14. Разбитые колбы. Изрисованные стены. Сломанные кости

1.

Она стала чуть чаще выходить из палаты, принимать гостей и даже заходить в Facebook. Читала Twitter, но сама ничего там не писала. Какое-то время делала это для того, чтобы отвлечься. Молодая медсестра Лиза, видя, как она буквально деградирует от ничего не делания, рассказала, что по средам проходит собрание весьма жалкого, но хоть какого-то киноклуба. Что есть очень-очень маленькая библиотека (чуть позже Ане расскажут, что книги переходят от умерших людей, которые читали их прежде чем умереть), а в детское отделение приходит девушка-художница, племянница которой лежала в больнице год назад. И, к тому же, прогулки на свежем воздухе никто не запрещал.

Сначала было непросто влиться в коллектив, тем более, почему-то все были чересчур улыбчивыми и жизнерадостными. Особенно те, кто приходил с капельницами или сидели в инвалидных колясках. У девушки мурашки по коже пробегали от их наигранного жизнелюбиям. А потом она вдруг поняла, что за жизнелюбием этим скрывалась неизбежная и уже очень близкая сметь. За натянутыми улыбками и беспокойными огромными глазами, за медленными или наоборот, чересчур резкими жестами, за заботливыми словами, – за всем, – стоял безумный страх скорого конца. Встреча с Создателем, которого, может быть, и нет.

Что странно, Ана влилась. Она смотрела фильмы, в основном комедии, потому что от мелодрам никто бы не плакал, из чего выходит, что основная роль этого жанра потеряна. Говорила с больными раком и просилась помогать время от времени медсёстрам в детском отделении. Стала снова следить за собой, расчесываться и выходить на улицу. Много гуляла и нашла пару-тройку друзей/знакомых, понятия не имевших как она, совершенно здоровая, оказалась в больнице.

В один из тех зимних дней, когда Ана, немного грустная, ходила по заднему двору больницы, вдруг заметила что-то небольшое и круглое, определенно живое, лежащее на снегу. Она подошла и, наклонившись, разглядела выпавшую из гнезда маленькую синичку. Ещё живую, правда, замерзающую.

Первым импульсом было желание пройти мимо, сделать вид, что не заметила. А потом, превозмогая страх сделать что-то не то, и волнение, она укутала птенца в куртку и понесла в больницу.

Ей сказали, что воробей жить будет, крылышко только сломал. Но теперь его нужно или кормить, или усыплять, потому что сам он не выживет. Ана, удивляясь самой себе, согласилась на первое.

С того момента, около недели подряд она появлялась только с птенчиком в руках. Гуляла с ним, кормила червяками, сначала морщись от отвращения, а после привыкнув. Приручила его.

Назвала птенчика Джули. Ей хотелось показать Джули Харли, когда та пришла, но в последний момент Ана передумала. Слишком личное.

Могло показаться, что отсутствующий взгляд Аны начал наконец приобретать хоть какую-то осмысленность. На самом деле, она и вправду стала чувствовать себя живой. Может, даже живее, чем три месяца назад, когда не появлялись сначала в городских, потом именитых газетах, заголовки о "классической резне в маленьком городе".

А потом её пришла навестить мать. Не мамочка, не мамуля, даже не ма. Серьёзная мама, со своими ледяными пугающими глазами и громким, не требующим возражения голосом. Ещё с утра Ана почувствовала что-то недоброе, но вот когда шаги родительницы толчками землятресения сотрясли её небольшую отдельную палату, девушка чуть не заплакала.

Не требующим возражения голосом, мама сказала ей немедленно собираться. Наконец-то они добились её выписки из больницы.

2.

«Лампа мигает. Свет неровно ложиться на лицо и за стеклом очков пугающей маски она видит человеческие глаза...»

Рука дрожала. Лала пыталась писать, записывать какие-то мысли и картинки возникающие в голове. Нужно было придать им форму, сделать чем-то материальным и бесплатным, а потому бесценным . Этот способ она открыла для себя ещё год назад, когда пыталась приучить себя писать хотя бы по 200-300 слов в день.

Главное – писать на бумаге.

На бумаге мысль выражена намного ярче, чем в заметках на телефоне или в интернет-блоге.

Раньше это успокаивало. Теперь пугало, потому что писала она о себе, а не о персонажах, которых придумывала на один раз, только чтобы запечатлеть в словах какой-то неплохой момент.

И вправду все теперь намного ярче. Намного ярче цветы в шкафчике Дрю, её улыбающаяся черно-белая фотография, перевязанная чёрной лентой с правого краю. Намного ярче её пустое место на третьей парте, где Лала теперь сидит одна. Намного ярче жалостливые взгляды одноклассников.

Все как будто светилось после похорон. Каждый предмет словно огибал золотистый луч, похожий на нимб.

От яркого света слезились глаза и невозможно сильно болела глаза.

Лала опустила голову на левую ладонь, уперев руку в локте. Опять начала писать, но получалось что-то совершено ненужное. Она бы вырвала испорченный листик и смяла его, но запретила себе делать это. Просто перелистнула страницу.

География сегодня колоссально скучная. Раньше она разговаривала с  Дрю, а теперь...

А теперь она сидит так, что видит профиль Уилла Буши: наклонился, прикрыл глаза, расслабил мышцы лица. Рот немного открыт. Лала смотрела, впервые без опаски, пару секунд, а может и с минуту. Скованность его движений и эмоций почему-то напоминал ей робота. Робота, у которого нет ни чувств, ни деланий, ни смысла жить.

Наверное, каждый человек немного робот. Или не немного. Лала теперь казалась себе роботом и, как бы ей не хотелось этого признавать, надеялась, что Уилл тоже.

Что хоть кто-то понимает.

«Он умер в двадцать один. Попал в автокатастрофу. Ноги и левую руку пришлось ампутировать, лицо было так изуродованно, что изготовили специальную маску. Органы сильно пострадали, но медицина смогла их вовремя заменить. По факту, ему даже повезло: сердце и мозг почти полностью уцелели и потому их смогли подключить к его новому туловищу.

В двадцать один Эндрю Лонтер умер. Через три месяца операций, изменений, восстановительных процедур на свет вышло нечто, полностью облаченное в железо, правда, в мужской одежде.

Из человеческого в нем остались только сердце, мозг и изуродованная кожа под маской .»

3.

Учителя чуть удивлялись, когда замечали её среди присутствующих, а одноклассники наверняка горели нетерпением узнать всё-всё-всё, но в то же время боялись подойти. Весь день Ана чувствовала, как на неё смотрят. Откровенно пялятся, но спросить что-то решались немногие.

Один из остряков – Уолтер Падолски, – пару раз тряхнул её за плечи и выкрикнул-таки несколько глупых шуточек, но когда она сжала губы и безразлично посмотрела ему прямо в глаза, даже его позитивный настрой полностью иссяк.

В классе стояла непроницаемая тишина, заполоняющая каждую клеточку тела, вызывая непереносимость ко всему на свете.

Больше никто не говорил с ней, правда, в коридорах здоровались  намного чаще, чем ей бы хотелось, тем самым привлекая внимание к её персоне.

Уилл не отходил ни на шаг. Ану начинало откровенно тошнить от его присутствия, но ещё больше – от заботы, что он так отчаянно пытался проявлять: помогал ей с подносом в столовой, относил учебники и обнимал, если она начинала по его мнению грустнеть.

Идиот. Она теперь всегда грустит.

Весь день она терпела его, почти не раздражалась – сил не было. А если он и делал что-то неуместное, она, чтобы успокоиться, разглядывала одноклассников, только это слишком быстро надоедало и Ана вот-вот готова была заснуть.

Мысли, как бы Ана не старалась отвлечься, вращались вокруг двух Джулий: Джули Дрейк, умершая уже почти полтора месяца назад, и Джули – её маленького птенчика, которого пришлось оставить в больнице. У мамы она даже спросить в чтобы взять его домой – точно бы не разрешила. Странная у неё мама была.

Уилл проводил её даже до туалета. Ана без благодарности закрыла дверь у него перед носом, почти с облегчением заходя в дурно пахнущее помещение.

Она заперла кабинку. Опустила крышку унитаза, забралась на него, поджав под себя ноги. Прижалась к стене спиной, не заботясь ни о внешнем виде, ни о запахе, который приобретут её волосы с отросшими корнями после долгого текстильного контакта с этим единственным тихим во всей школе местом.

Читала надписи на стенах отравленного-зеленого цвета, многие из которых безуспешно пытались стереть. А потом писали новые или обводились старые. Кабинки перекрашивали, мыли, но признания в любви и ругательства, обведённые по много раз, оставались. Выцветали, но оставались.

Сейчас она сама тоже надпись – пытаются стереть, сделать вид, будто все так, как оно должно быть, не понимая, что тем самым только усугубляют положение, заставляя память в очередной раз обводить чёрным маркёром момент в лицо, в очередной раз изменивший её жизнь.

Ана запрокинула голову, тихонечко скуля. Свет просачивался даже через плотно закрытые веки, так что совсем скоро ей пришлось приходить в себя и избавляться от непередаваемого головокружения.

Как будто потерялась в пространстве.

Восстановив зрение, она заметила надпись, выведенную ярко-красным фломастером. Была она совсем небольшой, но, тем не менее, Ана смогла прочитать:

«Джули Дрейк. Наивная. Покойся без мира. 2.»

Сначала она не поверила. Совсем не ожидала такого «сюрприза», даже потёрла глаза и присмотрелась повнимательнее, понимая, что нет, это ей не мерещиться.

Где-то вдалеке прозвенел звонок.

Никто так и не зашёл в туалет и потому Ана, чувствуя, что былое умиротворение теперь потеряно, вышла из кабинки и перешла в следующую. Они были в общем-то одинаковыми, только во второй не было имени Джули.

Распахнула дверь и, мысленно коря себя за свой страх, взглянула в левый верхний угол ядовито-зеленой стены.

Ей стало дурно.

«Чейз Монтэг. Идиот.Покойся без мира. 3.»

Она вышла, встав напротив зеркала. На неё смотрела молодая девушка с отросшими тёмными корнями и огромными мешками под глазами. На ямке, разделяющей губы и нос, виднелась небольшая красная дырочка – она вчера вставляла свой золотой гвоздик, чтобы прокол не зарос.

Ана отвернулась, с опаской подходя к следующей кабинке.

«Мадлен Нери. Наркоманка. Покойся без мира. 4.»

Следующая:

«Гарольд Тибодо. Лучший игрок. Покойся без мира. 5. »

Ещё одна:

«Шон Фогель. Деревенщина. Покойся без мира. 6.»Боже.

Медлила, перед тем, как открыть последнюю. Знала, что после этого закричать, сможет наконец заставить крепко сжатые зубы распахнуться и по-настоящему запаникует.

Руки не дрожали, пока она отпирала дверь. Только сердце билось так, будто да этого и не билось никогда, будто ему дают последнюю возможность настучаться (и разбиться вдребезги).

«Анастейша Хортон. Шлюха. Покойся без мира. 7.»

5.

Уилл сравнительно спокойно воспринял просьбу учителя сесть с Лалой на лабораторной работе по химии. У неё, мол, плохо с предметом, а после похорон мисс Литц прошло всего два дня. Нужна поддержка.

Удивительно, что она вообще в школу пришла. С одной стороны, такое решение казалось неразумным, ведь здесь-то как раз  нет совершенно никакой поддержки – только смешки и противное сожаление. Но с другой, Уилл, случайно думая об Элис, чувствовал уважение к ней.

Не смотря на внезапно нежные чувства, никто ведь не видел, с какой опаской смотрела Лала на него на тех самых похоронах, когда он, то ли из уважения к Дрю, то ли из желания потом постоять в сторонке ото всех, решился прийти как них. Она бесстыдно сверлила его взглядом, размазывая по щекам слезы и, всхлипывая, загибала руки. Уилл в какой-то момент хотел бы подойти к ней, может, просто помолчать, но эта чертова ненависть, окружившая её, словно защитный купол, не давала даже надежды задержать взгляд на подольше.

— Я могла и сама все сделать, — без эмоций прошептала она, когда Уилл сел рядом.

Ничего не ответив, он открыл учебник и положил перед собой. Лала не отреагировала. Писала что-то в тетради, явно не по химии. Она отгораживалась от него локтем, не давая шанса разглядеть написанное. Он, в общем-то, и не собирался.

Она его вообще не интересовала. Точнее, было в ней что-то необычное и да, Уилл по-доброму восхищался этим, но все добрые эмоции съедало проявление её ужасного характера.

Плечо Уилла нечаянно прикоснулось к её. Девушка чуть ли не подпрыгнула, отодвигаясь настолько далеко, насколько это позволила двухместная парта.

— Прости.

— Ничего. — Она покачала головой. На щеках появился румянец – признак лёгкого смущения. Уилла это обрадовало.

Лала не заметила, но он чуть заметно улыбнулся. Почти в тот же момент,  увидел что-то похожее на своё имя в тетради, на которую случайно упал взгляд. Поморгал – прошло. Никакого намёка на его присутствие в её мыслях.

Как и её в его.

Лала откладывает ручку, закрывает тетрадь. Кладёт её на край стола – от него подальше. Не смотря, протягивает ему колбу с какой-то мутно-желтой жидкостью, сразу же отпуская её, когда он только-только сомкнул пальцы на краях. Опять отпрянула.

Уилл, рассеянный, покачал пробиркой из стороны в сторону. Лала что-то пробормотала про составы и свойства, о которых она, якобы, не знает совершенно ничего, а он думал о диске, который лежит у него в рюкзаке. Не слушает, но слышит её севший голос.

Он все ещё не посмотрел неё. И неё собирался.

Ничего интересного.

Что-то спросила. Уилл не расслышал, переспросил.

— Возьми колбу.

Он снова взял, поместив ту, что она передала первой, на штатив и понятия не имея, что делать дальше.

— У тебя почерк красивый. — Уилл мельком заглянул в тетрадь для лабораторных работ, где буквы были чуть ли не прописными, так легко было различить каждое слово, – не то, что в той, вроде бы личной.

Лала кратко кивнула, почти игнорируя комплимент, но, дыхание совсем чуть-чуть участилось. Правда, она этого не показала, но, если бы все же выдала себя, Уилл был бы приятно удивлён. (неужели она может быть не такой тупой сукой?).

Это бы и вправду было неплохо – ощутить человечность по отношению к нему.

Уилл почти задремал, Лала что-то писала в тетради и проводила опыты без его помощи, время от времени прося подержать то бесцветные, то разноцветные пробирки и колбочки. Это у неё-то с химией плохо? Кажется, помощи просили для него.

Улыбнулся сквозь сон. Чтобы не выглядеть так уж жалко, он начал переписывать решённое Лалой задание. Как ни странно, она вовсе не противилась, даже пододвинула тетрадь чуть ближе к нему.

Кто-то негромко шептался на задней парте. Он хотел прислушаться, как-то навострить слух, но не получилось и скоро опять полулежал, развалившись на парте.

Лала попросилась выйти и, получив согласие учителя, медленно вышла в коридор. Впервые, как ему помниться, с класса восьмого, её уход не сопровождал стук каблуков.

Думая, чем же себя занять, он потянулся к учебнику. Быстро пролистал и захлопнул.

Рука нащупала небольшой блокнотик в серебристой обложке. Уилл, не думая, открыл его.

Какой-то большой нарисованный цветок с сини-фиолетовыми переливчатыми лепестками. Ни капельки некрасиво.

Перелистнул. Женская стройная фигура, не прорисованная. Не было ни лица, ни четких линий одежды; только из-под неровных волос выглядывали заострённые эльфийские уши.

Уже интереснее.

Ещё одна страница. Тот самый размашистый неаккуратный почерк, настолько отличающийся от  «рабочего», что Уилл бы даже не удивился, узнав, что писала это вовсе не его сегодняшняя соседка.

Только совсем недавно видел, как она строчила что-то в блокноте.

Позже он не смог бы объяснить, зачем именно начал читать. То ли сказалась эта сонная нереалистичность, пропитавшая каждую пору организма, то ли усталость, то от простого любопытства. Не успел подумать, как уже тщательно разбирал написанные слова.

«Людям свойственен страх. И я боюсь.

В последнее время мне часто снятся сны. А может, я просто стала запоминать их. Мама говорила, что сны снятся каждый день, но мы слишком вставшие, чтобы запоминать их.

Вот уже несколько дней мне сниться одно и то же – бумажная птица. Точнее, это единственное, что я запоминаю. Сниться мне, например, как я, мама и папа поехали на озёра, и сидим на берегу, болтаем, а на скатерти рядом с нами лежит журавлик бумажный.

Или вот, сегодня только было – стояла неподвижно в тёмной комнате, говорила с кем-то, а этот кто-то отвечал мне, но о чем  именно – ни за что не вспомню. Мы говорили и говорили, будто целую вечность, а потом щёлкнуло что-то, я проснулась. Только проснулась не на самом деле, а проснулась во сне – как будто из воды вынырнула: дышать сразу легче стало. Смотрю, а рядом со мной опять журавлик бумажный, только теперь...»

Лала стояла над ним. Он впервые за долгое время заглянул ей прямо в глаза и от этого мурашки пробежались по коже. Девушка часто задышала, опять её окружил знакомый ореол ненависти, который, казалось бы, хотя бы на время испарился. Она попыталась сказать что-то.

Уилл немедленно отодвинул тетрадь от себя, хотел закрыть, когда Лала вырвала её из его рук.

В классе воцарилось молчание. Привычные смешки утихли и интерес, с некоторых пор принявший форму абсурда, со стороны одноклассников, уколол обоих.

Она глубоко вздохнула, опустила голову. Учитель хотел было подойти, когда Лала схватила штатив с чужими разноцветными пробирками с соседнего стола и швырнула его прямо в Уилла, который больше удивился, чем по-настоящему пострадал. Немного весьма сомнительной жидкости то ли воздушно-синего, то ли светло-серого цвета попало на рукав и нижнюю часть водолазки. Одна из трёх кинутых в него колб ударилась о стол и разбилась, но его не задел ни один осколок.

Кто-то громко засмеялся.

В основном все обошлось, но это не помешало ему, испуганному, закричать:

— Ты блять больная?! Идиотка!

Все действие происходило не больше двадцати секунд, так что она успела ещё подойти и влепить ему пощёчину. Щека загорелось и, если ещё секундой ранее Уилл мог успокоиться, то переключатель щёлкнул.

Лала собиралась ударить ещё раз, когда Уилл перехватил её руку и сильно сжал. Девушка вскрикнула, стараясь  освободиться, только Уилл держал слишком крепко.

(переключатель заело)

Она закричала громче, но он все крепче и крепче сжимал её правую кисть, будто одержимый, не замечая попыток двух одноклассников оттащить его, не замечая визгов девчонок и угроз учителя по химии.

Напор увеличился. Как же приятно это опьяняющее чувство – иметь власть над кем-то! Лицо его было напряжённо, но господи, как ликовала душа, как легко было на сердце и в мыслях.

Как впервые за долгое время хотелось жить.

Ещё одно усилие. Она плачет, кричит, но, глупая, молчит.

(кто-то внутри пытается образумит его, починить переключатель, но опаздывает)

Кость наконец хрустнула, и Уилл готов был поклясться, что это было самым лучшим, что он когда-либо слышал от Лалы в свою сторону.

A/T Я ТАК БЕЗУМНО СТАРАЛАСЬ.

Две недели. Две недели я никак не могла заставить себя написать это, но ура (!!) получилось. Завтра отредактирую и приведу в приличное состояние, а пока, если заметили ошибки – пишите о них.

Кстати, что думаете?) Само оно как-то закрутились абсолютно не ту сторону, в которую я планирую. История как будто свой жизнью зажила.