13. Дьявол в деталях и подробностях

1.

— Андреа Литц. Семнадцать лет, рост – метр шестьдесят два сантиметра, вес – сорок три килограмма. Причина смерти – ножевые ранения. Так же сломано ребро и вывернуто правое плечо, вероятно, она пыталась вырываться или же повредила его незадолго до смерти.

— Вскрытие проводили или это предварительные заключения? — Спросил новоприбывший детектив после того, как Эрик Атчесон рассказал ему о случившемся и вызвал в морг.

— Предварительные. Доктор должен был уже закончить, но, если что, вы ведь не брезгливый?

Лукас Картер покачал головой, закуривая. Серый город. Серая улица, по которой они идут. Немногочисленные люди, проходящие мимо – серые и испуганные.

Падает мокрый серый снег, медленно переходящий дождь.

— Нам сюда, детектив.

Они поворачивают и проходят к главному входу здания с облупившейся (серой) белой крачкой и надписью огромных размеров "БОЛЬНИЦА". Шериф распахивает перед ним дверь, пропускает и заходит сам, на ходу снимая шляпу, а затем пальто. Отряхивает их от снега.

Лукас без интереса наблюдает.

— Альберт Хоук, патологоанатом. — Представился сутулый немолодой мужчина, который ждал у регистратуры и, увидев Атчесона, подошел к ним.

— Лукас Картер, детектив. — Он пожал протянутую мозолистую руку.

— Мистер Картер приехал сегодня утром, — сообщил Эрик, прибавляя скорости шагу: Хоук, что вёл их за собой, шёл неожиданно быстро для своего вида, а выглядел он совсем беспомощным, да и жалким. — Из Чикаго. Расследование должно было начаться, если я не ошибаюсь, завтра, но кто же мог знать...

Лукас молча кивнул. Говорить совсем не хотелось, он проснулся буквально только что из-за телефонного звонка. Звонка от Атчесона. Ещё одна жертва и как вовремя.

На улице уже давно стемнело, хоть глаза выкалывай, а ведь всего полдевятого вечера.

(и стены здесь тоже серые)

Люминесцентный свет бил по глазам и режущей болью пульсировал в висках. Скоро станет лучше, скоро он проснётся наконец.   

Мимо редко проходили медсестры, а ещё реже – пациенты, время от времени здороваясь друг с другом и неодобрительно косясь на шерифа с серебряной звездой на груди и Картера. От этих (серых) взглядов голова болела ещё сильнее.

А может, ему просто кажется все спросонья.

Альберт Хоук чуть помедлил прежде чем открыть дверь. В руках он перебирал клетчатый платок, время от времени прикладывая его к глазам или протирая испарину со лба. Метнул погасший взгляд на Атчесона и, заметив понимание в его глазах, кивнул, приглашая проходить.

Комната была хорошо освещена. У противоположной стены стояло несколько шкафов с неизвестным содержимым, а в самой середине комнаты находился стол, на котором лежало покрытое белой тканью тело. Молодой крепкий парень с впалыми щеками, рыжевато-русыми волосами и огромными голубыми глазами, встал из-за рабочего стола  и тоже подошёл к ним.

— Здравствуйте. Кристианн Дорнан, — учтиво представился он, и Атчесон с Картером представились в ответ. Последовало два рукопожатия, а после парень, сомкнув ладони в замок, провёл их к столу, где проходило вскрытие.

— Крис ассистирует мне, — объяснил Хоук. — Учится на врача в мед. институте в Джордже, ездит туда каждый день и вечером возвращается обратно.

— Всего час туда и обратно, — вставил парень.

— Он собирается стать патологоанатомом и потому я прошу ему иногда помочь. Раньше это было редко, но сейчас... Сейчас все пошли по наклонной.

Хоук зажмурил глаза, а потом опять прикоснулся к ним платком. Детектив заметил, что руки у него дрожат, особенно дрожь усилилась, когда старик аккуратно потянул за край белой ткани, и, увидев очень миловидное личико в детских веснушках, сжал челюсти.

— Время смерти чуть больше часа назад, то есть примерно в семь тридцать вечера. Три удара острым предметом, предположительно ножом, пришлись на спину, повредили несколько позвонков, но не не сломали их. Правое плечо вывернуто, так же есть несколько свежих синяков на спине и руках. Полосы на запястьях – следы от верёвки. На ногах аналогичных нет, так как надеты были бальное трико и гетры. Возможно, когда её подвешивали, она была ещё жива, но кричать не могла. Ей не повезло: повреждены не только кровеносные сосуды, но и кости позвоночника и рёбер, как я и говорил ранее. Стенки раневого канала гладкие. Она могла бы выжить, но были задеты бронхи, соответственно, смерть наступила не из-за ножевых ранений, а из-за внутрепреврального кровотечения. Осколок повреждённого позвоночника стал так же орудием разрушения организма и разорвал легкое... Извините.

Он отвернулся, снова проделывая незамысловатые действия с платком. Прижал ладонь ко рту и негромко всхлипнул. Патологоанатом вышел, оставив их одних.

— Кто её нашёл? — Спросил Лукас, прерывая возникшую неловкость.

Шериф глубоко вздохнул, прежде чем ответить. Потёр глаза руками и повернулся в сторону своего нового коллеги.

— Десятикласснице Элисон Кеннеди пришло сообщение с видеозаписью, на котором убийца стоял позади мисс Литц и снимал то, как она танцует. Она сразу же вызвала полицию и сама побежала к студии, которую, по её словам, узнала на видео. К тому времени туда подошёл и молодой человек Андреи. Утверждает, что они договорились встретиться.

— Допрашивали обоих?

Лукас устало опустил голову. Разглядывать было особо нечего и его взгляд непроизвольно остановился на приоткрытых пухлых губах девушки, из-под которых виделись идеально ровные зубы. Карие глаза широко распахнуты и его до мурашек пробирает от этого взгляда; вроде бы, он пустой, безразличный, но, если приглядеться, можно увидеть безысходность. Она была замершим зеркалом, которое показывало лишь последнии секунды короткой жизни.

— Нет. Сидят в участке.

— Тогда поехали туда.

Детективу собственные слова показались слишком глупыми, неуместными. Опять серые улицы.

— Он знал её с детства. Состоял в хороших отношениях с семьёй, так что не судите строго... Лукас. Можно называть вас по имени?

— Можно даже просто Люк.

Атчесон криво улыбнулся. Именно криво, по-другому у него бы не получилось, сколько бы он не старался. Он весьма неплохо и даже подтянуто выглядел для своих пятидесяти, но сейчас сложно было назвать его хоть сколько-нибудь привлекательным. От крыльев носа спускались две глубоких борозды, на лбу виднелись морщины, глаза впалые, с лопнувшими капиллярами. Своим потрёпанным видом он выражал одновременную озлобленность и беспомощность, если не от самой жизни, то от произошедшего точно.

— Она красивая. — Прошептал Люк Картер, с тщательностью, которая испугала его самого, вглядываясь в мертвые глаза. Все та же безысходность. Ничего не меняется, с какого ракурса не посмотри.

Его губы плотно сжались, сердцу стало тесно в грудной клетке. От рёбер к горлу прошлось что-то напоминающее холод, но не замораживающий, а как тот, который возникает, когда слушаешь страшилки в детстве, а ночью уговариваешь себя в том, что совсем не боишься. Но вздрагиваешь при каждом шорохе.

— Да. Очень красивая, — согласился Атчесон и, уже отвернувшись, перекрестился, тихо произнеся: — Бедная девушка.

2.

Атчесон оставил их наедине. Высокий смуглый парень, которого он привёл, сидел на краю стула, сгорбившись. Руки лежали на калениях, но дрожали. Он не пытался их успокоить. Тихо дышал, смотря на пол, пока глаза намокали от слез, которые все никак не могли упасть. Все зрели и зрели, как малина, которая никак не может избавиться от зеленой оболочки и быть сорванной.

— Меня зовут Лукас Картер и меня назначили вести расследование убийств, произошедших в вашем городе.

Парень никак не отреагировал, даже не шелохнулся.

— Ты должен ответить на несколько простых вопросов и описать случившееся. Это не займёт много времени. — Собственный голос показался ему механическим, живот что-то сжало, когда он снова вспомнил красивую девушку на столе патологоанатома.

Опять нет ответа. Странно, но Лукас не почувствовал раздражения, только сердце потяжелело. Вздохнув, он включил диктофон.

— Назовите своё имя.

Парень помешкался, прежде чем ответить:

— Эскамильо Волонтè. — Голос был тихим, почти неразборчивым, севшим.

— Возраст.

— Семнадцать. Восемнадцать через два месяца. Исполнится. Должно было исполнится.

(путается в словах)

— Кем приходились убитой?

— Парнем. Мы... — Он внезапно выпрямился, начал говорить чуть громче, но все также подавленно. Прищурится от света. Поерзал на стуле и, сглотнув, закончил: — Мы встречались.

— Как долго длились ваши отношения?

— Полтора года. Примерно.

— Расскажите что-нибудь о них.

— То есть "что-нибудь"? — Глаза покраснели ещё сильнее. Эскамильо был на грани истерики. Всё это время, когда его сдерживали, пока он пытался пробраться к ней, отвозили в участок, допрашивали, просили подождать пока начнётся "официальный допрос", успокаивали, запрещали выходить из здания, угрожали, парень держался сравнительно стойко. Ему безумно хотелось избить того идиота, что не дал ему хоть как-то помочь ей. Избить до полусмерти, раскрошил красивое личико, порвать губу, "подарить" сотрясение мозга.

Сделать хоть что-нибудь (лишь бы пустили к Дрю).

Внутри него бушевало что-то неистовое, то, что он постоянно пытался сдержать, чего боялся в самом себе.

Они не давали ему помочь ей. Эск почему-то был уверен, что сможет помочь, сможет спасти. Как-то спасти. Он смог бы (смог бы). Ему просто не дали.

Он же врач.

Дрю не могла умереть, не могла сама. Её убили, укутав тело в тот чёрный мешок и положив на носилки. Убили, убили, убили.

(он мог помочь)

— Что угодно. Не были ли они тяжелыми или обременяющими для вас?

Мысли оборвались, затерялись среди полок воспоминаний, спрятались куда-то под стол. Парень рассеянно посмотрел по сторонам, а после на детектива.

— Нет, — Эскамильо покачал головой. Нос покраснел и распух, увидеть что-нибудь кроме нелепых очертаний впереди себя стало невозможно из-за скопившихся слез. (Наверно такое же зрение было у неё) — Мы почти не ссорились. Толь-ко по... То есть... То есть из-за ерунды... То есть глупости... Из-за глупостей.

Он запинался, не мог формулировать предложение. Выплевывал слова, как при рвоте, как будто они были чем-то непристойным, неправильным, а потому были ему противны.

(она бы не умерла сама) 

— У неё были недоброжелатели?

— Какие к чертям недоброжелатели? — Эск не выдержал, повысил голос, вскинув руками и задев одной из них край стола. Ушибленное место покраснело, но физическая боль немного успокоило что-то, разрастающееся внутри живота, напоминающее ему не чёрную дыру, но вулкан, готовящийся к извержению.

— Пожалуйста, спокойнее. Ответьте на вопрос.

— Нет. Её все любили. И я... — Он всхлипнул. — Я люблю её. Я могу...

(помочь)

— Я могу...

— Что вы можете?

(помочь)

(спасти)

— Я... Я...

Он не смог договорить. Закрыл лицо руками и снова всхлипнул.

— Выпейте воды, — Лукас аккуратно придвинул к нему бумажный стаканчик, вода в котором готова была перелиться за края при малейшем резком движении. — Станет немного легче.

Эскамильо потянулся к стакану. Перед глазами все двоилось, голова раскалывалась от боли. Он икнул, выпив до дна, не оставив даже капельки на дне бумажного стаканчика.

(он правда мог помочь)

(они не дали)

— Что вы делали перед тем, как найти тело.

«Тело». Это прозвучало не то, что оскорбительно, но как-то небрежно. Эскамильо передернуло. Она теперь «тело». Просто «тело». Красивая оболочка, которая начнёт разлагаться уже через три дня.

— Я был в магазине.

— Расскажите поподробнее.

— Я зашёл во внутрь. Взял тележку, пошёл по рядам, просматривая продукты. Встретил Гарри Хоука. Я попросил позвонить у него, на моем телефоне батарейка села. Набрал номер Дрю. Она ответила мне, попросила прийти поскорее, но я только зашёл тогда, так что сказал, что приду минут через двадцать. Забыл, что идти до студии мне нужно только двадцать минут, а нужно ещё и продуктов купить. Мы с Гарри недолго поговорили, а потом разошлись. Потом я ходил по рядам, выбирал овощи, мама попросила.

— Какие именно овощи вы должны были купить?

Он вздохнул, закрыв глаза. Перечислял слова, путая буквы и прилагательные:

— Лук репчатый, красный... нет, зелёный перец, помидоры и чеснок. У меня список в куртке есть, могу показать. Вроде там ещё было что-то.

— Не стоит. Продолжайте рассказ.

— Потом я долго стоял в очереди. Людей было много, но касса работала только одна. Кассиршу я знаю, её зовут Мия. Мы немного поговорили, а потом я решил не мешать, ушёл поскорее. Хотел позвонить Дрю во второй раз, но никого из знакомых я больше не встретил. Подумал, что она дождётся или... Уйдёт без меня.

(он должен был быстрее идти)

Парень сглотнул. Блестящие глаза смотрели на стол из соснового дерева, где все ещё стоял белый бумажный стаканчик. Тоже пустой. Тоже просто «тело».

Он представил, как кто-то так запросто выпил жизнь из Дрю, как он воду.

Ком рвоты подступил к горлу. Захотелось никогда больше не пить.

Его рот был полуоткрыт, будто Эскамильо хотел говорить, но слова не лезли из горла. Он зажмурился. Ладони под столом сжались в кулаки. Ногти слишком сильно уперлись в кожу. Ему показалось, что ещё чуть-чуть и пойдёт кровь.

Это было бы даже неплохо, но он разжал кулаки. Слабак.

— Что было дальше?

— Я шёл к ней. Не спеша шёл. Я... Я... Я не знаю, правда. Ни о чем особо не думал. Потом, когда уже подходил к студии, увидел Лалу. Она была вся такая взбалмошная, не отреагировала, когда я с ней поздоровался. Я не знаю... Я...

Он замолчал. Буквально замер, не моргая смотря впереди себя.

— Что «вы»? — Подытожил Лукас, мечтая поскорее закончить. На самом деле он вёл не так уж много расследований и это предвещало быть самым странным. Такой реакции он раньше не видел, хотя прекрасно понимал парня и даже сочувствовал ему. Обычно люди на допросах или рыдают, или сидят с каменным лицом. Он же как будто сдерживался от каждого лишнего движения, замирал, как кукла, когда кукловод переставал дергать за ниточки.

— Я... Я не знаю, — повторил Эск хриплым тихим голосом. — Помню, как мне прислали аудиофайл. Там были слова... последнии. Да, последнии слова, —  кивнул, соглашаясь с самим собой. — Гарри Тибодо. Когда Элис сказала про видео от неизвестного номера, я сразу вспомнил его. Сердце...

Голос надломился. Ненадолго прервался, прежде чем закончить:

— Сердце просто остановилось. Я надеялся, что смогу...

Его верхняя губа задрожала, голова опустилась на стол. Пустой стаканчик упал на пол.

— Спасибо, — продолжать далее было бесполезно, да и не хватило бы сил. — Мы позвонили вашим приемным родителям, они...

— Вы думаете, что это сделал я? — Вдруг спросил парень.

Лукас покачал головой. Что-то смешалось внутри него. Точнее, смешались эти два места: морг и комнату для допросов. Стоило ему моргнуть один раз, он снова разглядывает лицо мертвой девушки, второй – сидит перед её плачущим живым парнем, который, дрожа всем телом, смотрит на него, ожидая ответа.

И он не знал, какое из этих двух мест пугало его больше.

3.

Она не помнила, уснула ли или просто бредила всю ночь. Снов не было или они были, но такие реалистичные, что никак не вязались с тем, что происходило сейчас, а потому запоминать их не было смысла.

Лала уперлась руками о раковину. Ноги кое-как держали. Она собиралась почистить зубы, но вместо этого расплакалась.

Небрежно провела расчёской по волосам, делая это не для того, чтобы распутать гнездо из грязных волос, но просто из привычки.

Опять вернулась в ванную. Встала к зеркалу вплотную. Ещё чуть ближе и горячая щека ощутила прохладу стекла. В глазах её отражения стоялом некрасивые слёзы, губы были влажными, но сильно болели. Она безжалостно отдирала с них кожу, пока не почувствовался вкус крови и не онемел рот.

Руки исцарапаны, правда, совсем несильно. Шрамов не останется, она просто не смогла довести до конца, успокоиться и истребить внутри себя страх о том, что пойдёт кровь. Много крови.

Лала боялась крови. Ещё больше она боялась чужой крови, чем своей, но, о Господи, почему не так просто бить себя? Почему нельзя так же легко ставить ожоги, выдирать себе волосы и зубы, ломать кости? Почему для этого требуется "оригинальность" и какие-то новые методы причинения боли самой себе? Почему для всего вышеперечисленного нужны какие-то особые планы и старания, когда чтобы пустить себе кровь нужно всего-то надавить посильнее чем-то острым по коже?

Почему так страшно.

Вышла из дома. Было холодно. Темно. Слышалась торопливая фортепианная композиция; её разносил ветер в голове Лалы, которая уже не Лала, и не Элис, и тем более не Элисон.

Она никто. Н-И-К-Т-О.

Не нужен ей паспорт и ярлыки на учебниках с бывшим именем. Ничего уже не нужно.

Её шатало из стороны в сторону, благо (о, нет, отнюдь не благо), машин совсем не было. Пару раз она чуть было не поскользнулась, но теперь старалась идти по свободным от льда участкам. Снег растаял быстро за эти два дня, на смену ему пришли морозы и замёрзшие дороги. Может, сейчас пять утра, но девушку-без-имени это не интересует. Интересует её только очки в серой оправе, которые она держит в одной руке, и сигарета в другой.

И дорога, плохо освещённая ночными фонарями, чей оранжевый свет налипает на её руки, ноги, туловище. Облепляет со всех сторон, создаёт вокруг неё кокон, который испаряется, как только она заходит на неосвещенные участки.

Невысокая девушка, наверное, впервые за последнии несколько лет вышла на улицу не накрасившись, не приведя себя в порядок, не натянув облегчающую кофту с рукавом в три четверти, не напялив шпилек, не посмотревшись в зеркало перед уходом. Облеванная пижамная майка, которую она надела только для того, чтобы было надето хоть что-то, затасканные спортивные штаны и кроссовки.

Единственное, что ни капельки не изменилось в её образе – десяток тоненьких разноцветных фенечек на правой руке. Правда, теперь, раз уж она не Лала, придётся всех их обрезать. У новой неё нет плохих воспоминаний. Точнее, воспоминаний нет вообще.

Есть только нежелание попадать под фонарный свет. Она и без того грязная.

Добравшись до нужного дома, решила постучать в дверь и не изощряться. Камни искать было лень, а телефон она все равно забыла где-то.

Терять-то ей нечего.

(не-че-го).

Начала она с малого – легонько постучала по дереву, но после тарабанила будто обезумевшая, увеличивая скорость и шум, пиная дверь, пытаясь сломать ручку, ударяя её кулаками. Даже не услышала шагов, только в секунду, когда замок щёлкнул и послышался сердитый голос, она немного успокоилась.

— Какого, блять... Лала?

И тут дверь открылась. Перед ней стоял высокий ближний парень в пижаме. Он ещё не успел проснуться, но глаза с ужасом и интересом смотрели на неё.

— Отведи меня к ней, — попросила она.

Колин непонимающи сощурился, словно пытался удостовериться, что осунувшаяся неуклюжая девушка перед ним и вправду та самая, с которой он недавно познакомился.

— Отведи меня к ней, — повторила она, голос стал более писклявым, надломился: — Пожалуйста, отведи меня к ней!

— Ты болеешь, вся красная, — Колин дотронулся до её лба и, почувствовав жар, убрал руку. — Почему ты голая на улицу вышла?..

— Ты не слушаешь меня! — Воскликнула девушка, сопротивляясь попыткам Колина провести её в дом. — Пожалуйста, отведи меня к ней! Отведи! Завтра похороны, я знаю, что вчера вечером её отец приходил выбирать гроб, а значит ночью и утром вы должны были приводить её... — Лала запнулась, внезапно онемев. Взгляд остекленел, она кое-как повернула голову, чтобы посмотреть на парня. — В порядок. Гримировать, да?

Как будто давясь, она попыталась заплакать, но сердце, кажется, дало осечку, и сильно укололо. Лала упала перед ним на колени, придвигаясь к двери и прижимаясь к ней. Обхватила колени руками и сидела, содрогаясь.

— Что ты делаешь? Лала, встань. — Он потянул её за руку, но девушка немедленно одернула её.

Что странно, так это то, что вокруг было тихо. Пугающе тихо. Только слова Лалы, сказанные или шепотом, или чуть громче и её сдавленные всхлипы, которые вряд ли слышали его родители или старший брат, мирно спящие на втором этаже за закрытыми дверьми.

Несколько секунд он стоял, задумавшись. Такое с ним случалось впервые и, не смотря на то, что тайно считал себя образцом честности, готов был пойти на поводу, лишь бы избавиться от этого жалкого зрелища.

Она просто мозолила глаза. Опять-таки, впервые он наблюдал такое: ещё два дня назад они вместе ужинали. Опрятная, веселая, вечно смеющаяся и привлекательная – ни тени от той самой девушки не осталось в той, что сейчас сидела на полу. Только у волос был похожий оттенок, но это все.

Вспомнил, что отказался показать ей тело парня, которого подвесило на крюк.

— Ты же про Андрею?

Лала кивнула, поднимая на него распухшие глаза.

Совсем другая.

Колин достал из шкафа две куртки и, выйдя за порог, поддержал Лала за талию и помог подняться. Протянул ей куртку, сам накинул на плечи другую и, взяв девушку под локоть, закрыл дверь.

4.

Колин, не отпуская руки Лалы, провёл её в подвал, где находился рабочий стол "Похоронного бюро г. Си-Эйдс". Она, широко открыв глаза, разглядывала гробы, выставленные на продаже на первом этаже. Парень во время одернул её, предотвращая новую истерику, когда Лала заметила дорогой белый гроб.

Нашарил на стене кнопку выключателя и свет озарил просторное помещение. Лала медленно подошла к столу из нержавеющей стали, который занимал середину комнаты. В дальнем углу находились стальные ящики для тел. Всего их было десять, но только один был подписан. Колин наклонился и потянул ручку на себя. Кондиционер и холодильные установки работали исправно, так что он не почувствовал запах разложения, зато запах консервантов и бальзамирующих мазей ударили в нос. Лала сглотнула, светлые брови почти сошлись на переносице.

Колин подошел к шкафу, стоящему у стены. В одном из отделений он нашёл пару зелёных масок, новых, ещё в упаковке. Одну из них надел сам, а вторую хотел протянуть Лале, но она стояла, подняв руку над мертвой подругой. Замерла, кажется, даже перестала дышать. Колин хотел было встряхнуть её, как-то оживить, когда вдруг рука опустилась. Она смотрела без отвращения, без страха, лишь часто заморгала. Ласково провела пальцами по щеке Дрю и кисло улыбнулась.

— У неё зрение ужасное. — Сказала Лала. В этих словах Колин впервые узнал её. Спокойная, сдержанная, голос не дрожит и не срывается, только все равно слышна в нем какая-то грусть.

Потянулась к карману куртки, которую по его просьбе все же надела, и достала оттуда очки с толстыми стёклами. Трясущимися руками расправила дужки и криво расположила их на переносице Дрю. Подправила. Теперь все было ровно.

— Во что её должны одеть? — Тихо спросила она.

— В белье платье. Оно в гардеробе.

Опять эта кривая печальная улыбка. Колину эта ситуация вдруг показалась невероятно абсурдной: привёл не слишком знакомую девушку в зал для подготовки усопших к похоронам, и теперь отвечал на вопросы. Он всё вспоминал, как меньше недели назад она рассказывала про какой-то журнал, в котором хотела подробно описывать смерти.

— Это платье она хотела надеть на Рождественский бал. Мы вместе ездили выбирать. Смотри, какие красивые у неё волосы, — Лала с нежностью погладила труп по голове, убирая несколько кучерявых прядей по разные стороны лица. — Она и сама красивая. Очень-очень. В детстве над ней издевались из-за цвета кожи. Называли по-всякому, приставали, даже, помню, она рассказывала, как в неё камнями кидали. Дрю боялась рассказывать об этом родителям, хотя они и сами знали, но могли или переехать, или сделать вид, что не обращают внимания. И выбрали второе. Хотя, мне кажется, они очень любили её. И однажды умерла её мама.

Лала взяла стул, стоящий недалёко, и придвинула его к ящику. Поджала губы, стараясь внимательнее разглядеть каждую черточку на знакомом лице, боясь упустит что-то очень важное.

— Мы мало общались. Точнее, не общались совсем, только из крайней необходимости. В то время я дружили с одним мальчиком, но он променял меня на другую девочку, так что я тоже оказалась брошенной. Глупо звучит, знаю. Дрю пришла однажды в класс, села, как всегда за второй партой. Был то ли английский, то ли математика. Никто не хотел сидеть с ней, а я опаздывала на несколько минут и моё место заняла какая-то сука, но спасибо ей за это. И я села с ней. А потом мы везде садились вместе. Сначала даже не разговаривали, просто садились, потому что были одни. Очень страшно быть одной в одиннадцать лет. Это с ней я хотела тебя познакомить. Вы бы понравились друг другу.

Она замолчала. Взяла холодную руку и сжала её. Если раньше в её действиях ещё прослеживалась какая-то скованность, то теперь это пропало. Лала даже перестала плакать и затравленное пустое выражение покинуло её глаза.

Он поправляла одежду Дрю, словно это было обыкновенным для неё. Колин не знал что сказать. Такое откровение.

Смешно, он мог бы знать её.

— У меня эпилепсия.

Лала взглянула на него снизу вверх. Он не собирался рассказывать об этом, но слова почему-то сами вырвались, не успев согласовать решение с разумом.

(у него могли быть две подруги)

— В конце первого класса мы играли в футбол. Я бегал со всеми, до сих пор, если честно, очень бегать люблю, правда, не разрешают теперь. Так вот, я бежал в общей толпе, пытался мяч отобрать, и тут раз, голова закружилась. И знаешь, почувствовал что-то, как будто беспокойство какое-то. Как будто что-то должно было произойти. Предчувствие, может. Я остановился, хотел отдышаться, а потом ничего. Мне сказали, что я упал, бился в судорогах пару минут, а потом просто очнулся. Учительница сидела надо мной, пыталась привести в сознание, пока другая не сказала, что у меня, похоже, приступ эпилепсии. Когда я очнулся сам, не чувствовал никакой боли, только спать немного хотелось.

О случившемся рассказали родителям, дальше осмотры и больницы. Со мной и раньше случалось что-то странное, знаешь, иногда я просто замирал. Выключался от реальности. Меня кто-то спрашивал, а я не слышал, вообще никак не реагировал на окружающих. Всего на пару секунд. Я даже не замечал, пока это не стало повторяться часто. Как будто пробелы в памяти на 10-30 секунд. Вроде бы ерунда, но когда это повторяется раз двадцать в день, кто-то все же замечает. Мама заметила, рассказала врачам. Эти приступа называются абсанс и из-за них мне нельзя учиться в школе. Потому я экстернат. Вот.

Лала кивнула. Она поднялась со стула и обняла его. Её щека касалась его щеки. Задрожала.

Перед ними лежал труп его уже-никогда-не-подруги.

И от этого осознания стало невыносимо грустно.

— Спасибо. — Сначала он даже не понял, зачем сказал это. Наверное, для того, чтобы сказать хоть что-то, ведь, благодарить по всем правилам должны его, но после осознал, что ошибся и прижался к ней крепче.

Впервые за долгое время Колин почувствовал себя по-настоящему нужным.