Глава 35

Глава 35ТеньОна нервничает. Не может успокоиться. Если раньше она едва могла смотреть на меня от страха и ненависти, то теперь это потому, что она вспоминает, в скольких разных позах я трахал ее прошлой ночью.Мой член откровенно болит. Не думаю, что я когда-нибудь трахался так много за одну ночь, но я бы продолжил, если бы буквально не валился с ног сейчас.Прошлой ночью я несколько раз склонялся перед Адди, поклоняясь ее киске, как и обещал. Но в этот раз я сгибаюсь от боли и молюсь, чтобы мой член не отвалился.Мы с Адди опираемся на перила ее балкона. Сегодня необычайно теплый день, и поскольку близится зима, мы оба решили насладиться им.Она потягивает кофе, ее волосы, спутанные и всклокоченные после прошлой ночи, слегка развеваются на ветру. Думаю, мои руки так часто касались ее волос, что пряди высохли, пока я наматывал их на свои пальцы.Мы не спали до рассвета, и мой член, пальцы и язык неизменно находились в одной из ее дырочек. Нам удалось поспать всего пару часов, прежде чем зазвонил мой телефон.Прошлой ночью в сеть слили еще одно видео, и у меня слишком хреновое настроение, чтобы помочь Адди снять напряжение.Дэн сказал, что они уверены, что поймали того, кто сливает видео, но, очевидно, они ошиблись. Кто бы это ни был, он чертовски храбр, и мне очень интересно, как, черт возьми, ему это удается под пристальным наблюдением Сообщества.Я был в «Спасителе» вчера, а значит, видео могли снимать как раз в тот момент. А еще вчера использовались те же самые кубки с видео… и теперь я уверен, что в них была кровь невинного ребенка.Пока я пил непомерно дорогой виски, болтая с человеком, к которому я проникался все большим отвращением, умирал ребенок, и его кровь стекала в чаши, из которых пили те ненормальные.Под кожей у меня зарождается жужжащая энергия, и мне требуется немалое усилие, чтобы не выскочить из нее.Мне нужно уехать подальше от Адди.Потому что, если она проявит ко мне свою привычную ненависть, не думаю, что мой ответ будет таким, какого она заслуживает.Чувствуя мой нарастающий гнев, она ставит кофейную чашку на маленький столик с мертвым растением на нем.Я указываю на него.– Детка, если ты не можешь поддержать жизнь растения, как ты собираешься поддерживать жизнь наших детей?Она шлепает меня по груди.– Полегче, Зейд. Никаких разговоров о детях, мне не нравится даже твой вид сейчас.Я ухмыляюсь, но выражение ее лица становится задумчивым, уголки ее губ кривятся, а между бровями образуется складка.– Ты когда-нибудь задумывался о Джиджи и ее преследователе? Тебе не казалось это странным? Может, даже надуманным?Когда я наклоняю голову, демонстрируя замешательство, она облизывает губы и начинает возиться с поясом своего фиолетового халата.– Ты уже знаешь, что у моей прабабушки был преследователь. Тот, в которого она влюбилась. А теперь и я. Живу в том же доме и…– Влюбилась? – заканчиваю я за нее, сохраняя лицо безучастным, чтобы она убедилась в том, что я не издеваюсь.Она смотрит на меня и слегка приподнимает плечи, но не отрицает этого. Уклоняется от ответа, но я оставляю все как есть.– Просто это кажется безумным и… не знаю, невозможным, наверное.Я прислоняюсь к перилам и откидываю голову до тех пор, пока не ловлю ее взгляд. Как только ее глаза цепляются за мои, она уже не может их отвести. Ветерок снова ерошит ее волосы, пряди цвета корицы танцуют на ветру.– Ты думаешь, что ты реинкарнация Джиджи, Адди? А я – реинкарнация Роналдо? Мы никогда этого не узнаем, так ведь? Это маловероятно, но не невозможно. Но я могу сказать, что мне не нравится эта мысль.На ее лице появляется легкая усмешка.– Тебе просто нравится идея преследования меня на протяжении нескольких жизней.На этот раз улыбаюсь я, и от того, как расширяются ее глаза, мой член становится твердым.Черт, нужно переставать. Больно же.Но когда ее язык выныривает, смачивая губы, мне уже плевать на боль.Моя рука вскидывается, хватает ее за затылок и притягивает ближе. Она слабо вскрикивает, ее розовые губы расходятся, и в этот момент все, чего я хочу, это всунуть свой член в них и смотреть, как они обхватывают его. Я бы прошел по стеклу, если бы это означало хотя бы еще раз трахнуть рот Адди.Она сопротивляется, но я держу крепко. Ее руки лежат на перилах, чтобы сохранить равновесие. Ее фиолетовый халат распахнут, но не настолько, чтобы выставить напоказ следы укусов, которые я оставил прошлой ночью на ее сиськах.– Ты права. Мне нравится, как звучит возможность следить за тобой несколько жизней, – я опускаю голос ниже, так глубоко, как и хочу сунуть в нее свой член. – Мне также нравится мысль, что я влюблялся в тебя в каждой своей жизни. Трахал твою сладкую киску и заставлял тебя влюбляться в меня так же сильно, как и я в тебя. Что я тебе говорил, маленькая мышка? Ты не сможешь от меня убежать. Если это реально, то я гнался за тобой сквозь время и пространство, а тебе так и не удалось спастись.Она смотрит на меня несколько мгновений, казалось, потеряв дар речи, прежде чем опомниться.– Ты даже не знаешь, правда ли это, – шепчет она. – Или сколько жизней ты меня преследовал.Я хватаю ее за волосы и поворачиваю, пока ее задница не оказывается у металлического поручня. Ее рука вцепляется в мою, ногти царапают мою плоть, пока она борется со мной, но это не мешает мне перегнуть ее спиной через перила так, что кончики пальцев ее ног едва касаются пола.– Какого черта, Зейд?! – кричит она, ее дымчатый голос ломается от страха. Однако моя маленькая мышка замирает, ее грудь вздымается.И тогда чуть не ломаюсь я.Она доверяет мне.– Тише, детка, – бормочу я.Одной рукой я крепко держу ее за волосы, а другой скольжу по ее животу. Я нависаю над ней, рассматривая каждый изгиб и каждую деталь, составляющие лицо женщины, в которую я безумно влюблен.Даже с округлившимися в панике глазами она – самое восхитительное создание, на которое я когда-либо смотрел.Мои пальцы проводят по ее веснушчатой скуле, вниз по челюсти и к шее. У нее перехватывает дыхание, а пульс учащается. Я не могу не улыбнуться, довольный тем, какую реакцию я вызываю у нее каждый раз, когда прикасаюсь к ней.Я спускаюсь пальцами к ее распахнутому халату, и следы укусов на ее сиськах теперь у меня на виду. В моей груди поднимается низкий гул, перерастающий в рычание, когда я распахиваю ее халат еще больше, пока он полностью не спадает на руки, обнажая ее кремовую плоть и эти розовые соски.Они напрягаются на прохладном ветру, и мой рот наполняется желанием прикусить их.– Моя маленькая, ничего не подозревающая мышка, проживающая каждую жизнь, не зная, что ее ждет. Не знающая, что я жажду тебя, наблюдая вдали, пока не дам о себе знать, – я провожу губами по ее ключицам и поднимаюсь по горлу к уху. – Веками. Мы оба носим разные лица и обитаем в разных телах. Но в нас одни и те же души, сталкивающиеся снова и снова, пока эта планета не разрушится, и нашим душам будет больше некуда идти.Я удовлетворенно хмыкаю, наслаждаясь ее участившимся дыханием.– Можешь себе такое представить? – нежно спрашиваю я.Я щипаю ее сосок, и в моей груди вибрирует еще один низкий стон. Она вздрагивает от моего прикосновения, ее маленькие трусики отчаянно и сбивчиво трепещут.– Можешь представить, каково это – быть любимой мною так долго?Она сглатывает, ее глаза прикованы к воде за утесом, когда из ее губ вырывается дрожащий вздох.– Ты знаешь, каково это – тонуть? Вот на что это похоже, – говорит она хрипло и нетвердо.– Расскажи мне, детка. Каково это – тонуть?– Это как первый глоток воздуха после пребывания под водой. Это одновременно и боль, и облегчение. Отчаяние и желание. Когда ты так долго был без кислорода, что этот первый вдох – единственное, что имеет смысл, и твое тело вбирает его без твоего разрешения.– Разве это не самая изысканная боль, которую ты когда-либо ощущала? – я притягиваю ее голову ближе, сдерживая очередной вздох, который срывается с моих губ. – Ты моя, Аделин, – рычу я. – Мне все равно, переродимся мы или нет. Здесь и сейчас, это чертовски реально. И в этой жизни ты – моя.Я отпускаю ее, и она, не теряя времени, прижимается к дому, ее руки хватаются за стену, словно я пошатнул ее мир, и она хватается за что-то, чтобы заземлиться.Чувствую, как от меня исходит напряжение. Жужжание становится все громче, и я не уверен, нужно ли мне трахнуть Адди или пойти и прострелить кому-нибудь лицо.– С тобой все в порядке? – тихо спрашивает она, чувствуя, как внутри меня бушует буря.Я смотрю на нее, и кажется, что под моим взглядом она сжимается. Только когда я замечаю дрожь в ее руках, я понимаю, что просто молча смотрю на нее.– Проклятье, – произношу я, небрежно проводя рукой по лицу. Шрамы на нем служат лишь напоминанием. – Прости, мышка. Я получил дерьмовые новости сегодня утром. Я продолжаю получать дерьмовые новости.Она хмурится, между ее бровями образуется складка.Она прочищает горло, запахивает халат и осторожно подходит ко мне, снова возится с поясом.Храбрая девочка.Ее неловкость почти заставляет меня улыбнуться, но я чувствую себя слишком пустым, чтобы делать что-либо еще, кроме как смотреть.– Хочешь поговорить об этом? – наконец спрашивает она, поднимая на меня взгляд, прежде чем потянуться за кофе.– А ты хочешь послушать? – отвечаю я, приподнимая бровь.На ее щеках появляется яркий румянец, однако она поднимает глаза и не отводит взгляд.– Да.На этот раз отворачиваюсь я.– Для этого нужно слушать о том, чем я зарабатываю на жизнь. То есть убиваю людей.Она с дрожью вздыхает, но вместо того, чтобы отступить, как я ожидал, она кивает.– Ладно.Это единственное слово, состоящее всего из пяти букв, значит для меня куда больше, чем она может себе представить.– Тебе не понравится то, что ты услышишь, – возражаю я, и впервые мне кажется, что я ищу предлог, чтобы не рассказывать ей. Я всегда был с ней откровенен, но сейчас не чувствую, что смогу выдержать ее злобный отказ.– Может быть, – соглашается она. – Но ты уже говорил, что спасаешь женщин и детей. Разве это не правда?Я пригвождаю ее взглядом, показывая, насколько я серьезен.– Это в самом деле то, что я делаю. Все, что я тебе рассказывал, – чистейшая правда. Просто я не вдавался в подробности о том, что я делаю, когда ловлю негодяев.– Пытаешь их, – легко догадывается она. Эти четыре политика рассказали ей правду.Она делает паузу, буравя меня своими карамельными глазами. Она рассеянно жует губу и, похоже, что-то обдумывает. Что бы она ни решила для себя, она слегка кивает головой.И мне очень любопытно узнать, что происходит в ее головке.– Расскажи мне, – говорит она твердым и непреклонным тоном. – Я хочу знать все… о тебе.Она заканчивает свое предложение, наморщив нос, как будто считает, что никогда бы не произнесла этих слов. Это вызывает на моем лице небольшую ухмылку.– Ты имеешь в виду, кроме того, каково это – ощущать мой член во всех своих дырочках?Она усмехается, и на ее щеках появляется румянец.– Не во всех, – ехидничает она.– Это пока что, – обещаю я.Я еще не брал ее задницу, но я собираюсь это сделать. Скоро.– Зейд, сосредоточься, – шипит она.Но ее сжатые бедра и округленные глаза не остаются для меня незамеченными.Я отвожу взгляд в сторону и смотрю на залив, сосредоточившись на чем-то обыденном, несмотря на то, как прекрасна вода, искрящаяся под лучами солнца.Когда рядом Адди, все становится обыденным.К обрыву ведет небольшая чаща деревьев, кривые ветви которых уже остались без листьев и тянутся к небу, словно умоляя о новой жизни. Они умирают, и это имитирует то, что я сейчас чувствую внутри.– Я выбираю конкретных людей. Политиков. Знаменитостей. Бизнесменов. Людей, обладающих властью или деньгами. И даже тех, кто стоит ниже всех в иерархии и готов на все, чтобы выжить. В конце концов, не имеет значения, какая у них работа и сколько у них денег, потому что все они одинаковы. Они все торгуют людьми.Я уже много лет выслеживаю педофильские группировки и ликвидирую их. Спасаю девочек и детей и либо возвращаю их в семьи, либо отправляю в безопасное место, которое не разглашается, где они могут прожить остаток своей жизни в комфорте.Но около девяти месяцев назад в сеть просочилось видео, на котором был заснят садистский ритуал. Они приносили в жертву ребенка и пили его кровь. С тех пор появилось еще несколько видео, одно было слито прошлой ночью.Делаю паузу, сжимая челюсть и пытаясь вернуть самообладание, которое начинает ускользать от меня.Глубоко вздохнув, я продолжаю.– Я уже говорил тебе, что на первом видео был Марк, поэтому я нацелился на него и еще троих, которых я убил. Все четверо участвовали в ритуале. В ночь, когда я убил Марка, он назвал мне место, и вчера вечером я отправился туда, чтобы внедриться, войти в доверие и получить приглашение в подземелье. Они пили из тех же кубков, которые используются в ритуале.Я делаю паузу, почти ослепнув от ярости.– Я думаю, что последнее видео было снято прошлой ночью, и в этих кубках находилась кровь от жертвоприношения, которое они проводили, пока я был прямо там.Кофейная чашка стукается о металлический стол, едва не опрокидываясь, когда Адди пытается поставить ее. Ее рука сильно дрожит, и кажется, от керамической чашки даже откололся кусочек.– Что за черт, – выдыхает она, ее глаза полны шока и отвращения. Но они не отрываются от меня, когда она произносит. – Зейд, ты не мог знать, что это произойдет. Ты не можешь винить себя за это.Я сжимаю зубы, чтобы не зарычать, мышцы в моей челюсти готовы лопнуть.– Не могу, черт побери, – огрызаюсь я.Она вздрагивает, и ее лицо смягчается.– Я не для того создавал «Зед» и становился тем, кем стал сегодня, чтобы позволять приносить в жертву ребенка прямо подо мной. А потом еще смотреть, как больные ублюдки пьют его кровь, как гребаную воду.В ее глазах появляются слезы, но она молчит, пока я пытаюсь успокоиться.– Я посвятил почти шесть лет тому, чтобы искоренить торговлю людьми. Сиэтл оказался одним из крупнейших центров педофилии, но в действительности они повсюду. И я планирую уничтожить их все. Или как можно больше, пока эта жизнь не прикончит меня.Адди молчит. Она смотрит в свой почти иссякший кофе, словно это волшебный шар, который даст ей любой ответ, который она ищет. Раздается звук включившейся печки, и тишина заполняется ее урчанием.Она поднимает на меня глаза несколько мгновений спустя, и на ее веснушчатом лице появляется нечитаемое выражение.– Почему? – шепчет она. – Почему ты решил рисковать своей жизнью, выслеживать этих людей и убивать их? Что заставило тебя сделать такой выбор?В ее тоне нет осуждения, есть только потребность понять. Однако я не уверен, что мой ответ поможет ей понять то, о чем она спрашивает.– Потому что я хочу этого, детка.Она удивленно вскидывает брови, не ожидая от меня подобного ответа.– Ты ждешь, что я назову тебе разумную причину, из-за которой я выбрал этот жизненный путь. Что у меня, быть может, была сестра или мать, которую похитили и продали. Или, может быть, меня самого. Но ничего из этого не случалось. Когда я узнал о торговле людьми и глубинах ее жестокости, мне просто стало противно. А у меня есть навыки, позволяющие что-то с этим сделать, вот я и делаю. Спасаю невинных людей, потому что хочу этого. И пытаю, и убиваю плохих я тоже, потому что хочу.Ее глаза расширяются от удивления, пока я приближаюсь к ней. Она не отшатывается от меня, но я вижу, как в ее плечах, словно грозовые тучи, разбухшие от дождя, нарастает напряжение.Я хватаю ее за затылок и притягиваю к себе. Она спотыкается, упираясь руками в мою грудь. Ее дыхание участилось, через опухшие, покрытые синяками губы вырываются короткие маленькие вздохи.Я наклоняюсь ближе, чтобы убедиться, что ее глаза прикованы к моим, и говорю:– И причина, по которой я преследую тебя, маленькая мышка, заключается в том, что я хочу этого. Все, что я делаю в жизни, – это мой выбор. Я сам выбираю свою мораль. Я выбираю тех, кого стоит спасать, а кого – убивать. И тебя я выбрал. Если ты ждала трагической истории, ты ее не получишь. Мои родители были невероятными людьми, которые любили меня и поддерживали. Они погибли в автокатастрофе, когда мне было семнадцать. Дорога была ужасной, и они слетели с обрыва. Я жил с лучшим другом моего отца – моим крестным отцом – год, после чего поступил в колледж на факультет информатики и начал потом свою карьеру хакера. Смерть моих родителей была душераздирающей, но это был лишь несчастный случай. Кроме их потери, со мной никогда не происходило ничего плохого, что могло бы сподвигнуть меня зарабатывать на жизнь убийством злых людей. Я сам делаю свой выбор в жизни, Адди. Вот и все.Она сглатывает, ее глаза мечутся между моими. Медленно она поднимает руку и проводит пальцем по шраму, идущему вдоль моего глаза. Я сжимаю челюсть, наслаждаясь огнем, который оставляют ее пальцы.Несмотря на серьезность разговора, мой член в джинсах становится твердым как сталь. У меня возникает искушение расстегнуть молнию, перегнуть ее через перила и взять прямо здесь.Но я прекрасно понимаю, что мы оба невероятно измучены, и я вернусь к своим терзаниям сразу же, как только выскользну из нее.Адди этого не заслуживает. Она не заслуживает того, чтобы ее тело использовали, чтобы я просто смог убежать от своих демонов на время.– А твои шрамы?– С первого задания. Один из главарей был грубоват и знал толк в ножевом бою. Он хорошо меня порезал. И это стало тем уроком, который был мне необходим, чтобы научиться защищаться и драться надлежащим образом. С тех пор ни один человек и близко не подходил ко мне. Я ношу эти шрамы с гордостью, потому что в конечном итоге я победил, и каждый невинный человек в том здании вернулся домой невредимым.– Но они все еще тревожат тебя.Я киваю.– Да.Это был первый раз, когда я столкнулся с возможностью провала. И это чувство до сих пор не выпускает меня из своих лап. Оно запечатлевается на мне, как плохая татуировка, каждый раз, когда я иду на задание.Ее рука опускается, безвольно повиснув, пока она смотрит на меня. Я смотрю в ответ, каждый из нас пытается разгадать другого. Понять, о чем он думает. Что чувствует.– Последний вопрос, – спрашивает она.– Задавай мне столько, сколько захочешь.– Розы. Почему именно розы?Я улыбаюсь. Я ждал, когда она спросит меня о них.– Моя мать. Ее любимыми цветами были розы. Она всегда расставляла их по всему дому с обрезанными шипами, чтобы я не поранился. Однажды я сказал ей, что мне будет грустно, когда ее не станет, потому что вместе с ней не станет и роз. Поэтому она подарила мне пластмассовую и сказала, что пока у меня есть эта, она никогда не оставит меня по-настоящему, – я пожимаю плечами. – Наверное, мне хотелось видеть розы и в твоем доме. Может быть, потому что ты ощущаешься как дом.Она резко вдыхает, похоже, ошеломленная моими словами. Эти прекрасные глаза прикованы к моим, и в их карамельных лужах отражаются потрясение и голод.Облизнув губы, она тихо признается:– Мне потребуется некоторое время, чтобы полностью принять какие-то вещи, Зейд. Я не могу сказать, сколько именно времени это займет, но могу сказать, что я буду стараться. Но что я однозначно уже готова принять, так это то, что ты спасаешь детей и девочек.Ее губы вздрагивают. Прежде чем я успеваю дотянуться и захватить ее своим ртом, она сама целует меня.Она продолжает через несколько секунд.– Я восхищаюсь тобой больше, чем могу выразить, за то, что ты один из тех очень немногих, кто действительно готов что-то делать для их спасения. Миру нужно больше таких людей, как ты, Зейд.– Возможно, – бормочу я, уступая и мягко целуя уголок ее губ. – Но все, что мне нужно – это ты.Ее глаза закрываются, и она кивает сама себе. Я не знаю, к какому выводу она пришла в своей маленькой хорошенькой головке, но когда она открывает глаза и смотрит на меня в ответ, кажется, что я тоже ей нужен.Моя рука скользит по ее волосам, и как раз в тот момент, когда я сокращаю расстояние между нами, через дверь спальни Адди доносится голос.– Кто готов к расследованию убийства… – громкий голос обрывается, сменяясь громким вздохом ужаса.Я и Адди одновременно поворачиваем головы. В спальне стоит лучшая подруга Адди, которая смотрит на нас со смесью недоверия и гнева.– Привет, Дайя, – приветствую я, и моя маска возвращается на место. Я ухмыляюсь и отхожу от Адди.Моя маленькая мышка смущена. Я замечаю намек на пристыженность, но ведь это было ожидаемо. Адди потребуется время, чтобы по-настоящему принять то, что она поддалась своему преследователю.– Какого черта? Это он?Моя ухмылка становится шире, и я поворачиваюсь, чтобы взглянуть на Адди.– Ты сплетничала обо мне, маленькая мышка? Ты рассказывала ей, какой у меня большой член?Глаза Адди комично вспыхивают. Ее рука разгибается и бьет мне прямо в грудь. В меня как будто бросили куском хлеба.– Засранец! Нет!Если бы не маленькая фигурка, несущаяся ко мне, то этот громкий топот послужил бы явным признаком надвигающейся на меня бури. Я оборачиваюсь и уворачиваюсь от очередного летящего в меня кулака. Этот – гораздо сильнее.Он мог бы показаться уже целой буханкой хлеба.Я вижу, что эта девчонка умеет драться, однако ее кулаки не производят на меня никакого эффекта. Я слишком привык к пулям.Я смеюсь, ловя Дайю за руку, пока она не перелетела через балкон.Она будет не такой хорошенькой с разбитым лицом и раскроенным черепом.– Черт, вы обе проснулись сегодня и выбрали насилие, да?Дайя вырывает свою руку из моей и смотрит на меня своими хорошенькими зелеными глазками, полными гнева. А потом она поворачивается к Адди.– Я думала, мы его ненавидим.Я поднимаю бровь, уставившись на Адди и ожидая ее ответа. Сейчас она может солгать и сказать, что попрежнему ненавидит меня. Но я-то знаю правду, и это главное. В моем теле обитает только одно чувство, и оно принадлежит девушке с веснушчатым лицом, которая выглядит так, будто у нее сейчас случился сердечный приступ. Для того, чтобы ранить меня, потребуется гораздо большее, чем ее ложь лучшей подруге.Лицо Адди краснеет, ее рот приоткрывается, но оттуда не доносится ни слова. Возможно, у нее даже остановилось сердце.Дайя переводит взгляд на меня и снова открывает рот, но я перебиваю:– Я бы был очень осторожен со словами и любыми машущими конечностями. Я все-таки подписываю чеки на твою зарплату.Ее глаза пораженно расширяются.– Так значит это ты. Ты – Зед? – требует она.– Что, мое лицо не соответствует твоим ожиданиям?Выражение, которое появляется на лице Дайи, – чистейшая забава. Клянусь, такого дерьма не увидишь даже по телевизору.Она мечется в поисках ответа, но не находит его. Все, что она может сделать – это просто пялиться на меня.– Надеюсь, ты понимаешь, что у Адди никогда не было шансов устоять. Не стоит ее винить.Адди скрещивает руки, бросает на меня взгляд и наконец обретает голос. Всего-то и нужно было – разозлить ее.– Я сама принимаю решения, Зейд. Хватит вести себя так, будто у меня не было выбора.Я улыбаюсь, позволяя ей думать то, что она хочет. Все что угодно, лишь бы ее киска с готовностью обхватывала мой член.– Ты знала, что у меня были подозрения на этот счет, Адди. Почему ты просто не сказала мне?На этот раз голос Дайи смягчается, но в нем звучат обида и грусть. Лицо Адди поникает, и это служит мне сигналом, что пора уходить.– Мне очень жаль. Я не знала, как объяснить все, связанное с ним.Я делаю шаг назад, привлекая их взгляды к себе.– Мне нужно разобраться с видео. Я уже расставил охрану снаружи.– Какого черта? Зачем? Я не видела никакой охраны, – вопит Дайя, и ее глаза расширяются в тревоге.– Они и не должны быть видны, Дайя. Ты ведь уже сама догадалась, да? – она стискивает зубы, и я продолжаю. – Вы двое – целуетесь и миритесь. Я доверяю твоим суждениям, поэтому, что бы ты там ни решила рассказать, я это разрешаю.Адди прикусывает нижнюю губу и виновато смотрит на свою лучшую подругу.– Увидимся позже, маленькая мышка, – я заговорщически подмигиваю ей, и ее глаза сужаются в ответ.Дайя шипит, но я выхожу за дверь прежде, чем она снова обретает способность разговаривать. У меня есть куда более насущные дела, чем приобретенный дефект речи Дайи.