У тебя были подозрения, что убийство скрыла моя бабушка?Ее губы сжимаются в жесткую линию.– Да.Я качаю головой, не находя слов.– Почему?Она вскидывает руки.– Да потому что это должен был быть кто-то, кто жил в этом доме, Адди. Джон или твоя бабушка. И твоя бабушка постоянно ходила на чердак, разве нет?– Откуда у тебя вообще образцы их почерков?– У тебя куча старых документов, которые она подписывала. Я сделала фото. Ну, а в случае с Джоном было немного сложнее, но мне удалось раздобыть завещание, которое он написал.– Почему ты просто не рассказала мне об этом?Она вздыхает.– Потому что я знала, что ты плохо отреагируешь. Я хотела убедиться в своих подозрениях, прежде чем испортить тебе день.Выдохнув, я киваю.– Ты права, – заключаю я. – В этом есть смысл.Это звучит так, будто я пытаюсь убедить сама себя. Наверное, потому что так оно и есть.Дайя молчит, давая мне возможность обдумать тот факт, что моя бабушка помогала скрывать убийство своей матери.– Ее заставили, – произношу я наконец, глядя на признание бабушки, лежащее на столе, – записку, которую я нашла на чердаке после того, как увидела то, что, как я думаю, было привидением Джиджи. Я не беру ее в руки, но прекрасно помню слова на ней. Беглые каракули на клочке бумаги, содержащие слова молодой девушки, вынужденной скрывать убийство собственной матери.– Твоей бабушке было шестнадцать лет, когда убили Джиджи, так? Фрэнк явно угрожал ей, и она чувствовала, что у нее не было выбора. Ради Бога, он же был детективом, конечно, она ему поверила.Я киваю, хмурясь.Страх, который, должно быть, испытывала бабушка. И тошнотворное чувство от осознания того, что она помогает убийце Джиджи.Боже.Я даже не могу представить, что она чувствовала.– Возможно, именно поэтому она проводила так много времени там, наверху, и поэтому осталась в этом доме. Возможно, она наказывала себя. Заставляла себя оставаться в доме с такими ужасными воспоминаниями в качестве наказания за то, что помогла скрыть убийство, даже если это был не ее выбор. Кто знает, что творилось у нее в голове. Боже, Дайя, она всегда была такой чертовски жизнерадостной и счастливой. Но внутри… она, должно быть, испытывала такие мрачные чувства.В хмурых линиях лица Дайи проступает сочувствие.– Она прожила долгую и счастливую жизнь. Я уверена в этом. Особенно потому, что у нее была ты.В моей голове появляется приятный гул от действия алкоголя. Это делает откровение чуть более терпимым. Но не настолько, чтобы заглушить колющую боль в груди.Мое сердце разбито из-за моей бабушки. Она прожила девяносто один год. Она несла этот груз на своих плечах семьдесят пять лет.Интересно, знал ли об этом дедушка? Он был тихим человеком, который горячо любил ее. И мне бы хотелось верить, что он перенял на свои плечи часть этого груза.В моей памяти всплывает воспоминание двухлетней давности, примерно за год до ее смерти: бабушка сидит в кресле Джиджи и смотрит в окно на дождь.Я тогда приехала в город, чтобы навестить ее, а она выглядела такой грустной.– Что с тобой, бабушка? Ты хорошо себя чувствуешь?– Да, детка, я в порядке. Бабушка просто устала.– Почему бы тебе не прилечь и не отдохнуть?На ее губах появилась маленькая грустная улыбка.– Это не та усталость, любовь моя. Но ты права. Я пойду прилягу ненадолго.На смену этому воспоминанию приходит другое – когда мне было лет двенадцать. Я рисовала на кухонном столе, когда задала ей этот, казалось бы, невинный и случайный вопрос.– Бабушка, а если бы ты выиграла миллион долларов, что бы ты купила?– Никакие деньги в мире не смогли бы купить мне то, чего я действительно хочу, – ответила мне тогда бабушка с дразнящей улыбкой на лице.– Ну, а чего же ты хочешь?Ее улыбка пропала – всего на секунду, и это произошло слишком быстро, чтобы мой двенадцатилетний мозг успел это понять.– Мира, детка. Все, чего я хочу, это мира.В ту ночь я ложусь спать немного пьяной и еще более грустной.Мне не хватает Зейда.Сегодня вечером он занят чем-то опасным – какой-то званый ужин. Я знаю, что он там, чтобы спасти маленькую девочку, но все равно какая-то эгоистичная часть меня хочет, чтобы он был здесь.Мой инстинкт – ненавидеть себя за это. Часть меня до сих пор это делает. Я не знаю, сколько времени пройдет, прежде чем я полностью приму тот факт, что я начала влюбляться в него. Что я принимаю его в свою жизнь.Как долго он преследовал меня? Три месяца? Не очень-то долго на самом деле. Это такой незначительный промежуток времени, что мне почти тошно. Я еще так многого о нем не знаю. Какой его любимый цвет? Есть ли у него аллергия? Надеюсь, у него окажутся аллергии на все мои любимые блюда, чтобы мне не пришлось с ним делиться. Или, по крайней мере, я надеюсь, что они ему не понравятся. Мне больше достанется.А еще я надеюсь, что мне не понравится его любимая еда, потому что если это произойдет, то я, скорее всего, буду есть с его тарелки.И, наверное, он не будет против. И это смягчает мое сердце до состояния кашицы. Потому что каким-то образом в меня влюбился мужчина, которому будет наплевать, таскаю ли я его еду. Это так чертовски мило.Я плюхаюсь на кровать и стону. Дайя уехала час назад. Остаток дня мы провели, занимаясь каждая своими делами. По большей части она оставила меня в покое, чтобы я поразмышляла над нашим открытием. А после ее ухода я продолжила пить, пока не перестала думать об этом.Завтра я буду жалеть об этом. Я еще даже не на середине пути к следующей части моей серии, а у меня уже полно читателей, торопящих меня. Давление всегда становится ощутимее, когда между выходом книг проходит всего несколько месяцев.Неважно. Может быть, ко мне заглянет Зейд и волшебным образом излечит мое похмелье, ведь он умеет заставлять меня чувствовать то, что физически невозможно. Особенно когда он вскидывает бровь и на его губах появляется злая ухмылка.Я сжимаю бедра, между ними поднимается поток возбуждения. Мое дыхание учащается при одном только воспоминании о его взгляде, и я таю. Как такое возможно?Я стягиваю с себя леггинсы, и жжение в животе распространяется до тех пор, пока я не ощущаю, что тону в огненной яме. На моей груди уже появился румянец, и я знаю, что очень скоро он поползет вверх по шее.Затем я срываю с себя футболку, оставляя только лифчик и трусики. Эта пара белого цвета из шелка, и безумная часть меня желает, чтобы Зейд оказался здесь и увидел ее. Наверное, он бы подумал, что я выгляжу так невинно. Ангел и демон. Запретные, но все равно тяготеющие друг к другу.Это могло бы стать книгой… сюжет которой основан на притяжении двух противоположных душ.Прикусив губу, я запускаю руку в трусики, едва касаясь кончиком пальца клитора. Прикосновение такое легкое, но в то же время по моим венам пробегает электричество. Я закрываю глаза, испуская дрожащий вздох. И представляю, что Зейд стоит передо мной на коленях. Приказывает мне ласкать себя для него. Показать ему, что я делаю, когда его здесь нет.Мое сердце сильно бьется в груди, словно баскетбольный мяч на площадке. Я скольжу пальцами ниже, погружая кончик в скопившуюся влагу. Я до безобразия влажная.Облизывая губы, погружаю внутрь два пальца, и с моих губ срывается стон, когда мое тело замирает от удовольствия.Глубокий, бездонный голос Зейда шепчет в моей голове обо всех грязных вещах, которые он прорычал бы мне на ухо. Все те слова, от которых мое сердце замирает в груди.«Мое искупление станет твоим спасением».Я была уверена, что он станет моим проклятием. Но сейчас мне кажется, что я попала в рай.В нирвану.Так бы сказал он, когда его язык погрузился бы глубоко внутрь меня, как делают это сейчас мои пальцы.Я стону все громче, и напряжение нарастает, когда перед глазами мелькает образ Зейда, сидящего позади меня в машине, пирующего на мне – нет, пьющего из меня, словно умирающий от жажды.Удовольствие усиливается, я пробираюсь своими влажными пальцами к клитору и растираю чувствительный бутон тугими кругами. Моя голова откидывается назад, а позвоночник изгибается. Издавая задыхающиеся стоны, я обвожу свой клитор все быстрее и сильнее, пока почти не достигаю оргазма.И наконец, я переступаю через край. Я громко кричу, выкрикивая имя Зейда, когда оргазм обрушивается на меня стремительно и безо всякого сожаления. Он заканчивается прежде, чем я успеваю восстановить дыхание.Опустившись на пол, я вздыхаю, и уголки моих губ напрягаются. Мое тело вялое и бескостное, но грудь – все еще напряжена. Этот оргазм был лишь временной отсрочкой. И я понимаю, что эта тяжесть никуда не пропадет.Сегодня мне просто… грустно.18-е мая, 1946Лик смерти ужасен. Но это единственное, что я вижу в эти дни.Он не оставит меня. Я молила его.Умоляла сохранить мне жизнь.Я – мать. Он не может разлучить меня с моим ребенком. Она нуждается во мне.Я не знаю, что мне делать. Если я расскажу полиции, поверят ли они мне? Или они поверят ему?Кому-то очевидно опасному и имеющему невероятные связи?У меня нет ни шанса.Как моя жизнь обернулась этим?И как он мог поступить так со мной?Я верила ему.