Глава 27

Глава 27МанипуляторТолько я погружаюсь в глубокий сон, как слышу скрип двери, и мое тело вздрагивает от неожиданности.Когда я оборачиваюсь к ней, дверь плотно закрыта. Мои брови озадаченно хмурятся. В тот момент, когда я почти убедила себя, что мне просто показалось, замечаю краем глаза какое-то движение.Резко втянув воздух, я поворачиваюсь и вижу Зейда, стоящего у дверей моего балкона, с вишневым огоньком, пульсирующим в лунном свете.Проснувшись, сажусь и впериваюсь в него взглядом.– Как долго ты там торчишь, гаденыш? – бросаю я.Зейд полностью распахивает двери, изо рта у него валит дым.– Недолго, – спокойно отвечает он.Он выбрасывает окурок сигареты через балкон, а затем стягивает с головы капюшон. На него льется лунный свет, отчего он словно бы мерцает мягкой аурой.Это так противоречиво, что нечто настолько темное так ярко сияет под светом.– Не мусори.– Ты гораздо приятнее, когда не знаешь, что я рядом, – бормочет он приглушенным голосом, входит и закрывает за собой двери.Я прищуриваюсь, пытаясь разглядеть его лицо получше. Что-то в нем сейчас не так. Он не похож на себя обычного, ухмыляющегося и веселящегося.Он был здесь всего пару ночей назад, тренировал меня. Я наконец-то освоила несколько приемов, которым он меня учил.Скоро я стану крутышкой.– Что с тобой? – спрашиваю я, хотя запал уже пропал. Больше похоже на то, что я действительно переживаю.Я поднимаю руку ко лбу и проверяю температуру. Должно быть, у меня жар, и я брежу.Он выходит из тени и подходит ближе. Мое тело замирает, когда он садится на край кровати. Видеть, как напряжены его мышцы под одеждой, непривычно. Думаю, он специально покупает рубашки и толстовки на два размера меньше. Но сейчас его тело выглядит скованным, а мышцы на шее и плечах кажутся перетянутыми.– Просто устал сегодня, – тихо произносит он.Я хмурюсь сильнее, мне не нравится такой вариант Зейда. Вернее, не нравится то, как сильно меня беспокоит, что я вижу его с такой стороны.Борьба во мне заставляет меня оцепенеть, пока я пытаюсь выбрать, что делать. Выгнать его из моего дома, и к черту манеры. Или поинтересоваться его странным поведением и дать ему понять, что мне не все равно.Его голова запрокидывается, кости трещат, и я морщусь от тревожных гротескных звуков.– У тебя там явно скопилось напряжение, приятель, – говорю я, сквозь мои слова просачивается неловкость. Это заставляет меня поморщиться еще сильнее.Он выдавливает из себя смешок, но веселья в нем нет.Вздохнув, я сдаюсь и откидываю одеяло. С большой неохотой подползаю к Зейду и встаю на колени позади него. Его тело напрягается, и я никогда бы и не подумала, что Зейд будет когда-либо меня опасаться.Это беспокоит меня больше всего.– Сними это, – негромко требую я, дергая его толстовку.Он поворачивает голову, демонстрируя мне свой профиль.Очень немногие люди выглядят привлекательно в профиль. Это то, что большинству людей просто недоступно. Но Зейд выглядит прекрасно, с какой стороны на него ни смотреть.– Зачем? – ровным тоном спрашивает он.Ощетинившись, я открываю рот, готовая огрызнуться. Я пытаюсь быть милой, а он ведет себя сложно и никак мне не помогает, хотя сложностей между нами и без того хватает. Как там говорится: не кусай руку, которая тебя кормит?Но я останавливаю себя прежде, чем резкие слова срываются с кончика моего языка. Дело ведь не во мне и не в том, что я чувствую; защищаясь, я ничего не решу. Это приведет только к тому, что он почувствует себя еще хуже и, может быть, вообще уйдет. И, как ни странно, это только заставит меня чувствовать себя дерьмово.Так не должно быть. Но так будет.– Потому что так мне будет легче, – тихо говорю я.Он открывает рот, но все, что он собирался сказать, гибнет вместе с моими оборонительными словами.Смягчившись, он стягивает свою толстовку через голову, задирая белую футболку. Я успеваю лишь заметить замысловатую татуировку, прежде чем футболка опускается обратно.Он ничего не говорит, а просто упирается локтями в расставленные колени.Опустив задницу на пятки, я выдыхаю и начинаю разминать его плечи. Ощущение, будто я вдавливаю костяшки своих пальцев в валун.– Господи, – бормочу я, надавливая сильнее.Он глухо стонет, и его голова опускается между плеч, пока я копаюсь в узлах, засоряющих его мышцы.Мы не разговариваем. Какое-то время. Мои руки устают, но я не жалуюсь и не останавливаюсь. Медленно он начинает расслабляться под моими прикосновениями, его мышцы начинают разжиматься под моими настойчивыми пальцами.– Расскажи мне, – шепчу я, атакуя особенно жесткий узел, что вырывает стон из глубин его груди.Он отвечает не сразу, и я чувствую внутреннюю борьбу вне его плоти и костей.– Сегодня я потерял молодую девушку, – признается он хрипло и неровно.Я сглатываю, мою грудь пронзает грусть. Он делает паузу, а я молчу. Позволяю ему подбирать слова в его собственном темпе.– Она была очень травмирована и не переставала кричать. Я еще не вошел в здание, все еще прокладывал себе путь туда, когда услышал выстрел, – он делает паузу, чтобы собраться с мыслями. – Я слышал разговор, прежде чем убил их. Она боролась с ними изо всех сил. Неважно, сколько они угрожали ее убить, она все равно боролась.Его руки сжимаются в кулаки, и каждый мускул, который я изо всех сил старалась расслабить, снова напрягается, пока Зейд борется со своими собственными демонами. Я зажмуриваю глаза, ругая себя за то, что собираюсь сделать. Но если я этого не сделаю… это будет непростительно. Я возненавижу себя.Тихо вздохнув, я опускаюсь на задницу и обхватываю его, как коала дерево. Мои ноги и руки обхватывают его торс, а голова упирается в его широкую спину.Он не двигается, словно каменный столб посреди обломков своего разума, подобно руинам в Греции.– Смерть была не самым худшим, что с ней случилось. Это просто худшее, что случилось с тобой и ее семьей, – шепчу я.Я чувствую, как он поворачивает голову, его глаза смотрят на меня через плечо. Но я не встречаюсь с ним взглядом.– Жизнь, которую ей пришлось бы прожить, оказалась бы гораздо более мучительной, чем та, в которой она пребывает сейчас.– Ты думаешь, то, что она умерла, – хорошо? – спрашивает он, его тон выравнивается.– Конечно, нет, – успокаиваю я, крепче прижимая его к себе. – То, что у нее украли жизнь. Ее семью и друзей. А потом поместили в невероятно ужасную и поганую ситуацию. Это худшее, что могло с ней случиться, – мой голос срывается на последних словах, и мне требуется минута, чтобы собраться. – Но смерть? Смерть – не худшее, Зейд. Она кричала, потому что боролась с жизнью, которую ее заставляли терпеть, тем единственным способом, который знала. Обрывать ее жизнь – было не их правом. Но они все равно сделали это, и я… я надеюсь, что они будут страдать за это. Но после того, что они с ней сделали, я знаю, что сейчас она более спокойна, чем если бы была жива.Он молчит, и я не уверена, стало ли ему хуже или лучше от моих слов. Но я сказала ему то, во что верю. Иногда людям просто не суждено пережить подобную травму. Они становятся оболочкой того, кем могли бы быть. Сломанной и каждый день сражающейся за то, чтобы не умереть.Думаю, если бы она осталась в живых, она смогла бы научиться быть счастливой снова. Я считаю, что каждый, кто страдает от своих внутренних демонов, может отыскать это чувство. Мы все способны на это. Но иногда какие-то невидимые силы забирают эту способность из чьих-то рук, и, возможно, это означает, что им суждено найти свое счастье в загробной жизни.Я отстраняюсь от Зейда. Его голова опускается, и он выглядит почти разочарованным. Он встает и поворачивается к двери, но не успевает сделать и двух шагов, как я хватаю его за руку и тяну обратно.Он оглядывается на меня, молчаливый и растерянный.– Я все еще ненавижу тебя, – мямлю я, чувствуя на языке привкус лжи. – Но хочу, чтобы ты лег ко мне, Зейд.Я откидываю одеяло, приглашая его забраться под него. Мне стоит огромных усилий отвести от него взгляд, пока он сбрасывает ботинки и укладывается в постель рядом со мной. Он подчеркнуто остается поверх одеяла, и я немного обижаюсь на него за это.Я нервничаю. До этого момента каждая наша с Зейдом встреча была для меня навязанной. А теперь, когда я сама позволила ему находиться здесь, не знаю, что делать.– Почему ты был на моем балконе? – выпаливаю я.Он усмехается, поворачиваясь ко мне лицом, побуждая меня сделать то же самое. Нехотя я перекатываюсь на бок и стараюсь не потерять сознание от столь близкого присутствия этого мужчины.– Я хотел понаблюдать за тобой, – признается он. А потом с сухим смешком добавляет. – В спокойствии.Я фыркаю.– Ну прости, что помешала твоему маньячеству. В следующий раз я буду позировать.Я никогда не признаюсь, что от его ответа у меня побежали мурашки по коже. Ледяные, и одновременно обжигающе-горячие. Он ухмыляется, и мне становится грустно от того, что эта улыбка не касается его глаз.– Буду признателен, – рассеянно бормочет он.Его глаза обводят мои изгибы, словно они – Священное Писание, а он – грешник, который ищет доказательства Бога, которого больше не слышит.– Тебе нужно уединение от меня, и в то же время ты хочешь быть рядом. Звучит как брак, – бесстрастно замечаю я.– Так и будет.Отрицать это – инстинкт. Я все еще этого желаю и делаю так в своей голове. Но не озвучиваю это. Не сегодня.Поэтому я проглатываю слова и позволяю ему помечтать.Мы погружаемся в тишину, однако она пронизана грустью, виной и гневом. Он кипит в своих эмоциях, как пчеловод, окруженный пчелами. Они жалят меня, и от этого моя кожа горит.– Поцелуй меня, – шепчу я. Только бы это помогло облегчить жжение в нас обоих.Он не двигается, и моя храбрость ослабевает, поэтому я наклоняюсь вперед и делаю этот шаг за него.Я захватываю его губы в свои, наслаждаясь другим видом огня, который расцветает от наших соединенных губ. Он без колебаний целует меня в ответ, неспешно. И хотя он не менее страстен, ему не достает его обычной свирепости.И это то, чего мне не хватало до сих пор.Почти в отчаянии я покусываю его нижнюю губу, а затем засасываю ее в рот. Его руки крепко сжимают меня за талию, и на мгновение мне кажется, что он едва не отталкивает меня.Но потом он ломается, его решимость рушится, и наконец-то – наконец-то – он начинает наслаждаться моими губами. Пробует меня, словно слизывая мороженое из рожка.Мои руки погружаются в его волосы, изучая мягкие пряди, а его собственные одаривают мое тело той же радостью, проскальзывая под одеяло и исследуя мои изгибы. Его язык сражается с моим, создавая торнадо страсти и миллион сдерживаемых эмоций.Одеяло кажется тяжелым и душащим на моем теле, но, когда я пытаюсь высвободиться, Зейд захватывает меня еще глубже. Я отстраняюсь от него, и он следует за мной, делая побег бесполезным, поскольку от его губ невозможно отказаться.– Отпусти меня, – выдыхаю я между его покусываниями.– Мы не будем заходить дальше, Адди, – решительно заявляет он.– Почему? – спрашиваю я, и логическая часть меня восстает против этого глупого вопроса. Я должна испытывать облегчение.– Потому что когда я трахну тебя в первый раз, я хочу, чтобы ты получила всего меня. А не только разрозненные кусочки, – он делает вдох. – Сейчас я не целый. И я не могу благоговеть перед тобой, когда все, что я вижу, – это она.Протянув руку вверх, я провожу по его шраму, и он вздрагивает.– Хорошо, – шепчу я.Я могу это понять. Сейчас он страдает, и я лишь временно отвлекаю его. Это не беспокоит меня, ведь я знаю, что девушка, занимающая его мысли, – это маленькая девочка, которая теперь мертва. В смерти которой он винит себя.– Прости, ты прав. Но я просто хочу, чтобы ты знал, что это не твоя вина. Мысли «что если» будут мучить тебя до тех пор, пока ты будешь позволять им, Зейд. Но тебе следует не забывать и всех девушек, которых ты спас. Не забывай помнить и о них.Он не удостаивает меня словесным ответом. Вместо этого он прислоняется ко мне и скользит своими губами по моим. Я позволяю ему изучать их, и наш поцелуй становится намного спокойнее. Жжение слабо шипит, пузырится под поверхностью, но, чтобы дать ему разрастись, кислорода недостаточно.Секс сейчас не нужен ни одному из нас. Он не в том состоянии, и я не знаю, буду ли я когда-нибудь ощущать подобное. Эта история с Зейдом – она сбивает меня с толку.И в конце концов мне придется положить ей конец.Мой телефон вибрирует в руке, и я вздыхаю, когда вижу, что это моя мать. Несмотря на то, что мой мозг кричит мне не делать этого, я нажимаю на зеленую кнопку и прижимаю телефон к уху.– Привет, мам, – приветствую я, стараясь, чтобы мой голос не выдал, что я чувствую на самом деле.– Привет, дорогая. Как дела? – спрашивает она, и ее чопорный голос заставляет мое тело застыть. Это уже выработанная реакция, когда в мою сторону в основном сыплются пассивно-агрессивные оскорбления.– Я в порядке, как раз готовлюсь к ярмарке, – отвечаю я, бросая взгляд на Дайю.Мы в моей комнате – одеваемся, а в воздухе витает пьянящее чувство предвкушения.Сегодня вечером мы идем на «Сатанинские связи», и мы всегда проводим время там наилучшим образом. Сегодня все будет по-другому, я знаю. Наконец-то наступает ночь, когда мои мысли не будут заняты опасными людьми и нераскрытыми убийствами.Или, скажем, одним определенным опасным мужчиной, которого я не видела целую неделю.– Это та ярмарка с привидениями, на которую ты ходишь каждый год? – насмешливо спрашивает она. – Не понимаю, почему тебе так нравится ходить на подобные мероприятия. Клянусь, это какое-то психическое заболевание, сопровождающееся получением удовольствия от ужасов, – последнюю реплику она произносит тише, но не настолько, чтобы ее можно было не услышать по телефону.Чертова связь.Я закатываю глаза.– Была ли причина, по которой ты звонишь, мама?Дайя фыркает, и я бросаю на нее взгляд.– Да, я хотела узнать, какие у тебя планы на День благодарения. Полагаю, вы с Дайей приедете в гости?Я подавляю стон, поднимающийся к горлу. Мы с Дайей делим праздники между нашими семьями, словно супружеская пара.У нее большая семья, и они всегда принимают меня с распростертыми объятиями. Их посиделки сопровождаются громким смехом и играми, и я умираю от блаженства каждый раз, когда вкушаю их пищу.В то время как моя семья маленькая и чопорная. У моей матери посредственные способности к кулинарии, а вот тепла и уюта ей не хватает, поэтому обычно я рано ложусь спать и уезжаю утром.– Ага, – подтверждаю я. Я кривлю губы, раздумывая, не сделать ли мне кое-что очень глупое теперь, когда она у меня на проводе. – Эй, мам?– Хм? – хмыкает она, в ее тоне сквозит нотка нетерпения.– Могу я задать тебе несколько вопросов об убийстве Джиджи?Глаза Дайи расширяются почти комично, и она одними губами произносит: «Что ты делаешь?»Она не хуже меня знает, что мама плохо отнесется к тому, что мы расследуем убийство Джиджи. Но я должна спросить.Возможно, у нее найдется ценная информация, и ссора с ней будет стоить того, если у нас есть возможность выяснить что-то новое.Она вздыхает.– Если это убедит тебя переехать из этого места.Я не удостаиваю ее ответом на это, позволяя ей верить в то, во что она хочет, если это заставит ее говорить.– Ты знала лучшего друга дедушки Джона? Фрэнка Сайнбурга?Она на мгновение замолкает.– Не слышала этого имени уже очень давно, – говорит она. – Я не знала его лично, но твоя бабушка рассказывала о нем.– Что она о нем говорила?Она вздыхает.– Только то, что он часто бывал у них до убийства Джиджи, а потом словно исчез.Я кривлю губы.– А о склонности дедушки Джона к азартным играм ты знаешь? – упорствую я, не в силах сдержать надежду в своем голосе. К сожалению, она ее замечает.– Почему ты спрашиваешь, Адди? – отвечает она с усталым вздохом. Она всегда устает, когда дело касается меня.– Потому что мне интересно, понятно? Я познакомилась с сыном Фрэнка, – признаюсь я. – Марком. Он рассказывал мне о Джиджи. Он вспомнил ее и упомянул несколько интересных вещей о игромании Джона.Я не сознаюсь, что сама расследую ее дело. Я бы предпочла, чтобы она думала, что мы случайно нашли общий язык и поболтали о том, о сем, не более того.– Как ты вообще вступила в контакт с человеком такого социального положения? Боже, Адди, пожалуйста, скажи мне, что ты не продалась ему.Мне в рот могла бы залететь муха, а я бы и не заметила. Мой рот раскрывается, и все, что я чувствую, – это боль.– Почему… почему ты думаешь, что я вообще могу сделать что-то подобное? – медленно спрашиваю я, и в моем тоне явственно ощущается разбитое сердце. Я не могу скрыть этого – не сейчас, когда моя мать только что обвинила меня в проституции.Она снова молчит, и мне становится интересно, поняла ли она, что зашла слишком далеко.– Ну, тогда как ты с ним познакомилась? – наконец спрашивает она, уклоняясь от вопроса, на который я бы очень хотела получить ответ.Я фыркаю, решив оставить все как есть. Неважно, почему она так думает, важно, что она так думает.– У Дайи есть друзья в высокопоставленных кругах. Мы встретились на званом ужине, и он сказал, что я выгляжу знакомо, поэтому я рассказала ему, с кем состою в родстве, и дальше он уже увязал все сам, – вру я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно.Дайя вскидывает бровь, но ничего не комментирует.Мне кажется, что в мою грудь вонзили стрелу – тягучее и острое чувство.– Твоя бабушка говорила, что Джон поставил их в опасную ситуацию своими азартными играми, но незадолго до смерти Джиджи все вроде бы утряслось. Он засиживался допоздна и приходил домой раздраженным, только чтобы поругаться с Джиджи по какому-нибудь очередному поводу, который злил его в тот день. Фрэнк был словно губка в их отношениях. Когда их брак развалился, думаю, он несколько раз оказывался в самом эпицентре событий. Бабушка рассказывала об одном случае, произошедшем незадолго до смерти Джиджи, они с Фрэнком тогда поссорились. Бабушка не очень хорошо помнила, что именно произошло, только то, что Фрэнк схватил Джиджи, толкнул ее на пол и говорил что-то о предательстве. Это все, что я знаю, – жестко произносит она, словно декламируя стих из Библии.Это и было ее извинением. И хотя напряжение в моей груди не ослабевает, я все равно принимаю его.Я размышляю над этим, любопытствуя, почему Фрэнк так расстроился из-за неверности Джиджи Джону. Может быть, потому что Фрэнка часто ставили в центр, и он устал от этого. Поведение Джона неуклонно портилось, и, похоже, началось это с изменения отношения Джиджи к нему после того, как она начала влюбляться в Роналдо. Возможно, Фрэнк винил Джиджи в поступках Джона и в том, что он теряет своего друга из-за опасной зависимости.– Еще один вопрос, – говорю я, ощущая, что ей не терпится повесить трубку. Она позвонила, чтобы спросить об ужине на День благодарения, а ее втянули в откровенный разговор с дочерью. – Ты помнишь, как бабушка все время поднималась на чердак? Знаешь, почему она так делала?– Ага. Когда я была маленькой, она уходила туда, чтобы побыть одной. Я не знаю настоящей причины, она лишь говорила, что ходила туда подумать. Остальным туда было нельзя. Почему ты спрашиваешь?Мое сердце проваливается в желудок, когда в него вторгается непрошеная мысль.Мне неловко делиться ею с матерью. Поэтому вместо этого я пожимаю плечами и говорю:– Мне показалось, будто она часто поднималась туда, но я не была уверена, правильно ли я помню. Просто было любопытно.– Ладно, если это все, то я должна приготовить ужин твоему отцу. Я напишу тебе, – прощается она.– Пока, – ворчу я, вешая трубку.– Что она сказала? – тихо спрашивает Дайя, но я знаю, о чем она на самом деле спрашивает: что сказала моя мать, что я выгляжу такой чертовски раненной.Я усмехаюсь.– Она подумала, что я продала себя Марку.Ее челюсть отпадает, но она быстро закрывает рот.– Это ужасно, Адди. Мне так жаль, – сочувственно произносит она, и ее лицо искажается от сопереживания. У Дайи всегда была прекрасная семья, но она достаточно долго пробыла рядом, чтобы понимать, что такое расти с моей матерью.Я машу рукой.– Она говорила вещи и похуже.– Что она сказала о Фрэнке?Я пересказываю все, что рассказала мне мама, и когда я заканчиваю, Дайя просто смотрит на меня огромными глазами. У нее была точно такая же реакция, когда я рассказывала ей о том, что узнала от Марка о Роналдо и Джоне.– Все, что я могу сказать – Джиджи заварила большую кучу дерьма, влюбившись в Роналдо, – заканчиваю я со вздохом.Дайя кривит губы.– Кстати, о преследователях… Ты не собираешься рассказывать своей маме о Зейде?Я бросаю на нее взгляд.– Это все равно, что спросить, собираюсь ли я рассказывать ей о том, как однажды я позволила парню трахнуть меня пальцами на концерте.Она хмыкает.– Ладно, ты победила.В ее зеленых глазах мелькает нерешительность, и я понимаю, какой вопрос сейчас прозвучит. Я выпрямляю спину, готовясь к нему.– Он так и не рассказал, чем он зарабатывает на жизнь? Или почему он общается с Марком?Этот последний вопрос как раз то, почему я и не могу рассказать ей, кто такой Зейд. Он сказал, что о Марке и о том, чем он на самом деле занимается, не знает никто, кроме нескольких человек, которые ему помогают.Я качаю головой, отказываясь произносить свою ложь вслух.Дайя кивает, принимая мой ответ без колебаний, и чувство вины, живущее во мне, становится почти невыносимым. Я солгала ей в лицо, и она даже не усомнилась в этом.Она наливает рюмку рома и протягивает мне.– Вот, это поднимет тебе настроение. Предварительная тренировка перед карнавалом с привидениями – таков закон.Я принимаю ее и опрокидываю рюмку. Когда ставлю стопку, на мое лицо возвращается улыбка. Алкоголь не излечит чувство вины, но, по крайней мере, я больше не злюсь из-за того, что мама назвала меня проституткой. Дайя фыркает, когда видит мое лицо.– Как думаешь, какими будут дома с привидениями в этом году? – спрашивает она, нанося на веко мерцающие коричневые тени.Она собирается выглядеть на все сто, когда закончит. Тени подчеркнут ее шалфейно-зеленые глаза до опасной отметки и привлекут всех монстров.– Не знаю, всегда трудно угадать. Это как пытаться предсказать следующую тему «Американской истории ужасов»[13].Дома «Сатанинских связей» обычно все придерживаются одной и той же темы. В один год большинство из них были устроены как тюрьмы, и в каждом доме нужно было придумать, как сбежать.Это до сих пор остается одной из моих любимых тем. В том году Дайя описалась.Теперь она берет с собой дополнительную смену одежды, и я каждый раз ее дразню.– Ты готова? – спрашивает она, в последний раз подкрашивая ресницы.– Девочка, я родилась готовой. Пойдем писаться.– Сучка, – бормочет она, но я едва слышу это за своим злобным гоготом.«Сатанинские связи» – одно из моих любимых мест в мире. Ночью ярмарка оживает смехом, криками ужаса и восторга и воплями радости от жареной еды.Шагнуть на площадку, заставленную домами с привидениями, карнавальными аттракционами и фургончиками с едой, – все равно что попасть в чистую статическую энергию.Нас с Дайей сразу же затягивает в толпу. Уже пять часов, стоит кромешная тьма, и в толпе начинают мелькать кое-какие монстры.Мой взгляд цепляется за девушку в костюме сломанной куклы, которая сидит на скамейке и с удовольствием ест сэндвич с сырным бифштексом. Я чуть не плачу, от запаха жареного мяса у меня выступают слюнки.Я пихаю Дайю локтем и указываю на нее.– Она одета как кукла.Дайя хмыкает, и мы обе оглядываем дома. Они еще не подсвечены, но некоторые из них позволяют понять, какова их тематика.– Наше детство, – бормочу я, глядя на кукольный с виду домик под названием «Игровой домик Энни» и дом с вывеской «Чайная резня». Вход в дом – это огромный плюшевый медведь без глаза, с оторванным ухом и кровью, разбрызганной по меху, в лапе у него зажат окровавленный нож.Это оживляет воспоминания из моего собственного детства, когда я, как и миллионы других маленьких девочек, сидела за столом, полным плюшевых животных и пустых чайных чашек.В том доме нас ждет не приятное чаепитие, а мягкие игрушки-убийцы и жуткие монстры.– Это омрачит все наши детские воспоминания, да? – заключаю я.– О да, – соглашается Дайя, ее губы кривятся одновременно и от волнения, и от ужаса.Я хватаю Дайю за руку и тащу в сторону фургонов с едой. Прежде чем к нам пристанут монстры, мы предпочитаем поесть. Это немного неловко, когда в мое горло наполовину запихнут корн-дог, а жуткий монстр ждет надо мной и дышит мне в затылок.– Что из этого звучит вкусно? – спрашиваю я, и мои глаза голодно блуждают по бесконечному ассортименту.– Как ты вообще можешь выбирать? – хнычет Дайя, разделяя мою дилемму.– Мы должны по меньшей мере взять самый отвратительный хот-дог и картофель фри с трюфелем. О! И жареные овощи. О, и может быть…– Ты не сужаешь выбор, как тебе кажется, – перебивает Дайя сухим тоном.– Ладно, хорошо. Та сломанная кукла ест сырный бифштекс. Как насчет него и картофеля фри? – спрашиваю я.– Веди, – говорит она, вскидывая руку в нетерпеливом жесте.Я даже не смеюсь – когда я голодна, я воспринимаю еду столь же серьезно.К тому времени, когда женщина в фургоне протягивает мне еду, я уже чувствую голод и дрожу от необходимости впиться зубами во что-то существенное.На картошке фри шипит жир, когда мы запихиваем ее в наши нетерпеливые рты; она обжигает наши языки, заставляя нас втягивать воздух. И к тому времени, как мы находим свободную скамейку, моя порция уже съедена, а я откусила несколько восхитительных кусочков своего сэндвича.Дайя свой почти прикончила – возможно, потому что она полагалась на меня в поиске места, где можно присесть.Наконец, я сажусь и сую сэндвич в рот, не обращая внимания на сок, стекающий по подбородку.В глубине души я гадаю, здесь ли Зейд. Наблюдает за мной, как обычно. Будет ли ему неприятно мое отсутствие манер?Я чертовски надеюсь на это.Но, опять же, если этот урод скажет что-нибудь о том, что ему нравится, когда я грязная, то мне захочется блевануть ему в лицо.Лжец.Как раз когда мы заканчиваем есть, дома с привидениями оживают: в них загорается свет, сигнализируя, что гостям пора становиться в очередь.Мы с Дайей первым делом спешим в «Игровой домик Энни» и занимаем место недалеко от входа.Мы прислоняемся к перилам, как вдруг у основания моей шеи возникает колющее ледяное чувство, которое спускается вниз по позвоночнику. Такое ощущение, будто в моей спине сверлят отверстия.– Адди? – раздается голос сзади меня, и кто-то тихонько касается моего плеча как раз в тот момент, когда я собираюсь уже повернуться.Мои глаза увеличиваются, и я оборачиваюсь, оказываясь лицом к лицу с Марком.Твою мать.– Марк! – удивленно восклицаю я, заставляя себя улыбнуться.Я никогда не умела притворяться, особенно теперь, когда мне приходится притворяться, что я рада видеть педофила, стоящего у меня за спиной.Точнее, четырех педофилов.С ним Клэр и еще трое пожилых мужчин. Я смутно узнаю их и предполагаю, что они тоже политики какого-то уровня.– Каковы шансы? Я и не знал, что ты будешь здесь, – говорит Марк, и его взгляд постоянно возвращается к Дайе. – Кто твоя подруга?Дайя улыбается, хотя даже не пытается выглядеть искренней.– Дайя, – отвечает она за меня.Почувствовав ее безразличие, Марк натянуто улыбается.– Что ж, очень приятно познакомиться. Адди, это мои коллеги. Джек, Роберт и Миллер.Мы обмениваемся любезностями, пока продвигаемся в очереди.– А где Зак? – спрашивает Марк, оглядываясь вокруг меня, будто за моей спиной может спрятаться двухметровый мужик.– Он пошел искать туалет, – вру я. Не знаю, почему я это сделала, ведь для этого нет причин. Но у меня есть ощущение, что если Марк решит, что мы с Дайей здесь одни, то он может попытаться провернуть что-нибудь сомнительное.– Кстати, о Заке, – вклинивается Миллер. – Слышал, вы двое – настоящие голубки. Как вы познакомились?Мое сердце падает, и на мгновение я предполагаю, что Марк прознал об инциденте в кинотеатре. Но потом вспоминаю, что Зейд заверил меня, что все записи были стерты, еще когда он вез меня домой.Миллер выглядит так, будто ему нужно носить с собой кислородный баллон. Марку уже далеко за восемьдесят, и я уверена, что остальным тоже, но конкретно Миллер выглядит так, будто он бросает вызов гравитации, самим фактом, что он стоит прямо.Я рассказываю ту же выдуманную историю, что и Зейд в «Бейли», надеясь, что ножи, которые обычно возникают в моих глазах, когда я говорю о своей тени, сменяются сердечками.Клэр задает несколько своих вопросов, ее голос сдержан. Например, как долго мы вместе и планируем ли мы пожениться в ближайшее время.На моей коже выступает пот, ложь льется изо рта, как фантастические миры из-под моих пальцев, когда я пишу. К счастью, проходит еще несколько минут, и мы оказываемся в начале очереди, избавившись от Марка и его жутких друзей.Несмотря на то, что мы входим в душный дом с привидениями, здесь кажется светлее.Дом оформлен в розовых тонах, с белыми деревянными полами, повсюду висят оборки, а вокруг хихикают мертвые маленькие девочки. Дальше по коридору, клянусь, я вижу метровую куклу, пересекающую коридор, ее тело искажено разноцветным дымом, а лицо окровавлено.Она исчезает прежде, чем я могу сказать наверняка.Мы с Дайей прижимаемся друг к другу, оглядываясь то влево, то вправо – не совсем понимая, в каком направлении идти. Перед нами из тени выскальзывает мужчина с облупившимся окровавленным лицом, а за ним появляется еще одна девушка, наряженная в костюм безумной куклы, с окровавленным ножом в руке.Это так неожиданно, что я отшатываюсь назад. Когда они бросаются в погоню, гоня нас к гостиной с синим диваном и манекеном, рожающим ребенка, я слышу крик Дайи.Я не успеваю толком ничего рассмотреть, как на нас выскакивает еще один монстр.Я смеюсь сквозь крик, убегая от механического манекена, напоминающего Мрачного Жнеца.Мне в руку впиваются ногти Дайи. Перед нашими лицами выпрыгивают множество монстров и кукол, пугая нас до смерти.Одна из причин популярности «Сатанинских связей» заключается в том, что они тщательно подбирают актеров.Они слишком хороши. У них не только лучший грим, но и они точно знают, что нужно сделать, чтобы испугать вас до чертиков.Мы снова попадаем в фойе, но на этот раз нас гонят по лестнице. Дайя спотыкается на одной из ступенек, и ее проклятия заглушаются моим гоготом.– Отвали, – визжит она сквозь смех, ее глаза все еще расширены от испуга, пока она продолжает карабкаться вверх по лестнице, чтобы спастись от монстра.Наконец мы добираемся до самого верха, едва не растягиваясь на полу, поскольку нас одолевает смех и ужас.Монстр оставляет нас в покое, мы поднимаемся и идем по коридору, пока мерцающий свет стробоскопа создает психоделический эффект. Дым здесь более густой, это затрудняет видимость.В самом конце коридора стоит массивный манекен с сильно обгоревшей кожей, на которой пузырятся нарывы. Его гротескные черты дополняют неестественно широко открытый окровавленный рот и большие желтые глаза. Мы сворачиваем в ближайшую комнату, обходя это чудовище стороной.И оказываемся в спальне, похожую на кукольную. Снова розовый и белый декор, двухместная кровать, заваленная деформированными, жуткими куклами, и зеркало в углу комнаты, которое, я почти уверена, покажет что-то, что будет стоять позади меня.Все здесь выглядит невинно, однако стробоскопические лампы зловеще мигают, вокруг нас, словно злые пальцы, клубится голубой, фиолетовый и розовый дым, а музыка на заднем фоне навевает ощущение опасности.И тут из-под кровати выползает кукла с безумным взглядом, ее тело странным образом скручивается, пока она несется к нам.Наши с Дайей крики пронзают воздух, и мы спотыкаемся друг о друга, чтобы убраться с ее пути. Мы бежим к противоположной двери и оказываемся в еще одной комнате.На то, чтобы пробежать весь дом, уходит около десяти минут. Мой адреналин опускается все ниже и ниже, просачиваясь в точку между ног, пока меня преследуют чудовища.Это мой любимый афродизиак, и я не смогу успокоиться, пока не останусь дома одна.Спускаясь по лестнице, ведущей к выходу, слышу слабый скрип. Кажется, кто-то выкрикнул «Шакал», но здесь слишком шумно, чтобы что-то различить.Когда выходим из этого дома, мы глубоко вдыхаем свежий воздух. Его прохлада – успокаивающий бальзам для наших легких. Единственный минус домов с привидениями – в них невероятно душно.Следующие несколько часов мы проводим, бегая между домами с привидениями и аттракционами. Это позволяет снять постоянный прилив адреналина и испытать другой вид острых ощущений.От ощущения полета в воздухе на бешеной скорости я не устану никогда. Это один из тех немногих моментов, когда я чувствую, что ничто не в силах догнать меня. Ничто не сможет коснуться меня или причинить мне боль.Ничто не сможет меня поймать.Это одно из самых дешевых острых ощущений, которые я могу приобрести в наше время и которые не будут стоить мне моих морали и здравомыслия.25-е февраля, 1946Фрэнк расспрашивал меня об измене. Я все отрицала, конечно. Но он мне не поверил.Он всегда был таким хорошим другом Джону, и он всегда был хорошим другом мне.Но больше нет. Он злится, и иногда мне кажется, что он едва может на меня смотреть.Он сказал мне прекратить это.Потому что, сказал он, я делаю больно человеку, который любит меня больше всего на свете.Он предан Джону, я поняла это. Он больше не мой друг.И я больше не друг ему. Вот почему я не смогла сказать ему, что не перестану видеться с Роналдо. Но не думаю, что мне нужно было. Он прочел это на моем лице.И на какой-то момент он выглядел почти так, будто его сердце разбилось.Полагаю, я бы тоже чувствовала себя так, если бы мой лучший друг превратился в того, кем стал Джон.Думаю, мне нужно подать на развод.