15. Родственный надлом в голосе

1.

— Рука сильно болит? — В очередной раз спросил Крис, смотря на неё через зеркало заднего вида. Сколько бы он не пытался сохранять внимательность, все равно отвлекался на собственные мысли, связанные с Элис. Как только её привезли она плакала, кричала. Доктор попросил её пошевелить рукой, но все приносило нестерпимую боль, появился оттёк. Диагноз поставили моментально – перелом кисти правой руки.

Крис никогда ничего не ломал. Он вообще был спокойным ребёнком, в отличие от сестры, которая в период от 7 до 17 лет успела оставить по несколько шрамов и отметин почти на каждой части тела. Он часто видел, как Кристина плакала на кухне, пока мама обрабатывала ей боевые раны, и даже как сестру несколько раз отвозили в больницу и возвращали в гипсе (Крис всегда первым подписывал его).

Он пытался реагировать спокойно, профессионально. Только руки все равно предательски дрожали. И Крису пришлось сильно сдерживаться, чтобы ассистировать доктору, а не отвернуться от опухшей правой кисти.

— Нет, — сонно проговорила она, прикрывая глаза – очень хотелось спать. — Те таблетки... Помнишь, мне таблетки дали. Такие хорошие. Очень хорошие...

— Сильное обезболивающее. Тебя скоро вырубит, а пока держись.

— ...нужно такие же себе купить. Очень хорошие... Знаешь, я так давно не высыпалась нормально, — Она задумалась. — Может, и хорошо это все?..

— Элис, — аккуратно начал Крис. Он старался не слишком отвлекаться на её слова – впереди ведь дорога, сплошной гололёд, а если он прозевает, то они без труда могут попасть в больницу снова. — Тот парень... почему? То есть, из-за чего вы так?

Ему показалось, что девушка слабо улыбнулась. Это и вправду выглядело странно, потому что ему не получилось удержать взгляд надолго и он не успел сообразить, что это не улыбка вовсе – скорее смесь отвращения и момента, когда слезы неприятно покалывают глаза, решая, выходить им наружу или нет. 

— Во-первых, не парень, а урод. Просто урод, идиот, придурок. Боже, как я его ненавижу! Не знаю, так хочется, чтобы с ним произошло что-то плохое... и нет, не надо мне тут морали читать! Хотя, с ним и так чего только не случалось. Мы никогда не ладили и... не знаю. Наверное, я самая напросилась на это, — Крис не увидел, но Лала чуть приподняла руку и сразу же болезненно сморщилась. — Он взял мой блокнот. Там я записываю свои мысли и всякое, на самом деле, ничего серьёзного. Но я почему-то разозлилась. Та самая мгновенная злость, когда не думаешь о последствиях, вообще ни о чем не думаешь – лишь бы отомстить. И я кинула в него химические пробирки. И во-вторых, я не Элис.

— То есть?

— Меня зовут Лала.

— Но полное твоё имя Элис.

— Элисон. Но не называй меня так. Пожалуйста.

— Тебе не нравится твоё имя?

— Не люблю его.

— Почему? Элис, Элис... — как будто смакую на вкус, облизнув губы, проговорил он. — Красивое же имя.

Лала закатила глаза, а после громко зевнула – желания спорить совсем не было.

— Мне не нравится.

— Мою первую любовь звали Элис.

Внезапно, она немного ожила. Теперь по-настоящему улыбнулась и действие это показалось таким непривычным, что мышцы лица напряглись, глаза защипало.

— Правда?

— Нет. На самом деле его звали Стиви. Просто хотелось сказать что-нибудь приятное. Но твоё имя и вправду мне очень нравится.

Приглушённый смешок, от которого крепко прижатая к груди рука дрогнула, сорвался с губ девушки. Она попыталась зафиксировать гипс сильнее, сквозь острую боль спрашивая:

— Его? Я же не ослышалась?

— Нет, не ослышалась. Обязательно тебе расскажу об этом, как-нибудь потом. Сейчас нужно домой.

— Я не хочу домой. Не отвози меня туда. Пожалуйста. Не отвози.

— Я пообещал твоей маме...

— Мама приедет только вечером, а я буду одна. Со сломанной кистью. Одна. Совсе-е-ем одна. — Протянула Лала, понемногу теряясь между мелькавшими улицами за окном. От лёгкости в теле хотелось танцевать, петь, делать что-то прекрасное. Так хорошо ей не было даже от алкоголя! Определённо нужно узнать название этих волшебных таблеточную и купить, ну, или хотя бы украсть парочку, когда он опять пойдёт к маме на работу.

— Она немного занята сейчас и попросила отвезти тебя.

— Ты думаешь, не будь ей хоть немножко не все равно, она бы не отвезла меня сама? — Элис приподняла здоровую руку и та показалась ей такой тонкой и изящной, что просто удивительно, почему этого никто не замечал раньше. — Она бы не оставила работу и не поехала бы ко мне, когда нужна?

— Я давно знаю её, она очень хороший человек...— Попытался Крис, но был немедленно прерван:

— Она хороший человек, но это ничего не меняет. Можно быть "хорошим человеком" и отправлять травмированную дочь домой с каким-то парнем.

— Ты же знаешь меня.

— Да. Я знаю. Потому и прошу не оставлять меня одну. Пожалуйста.

Он задумался. До указанного адреса оставалось ехать всего пару минут, но, если подумать, Лала же права – ну, оклемается после искусственного сна, а дальше? Останется одна в доме, сломленная и физически и морально, в то время, как по городу объявлен желтый уровень тревоги и комендантский час из-за какого-то психопата, похоронившего уже семь людей.

Если бы решение нельзя было обдумать чуть дольше, не на повороте, он бы ни за что не согласился.

— Окей. И что ты предлагаешь?

Да, пожалел он почти сразу же.

— Колин ведь дома?

2.

Тиканье настенных деревянных часов успокаивает. Уилл бы с радостью заснул, если бы не ежесекундные крики директора, упоминание имён его родителей и заплаканное лицо Элис Кеннеди перед глазами.

— Ты хоть понимаешь, что сделал?!

Уилл молчит. Неинтересно.

Совсем неинтересно.

— Уильям, отвечай, когда с тобой разговаривают! Отвечай, я сказал!

Все равно молчание. Зачем ему отвечать?

Он что, под следствием?

Аха-ха-ха. Смешно, очень смешно.

Неужели это он убил всех?

Он ведь не убивал, так что зачем все эти дешёвые драмы? Зачем?

Разве он сделал что-то плохое?

— Какого черта ты творишь? Какого, мать твою?! Тебя же могут засудить. Твои родители такие уважаемые люди, твой отец мой друг. Я только что звонил в больницу, ты сломал ей кисть! Сломал! Её мать может подать на тебя в суд, и что тогда?

Ему очень бы хотелось сказать, насколько сейчас все неважно. Неинтересно, бессмысленно. Не имеет значения. В ушах по прежнему, смешавшись с монотонными ударами часов, раздавался этот приятный и одновременно отвратительный хруст. Он вспоминал Лалу, какой она была раньше – высокомерной, громкой, решительной, и тот "крх", моментально сделавший её такой маленькой. И слабой. Самое главное – слабой. А его сильным, всевластным и оттого – ужасным.

Способный сломать ей не только кисть, но передробить позвоночник в костную пыль.

(но ничего плохого он не делал, так ведь?)

Он не понимал, нужно ли сейчас улыбаться или плакать. С одной стороны, да, конечно, она получила по заслугам, но с другой, черт, он же чувствовал к ней что-то близкое в те недолгие минуты их примирения. Они сидели так близко, не ругались и, он ведь сделал ей комплимент (впервые за лет пять).

Почему-то вспоминались вечера, когда он (случайно) думал о ней. Что-то было в Лале такое, притягивающее и отталкивающее, что заставляло (без желания, конечно же) вспоминать о её быстрых движениях. Чуть улыбаться, представляя редкие смущённые взгляды, адресованные пусть даже не ему. Ощущать, как сердце совсем ненадолго замедляется, когда в памяти вырисовываются её ключицы и выпирающие лопатки.

А он, Уилл Буши, ломает их. Наступает на спину. "Крх", она опять беззащитна.

Маленькая, глупая, слабая. Такая же, как и он. Наконец-то настоящая.

Только тогда она теряет для него смысл. Он же слаб. Ему нужен кто-то сильный.

— ... ты же знаешь, какая она. Ты же знаешь! Как же университет? Как же команда? Чем ты думал, Уилл!

Может ли слабый человек сломать сильного?

Интересно, сломал ли он её?

Череду мыслей нарушило внезапное молчание со стороны обвинения. Эрик Палмер, решив, что Уилл пребывает в полнейшем шоке (и оттого вновь ощутил к нему уважение, любовь, которых тот совсем не заслуживал) наконец-то заткнулся.

— Что ты собираешься делать теперь? — Напоследок спросил охрипший Палмер. Секретарше, подслушивающей за дверью, пришлось навострить слух.

Ни-че-го. Он собирается ни-че-го не делать.

Зазвонил телефон. Директор поднял трубку и заговорил сначала тихо, но после перешёл на крик:

— Я занят? Что? Полиция? Кто вызвал? Хортон? Да она сумасшедшая!

Уилл будто ожил, услышав фамилию Аны. Кожа покрылась мурашками, во рту почувствовалась ржавчина. Захотелось пить, но он только сильнее нахмурился.

— Что именно произошло? Да объясни же нормально! Ей поверили? Господи, за что мне все это? Нет. Нет, я сказал, там оставайся, я сам дойду. Моя же в конце концов школа.

Директор, больше с усталостью, чем с недавней злостью, положил трубку и зашагал к выходу, когда, уже подняв руку над дверной ручкой, вдруг обернулся:

— Сиди тут и жди меня, ясно? Обдумывай, что скажешь родителям. В такое-то время...

Подождав, пока шаги наконец затихнут, Уилл встал. Сначала ноги отказывались держать, а в животе что-то слабо, словно испорченный китайский фейерверк, взрывалось, но парень более-менее решительно вышел за директором.

3.

Ему кажется, что он умирает, и потому шепчет её короткое имя.

Андреа Литц. Ан-дре-а Литц. Энди. Дрю.

Ан-дре-а. Дрю.

Дрю звучит намного лучше. Всего слог, придающий его жизни смысл на короткое мгновение и сразу же отнимающий.

Вечный механизм.

Звуки сирены где-то вдалеке. А может, близко. Смешалось с весёлой старомодной музычкой из магазинчика напротив, в котором распахнута дверь. Кто-то вроде Синатры или Мартина. Этих двоих, кстати, легко отличить – Дрю отличала, – а он так и не научился. В общем-то, теперь и не нужно.

Эск видит продавца, долго смотрит на него, но не разглядывает. Повторяет: Ан-дре-а. Андреа. Дрю.

Хочется уснуть на холоде и умереть, только ему жарко. Её имя, лучами солнца разливаясь по горлу, согревает не только тело, но и пространство вокруг него.

Прохлада, изредка проникающая в лёгкие, придаёт силы, немножко отрезвляет.

Музыка такая прекрасная.

(они танцевали однажды на дурацком школьном рождественском балу. и, кажется, один раз на городском празднике в Гиве. очень мало)

(нет, слишком мало)

(теперь всего, хоть немного связанного с ней так мало)

Хорошо, что зима. Зима частично спасает его, частично умерщвляет и замораживает. Зима – это хорошо.

Только Дрю, если и должна была умереть, то только летом или весной. В крайнем случае в сентябре. Ей ведь так холодно сейчас.

А ему предательски тепло. Так не должно быть. Не должно. Лучше бы он замёрз (умер). Нужно перестать повторять её имя и просто лечь в снег, ожидая тихих шагов смерти, но Эск продолжает свою мантру.

Делит имя на слоги, мысленно отражает его в зеркале и произносит задом-наперёд.

Ведь теперь только имя напоминает о ней, заставляет почти чувствовать её присутствие. Сводит с ума своим звучанием.

Он может менять интонацию. Может произносить его медленно или быстро. Громко или про себя. Как хочет. Так, как будто он просто обращается к ней.

Дрю, помоги мне с этим...

Давай на другой фильм пойдём, Дрю?

Мы с Дрю сегодня собирались...

А ты как считаешь, Дрю?

Моя девушка очень умная, правда, Андреа?

Андреа, Андреа, Андреа.

(не уходи хотя бы на этот раз).

Но, если сначала это работало, то теперь кажется глупостью. Имя такое же жаркое, как и все вокруг. Оно перестало охлаждать его, перестало давать что-то более живое, чем дурацкую жару.

Ему все ещё жарко, но вот ерунда – главная проблема в том, что он никак не может согреть её, помочь, поделиться этим бесполезным теплом. Ведь все, что осталось от его (бывшей) девушки теперь – красивое имя и трогательно-короткие даты, кириллицей напечатанные на белом мраморном камне.

Необходимо выкопать гроб. Достать её. Согреть.

Ей же холодно.

Она простудится.

Песня сменилась. Теперь грустная с длинной фортепианной партией во вступлении.

Похоже на классику. Опять умирающий лебедь, опять картинка перед глазами: подвешенная к потолку тросами, в чёрной пачке. Ярко-красная вульгарная помада, длинные запутанные волосы, почти закрывающие лицо.

Протягивает к ней руку. Кажется, так близко, он может помочь ей, спасти, но снова упускает. И так повторяется каждый раз, стоит Эскамильо даже моргнуть.

Мысли путаются. Теперь он словно в тюрьме для потерявших что-то.

Из-за Дрю он не спит.  Из-за Дрю он готов продать душу, уснуть в холодильнике или собственными руками выкопать себе ледяную яму, НО ЭТО НЕ ПОМОЖЕТ.

Готов порвать все её фотографии, забыть её имя и кучерявые волосы, не быть счастливым никогда. Только бы не сгорать.

Почему так жарко зимой.

Продавец прикрыл дверь, боясь, что музыка простудиться. Никого не волнует, что в такую погоду девушка, занявшая неудобное место на кладбище, тоже может простудиться.

— Можно присесть? — Спросил смутно знакомый голос с почти что родственным надломом, но думать об этом у Эскамильо не было никакого желания.

Он кивнул, даже не взглянув на низкую светловолосую девушку. Стало ещё жарче. Ещё неуместнее.

Она предложила ему сигареты и сначала он покачал головой, но пачка осталась неподвижной, и Эск все же вытащил одну.

Знакомая девушка передала ему зажигалку.

Немногочисленные движения раздражали. Слишком томная, изящная. Ему недостаёт хаоса.

(Андреа)

Они молча курили.

— Тебе, наверное, сложно. — Сказала она без намёка на жалость.

— Наверное. — Поддакнул Эскамильо. Почувствовался лёгкий ветерок, заставивший белокурый локон Веры мягко коснуться его плеча.

— Я помню, когда Шона убили мне так страшно стало. Он провожал меня тогда и, не знаю, просто возвращался к себе.

Видимо, она подумала, что бедный Эскамильо нуждается в поддержке и компании, потому и затеяла этот разговор по душам.

Но бедному Эскамильо не нужна была компания. Ему никто и ничто не было нужно, только бы быть уверенным, что ей все-таки тепло.

— Вы встречались? — Зачем-то спросил Эск, в глубине души надеясь, что она скоро исчезнет или окажется его галлюцинацией (ещё глубже он надеялся на то, что Вера – эта жалкая пародия на собеседника, – не оставит его одного).

— Чуть-чуть.

Эск пожал плечами. Все равно. Просто безразлично до чертиков.

— Тебе ведь плевать? — Спросил он.

— Ты о чем?

— Обо мне. Тебе же все равно, так что зачем делиться со мной сигаретами? — Он в последний раз затянулся; сигарета обгорела почти до фильтра.

Она подумала, пожала плечами. Лицо приняло какое-то до ужаса наивное выражение, похожее, но менее невинное, чем то, что было у Дрю.

— Ты просто на моем месте сидишь. — Ответила Вера.

— Твоём месте?

— Да. Прихожу сюда, когда грустно или хреново, или день не задался.

— И часто ты приходишь?

Эск немного развернулся к Вере, но теперь она решила не смотреть на него. Поёжилась под тоненькой осенней ветровкой, даже не понятно, из-за него ли, или же все-таки из-за погоды.

— Почти каждый день. Просто мне здесь нравится. И музыка хорошая.

Она кивнула в сторону магазина.

Эск повёл плечами. Да, музыкальный вкус у этого хмурого продавца, к которому он ни за что не пошёл бы купить молока, и вправду неплохой. Дрю бы оценила.

— Ещё сигарету? — Вера откинула волосы на спину, опять закурила.

Пальцы, что потянулись к помятой пачке, были красными, с неровными кровоточащими линиями потрескавшийся кожи проходившими от ногтей и почти до кисти. Эск вдруг понял, что, кажется, наконец-то замёрз, потому что кое-как зажал фильтр большим и указательным пальцами.

4.

Уилл помнил только как тихо закрыл дверь кабинета директора, а потом все смешалось, словно в водовороте: перешёптывания знакомых со школы, одноклассников и зевак, не поленившихся собраться возле женского туалета, чтобы узреть очередную драму с участием его девушки.

Молодой помощник офицера попросил его не приближаться. Уилл хотел спросить что же произошло, но не смог связать ни слова, прежде чем помощник перешёл к другому "ярому противнику закона".

Искал глазами Ану, даже не понимая, зачем же он вышел. Хотя, дело, бесспорно, серьёзное, но явной паники нет, а значит никого не не убили.

Нашёл. Окружённая толпой девушек, среди которых (естественно) ближе всего к ней сидела Харли Ньюман, Ана слушала вопросы, но не спешила отвечать.

Уилл направился к ней. Ана зачем-то подняла голову и взгляды пересеклись на пару мгновений. Уиллу показалось, что смотрит на него кто-то совершенно другой: холод пропал, лёд растаял и теперь на поверхности плавают маленькие льдинки, принимая свою неизбежную участь.

Где-то на заднем фоне, будто приглушенно, щёлкает фотоаппарат и обсуждается то, какой он отвратительный человек. Сердце пропустило удар, Уилл делает ещё  один шаг к ней, но медленнее. Всего метр. А он не торопится.

Все становится таким неважным, когда Уилл все-таки опускается рядом с Аной. Она молчит, не спешит как-либо реагировать на его действия. Будто спрашивая разрешения, Уилл кладёт руку ей на спину и девушка чуть ближе передвигается к нему.

— Как день прошёл? — Спрашивает он и в душе зарождается подобие неуверенности и страха. Впервые за весь день ему становится страшно и он понятия не имеет от чего. Кажется, где-то внутри осознал наконец, во что влип. Безразличностью пропало. Хочется закричать, но сдерживается. Всегда нужно сдерживаться. Папа так учил.

Ана не хочет прижиматься к нему, даже чуть морщится, но и не отталкивает.

Хоть что-то хорошее.

Она терпеть его не может. Нет ничего хуже, чем сидеть с ним рядом, чем ощущать тяжёлое дыхание рядом, чем просто знать о его бессмысленном существовании. Но больше, кажется, никого у неё нет.

Довольствуйся хотя бы этим. Наслаждайся.

— Хреново. Очень хреново.

Уилл кивнул, соглашаясь.

Глава ни о чем, знаю, но следующая будет активной. Какое-то затишье перед бурей лол