11. Странные птицы (бумажный журавль)

Strange Birds – BirdySarcasm – Get scared

1.

Снег прекратился ещё в пятницу днём, но пушистые сугробы всё ещё оседали у большинства домов. Главы семей не спешили расчищать дворы, максимум освобождали дорогу для машин, но основную часть оставляли на выходные.

Дрю и Эск привыкли проводить субботы вместе. Только вдвоём, разговаривая, смотря фильмы, читая книги. Иногда молчали или наоборот, обсуждали все произошедшее на недели без умолку. В дни, когда ругались, Эскамильо или не приходил, или приходилось звать пару друзей. Правда, злиться друг на друга они не могли долго – слишком быстро начинали скучать.

Отец Дрю работал и по субботам, так что возвращался только под вечер. Он знал о том, что дочь приводит к себе друзей (в особенности этого смуглого парня),  и даже не был против, потому что в такие снежные дни Эсксмильо расчищал снег, а если вдруг начался сильный ливень или, не дай Бог, цунами, помогал Дрю "спасать" сад, на котором летом, весной и осенью размещались самые разные фигурки гномов, которых любила собирать мама Дрю. Иногда помогал ей с генеральной уборкой или готовкой, так что этого было более чем достаточно, чтобы расположить мистера Литца к себе. Да и парнем он был хорошим: умный, высокий, улыбчивый, невероятно обаятельный, веселый и всегда знал, как поддержать разговор. Словом, умел понравиться.

Он давно уже закончил с расчисткой двора, а Дрю приготовила ужин, так что они лежали вместе, уставшие, но довольные собой. Эск курил, смакуя каждую затяжку, а девушка пыталась не заснуть. На всю комнату играла какая-то успокаивающая песня. Солистка растягивала каждую буковку просто до отвращения приторно-сладко, и Дрю обязательно бы заткнула уши или встала и переключила на другую композицию, если бы не устала так сильно.

— Разбудишь минут через двадцать? — Спросила она, крепче прижимаясь к парню, который занял большую часть кровати.

Эск взглянул на наручные часы.

— А ты собираешься куда-то?

— Да, нужно в студию забежать.

Он разочарованно вздохнул и, хоть Дрю этого не увидела, нахмурился.

— Я думал субботы мы проводим вместе, — он поцеловал её в шею, вызвав смех. Дрю безумно боялась щекотки, а поцелуи в шею её почему-то вызывали. Он прекрасно знал это, но повторил действие ещё раз.

— Прости, прости! — Она попыталась отодвинуться, но руки парня уже плотно обвили талию и держали её, не давая вырваться. Поцелуи продолжились, игнорируя истерику Дрю, продвигаясь к скулам, а после щекам и губам.

— От тебя ужасно пахнёт сигаретами, — сообщила она, но не отстранилась.

— Потом почищу зубы.

— Обещаешь?

— Обещаю. Так зачем тебе туда?

Тон был такой наигранно серьёзный, что Дрю хотелось бы рассмеяться снова, но она ещё не отошла от прошлого приступа. Тем не менее, её бархатные карие глаза, которые какой-то далёкой ассоциацией напоминали ему каштаны, блестели от радости. И этого было уже много.

— Завтра придёт первый курс, нужно подготовить там все.

Город был сравнительно небольшим, всего-то пятнадцать с чем-то тысяч человек. Танцевальных студий было четыре, одной из которых владела мама Дрю до смерти. Последнии три года она пустовала, но в начале прошлой весны Дрю начала медленно восстанавливать помещение, сначала сделав его свободном для посещения. Оно, в общем-то, и сейчас открыто для всех желающих, но с конца октября, ещё до начала городского террора, Дрю подала объявление о наборе в бальный класс, который собиралась вести со своей бывшей учительницей. Набралось всего восемь девочек, но даже этого небольшого количества хватило, чтобы разжечь в девушке недюжинный энтузиазм. Именно мама дала ей основу в балете, да и вообще приучила любить танцы, ведь с детства водила её с собой почти на все тренировки. После школы, в которой она была настоящим изгоем – чёрная девочка в белом городе, – Дрю ощущала себя в безопасности в студии. Танцы и мама стали для неё внутренним миром, а потом, когда мама умерла, она была слишком подавлена, да и мала, чтобы сделать что-то со студией. Попросила папу только не продавать её и тот не продал. Денег в семье всегда было много, вот только тратить их было не на что. Маму не оживишь, внешность не исправишь, друзей не заведёшь. Деньги казались ей крайне бесполезными, пока она не встретила людей, которые в них по-настоящему нуждались. И в одного из этих людей её угораздило влюбиться.

— Знаешь, — Эск закатил глаза, — ты слишком много стараешься. Всё и так идеально.

— Нет, не идеально.

— Идеально.

— Ты не видел.

— И что? Я тебя знаю, ты идеалистка.

— Перфекционистка, — поправила она, чем вызвала только новую волну иронию с его стороны.

— Одно и то же.

Дрю цокнула языком, кокетливо закатив глаза. Она посмотрела на него, прищурившись: зрение у неё было просто отвратительным и в полумраке комнаты различались исключительно силуэты.

— Тогда я останусь, может позанимаюсь немного...

— А можно остаться с тобой? — Эск никогда не видел, как его девушка танцует вживую, просто Дрю не любила, когда за ней наблюдают. Она никогда бы не призналась в этом, но также не терпела, когда её хвалили или восхищались. Всячески принижала себя и отнекивалась, но не могла просто поблагодарить за добрые слова и восхищенный взгляд. Внутри неё всё как будто сжималось, противилось признанию того, что она в чем-то хороша – последствия не слишком приятных воспоминаний с младшей школы. Да чего там, её и сейчас временами обзывают и освистывают на улицах.

— Нет.

— Пожалуйста. — Эск погладил её по плечу.

— Не-ет. — Протянула Дрю, смущаясь уже от одной мысли, что он может смотреть на неё. Как она кружиться, встает в стойку и исполняет какие-то базовые элементы, которым научилась ещё в детстве; закрыв глаза, сидит на полу, растягиваясь и разминаясь; рассматривает фотографии на стенах: преподаватели, среди которых часто мелькает лицо её матери, и их ученицы.

— Пожалуйста.

— Ты же знаешь, что нет. — Она отрицательно покачала головой и Эск не стал спорить.

— Проводить-то я тебя могу?

Дрю помедлила. Она задумалась на пару секунд о том, как ей повезло с ним. Невероятный парень. Самый-самый лучший. Он спасал её бесчестное количество раз от мира, от себя самой и, что самое главное, от воспоминаний. Заменял пришлое действительностью, заставлял жить сейчас, и показывал, насколько ценна её жизнь. Особенно, на контрасте с тем, что произошло в его семье и с ним самим. Дрю оставалось только гадать, как он не сломался и продолжил жить.

Маме бы он тоже понравился.

— Зайдёшь вечером? — Дрю приподнялась, перекинув правую ногу через торс парня и пытаясь поудобнее устроиться на нем. Её пальцы рисовали невидимые узоры на груди Эска, который пытался как можно более незаметно рассмотреть её, памятуя о том, что она бы все равно не увидела куда направлен его взгляд, не надев очков. Все-таки –5, а те самые очки она оставила дома у Лалы и пока неизвестно, когда же сможет получить их обратно – они так и не помирились. Свет почти не пробивался через зашторенные окна, но его хватало, чтобы разглядеть пышные кучерявые волосы и темную кожу, покрытую детскими веснушками. Задумавшись, она кусала внутреннюю сторону щеки или закусывала язык, становясь ещё больше похожей на озорную девочку, по ошибки попавшую в тело невероятно красивой молодой девушки. Глаза смотрели прямо на него, но не различали, наверное, даже цвета его майки – мыслями Дрю была далеко. Иногда ему хотелось пробраться в её голову и стать хотя бы ненадолго предметом задумчивости, но потом он оставлял эти мимолетные мечты.

— Конечно, не дома же мне ужинать.

Ещё одна удивительно лучезарная улыбка. Какой же он невероятный.

Она сказала тише, как будто боялась, что их кто-то услышит, хотя в доме они были вдвоём:

— Я имела в виду еще позже.

— М-м-м, — протянул Эскамильо, закусывая нижнюю губу. — И что же мы будем делать?

Когда она засмеялась, ему почти послышался звук жарящихся каштанов. Дрю наклоняясь к нему и быстро чмокнула в уголок пухлых губ.

Эскамильо будет вспоминать именно этот незначительный поцелуй и плакать.

2.

— Спасибо

Колин кивнул, улыбнувшись. Они стояли у крыльца его дома, прощаясь. На самом деле, Колин предлагал её проводить, но Лала отказалась, сказав, что до её дома всего-то квартала три пройти нужно и на этот раз она справиться и без его помощи.

— Жаль только, что слежка опять провалилась, — она поджала губы, упирая глаза в пол. Колин напротив, старался смотреть прямо на неё, думая, что они, вроде как, окончательно подружились.

— Зато поели. — Это должно было прозвучать как шутка, но вышло как-то слишком серьёзно. Лала хихикнула.

— Ну да, теперь твои родители запретят тебе со мной общаться.

Колин хмыкнул, уже представляя, что как только он зайдёт в дом, мама сразу накинется на него с вопросами.

— Зато Крису ты понравилась. — Сказал он, вспоминая, как Лала с его братом разговорились о каком-то университете, а после о Торонто – оба буквально грезили "сбежать" туда.

Элис звонко засмеялась, несильно ударив его в плечо, отчего Колин не покачнулся, но боль почувствовал.

— Ау, синяк останется.

— Прости, — она приблизилась к нему, мягко обнимая. Парень почувствовал сладкий, непонятный запах шампуня: то ли ягоды, то ли травы какие-то. Эта мгновенная близость была приятна, даже неожиданна, не смотря на то, что за последнии два дня они достаточно сблизились, и Колин уже не боялся встать к ней ближе, чем на расстояние вытянутой руки. Тёплое дыхание обожгло ухо: — Он тоже мне понравился.

Лала закинула ему руки за шею и буквально повисла на нем. Грудь уперлась в его грудную клетку и равномерно вздымалась, в то время как он никак не мог заставить себя дышать. Её губы коснулись его щеки, оставив нежно-розовый след.

Быстро попрощавшись, девушка сбежала по ступенькам крыльца вниз. Помедлила на мгновение, развернулась, и крикнула:

— Ты же ещё подумаешь на счёт балла, да?

Он кивнул, забыв, как говорить. Когда онемение чуть спало и сердце забилось ровнее, он хотел было ответить "да", но Лала ушла уже слишком далеко, а вскоре вовсе скрылась из виду. Колин смотрел ей в след, не понимая, что с ним происходит.

3.

Весь день она провела в ожидании. Ожидании чего-то. Руки никак не могли успокоиться – ей все время нужно было что-то трогать или делать. Ногти, обычно аккуратные и накрашенные красным или розовым лаком, теперь слоились и были некрасиво ободранны. Ана искренне ненавидит себя за это, а в зеркало и вовсе смотреть боится. В палате, к счастью, нет зеркал – только раковина и туалет, душ приходится принимать общественный. Сколько бы денег не заплатили родители, условия всё равно ужасные.

Она пыталась посмотреть сериал, но даже от одной серии становилось до омерзения противно. Минут сорок искала какой-нибудь интересный фильм, но, найдя, выключила, увидев титры – нет, не захотелось. Опять противно. Уилл принёс какую-то книгу и Ана, от нечего делать, и вправду постаралась начать читать (чего не делала она почти никогда в жизни), но через пару минут отложила книгу в сторону. Вышла из палаты в поисках собеседника, только попадались или хмурые медсестры, или сморщенные старики. От отчаяния, пошла по коридорам, вдыхая странный запах, и чувствуя непереносимое головокружение. Синяки почти зажили, но она так мало ходила и ела в этом месяце, что слабость охватила организм. Стерильно, сплошная хлорка и медикаменты. И кое-что ещё.

Смерть.

Сначала она не понимала, что это за запах: такой смутно знакомый, неприятный, удушающий. Потом, до неё дошло: тот самый, который чувствовался, когда она проснулась от крика Джули. А дальше как во сне: бежала, бежала, бежала; ветки, кусты, крики ночных птиц.

От воспоминаний о Джули, сердце защемило. Так страшно, Господи. Она замешана во всем этом, а полиция ушла всего час назад – обещали вернуться после обеда. Где-то в коридоре сидел молодой парень, но вроде бы он задремал. Какой же идиот.

Ана не хотела возвращаться в палату, но ноги сами вели туда: навстречу кровати, которая скоро будет иметь форму её задницы, и двум огромным окнам, открывающих "шикарный" вид на кирпичную стену соседнего детского отделения.

В комнате её ждал сюрприз: хорошенькая блондинка сидела на стуле возле её кровати – ранее там сидел Уилл, и Ана, хоть и не хотела этого признавать, была рада такой замене. Поздоровавшись с Харли, она легла на кровать.

Неловкое молчание нависло между ними. Харли, с её пронзительным взглядом, светлыми длинными волосами и обеспокоенным лицом, была похожа на ангела. Очень усталого ангела. Она боялась смотреть на Ану. Загибала руки и растягивала краи красного свитера, лишь бы унять волнение, но ничего не помогало.

— Хорошо выглядишь.

Ана кивнула, без интереса бросив взгляд в её сторону, хоть перед глазами беспрерывно мигал притягательный профиль: мягкие черты лица, длинный носик и пухлые розовые губы. Брови темные, хоть волосы и были натурально светлыми. Удивительная шутка природы.

— Врешь.

— Я скучала. — Харли кладёт свою ладонь поверх её, чуть приподнимая пальцы Аны, чтобы сцепить их в замок со своими, но Ана немедленно выдергивает руку.

— Не надо, — в голосе звучит неприкрытая неприязнь, почти отвращение: она много чего ненавидит теперь. —  Пришла ты впервые за месяц.

— Прости, — Харли опустила голову. Ана очень надеется, что она сейчас не будет рыдать перед ней и разигрывать драму, делать вид, как будто ей жаль. Не жаль.

Никому не жаль. Жалость – такое глупое определение. Есть эгоистичная жалость – та, которую испытываешь, ставя себя на место того, кого жалеешь. И, может быть, настоящая, безвозмездная жалость тоже существует. Просто Ана ни разу не замечала её ни у одного из тех, кто посещал её, а таковых было очень много.

Голос Аны теперь ещё более хриплый. В нем слышалась и боль, и надломленность. Она хочет скрыть это за спокойствием и наигранным безразличием, но Харли прекрасно понимает, насколько сидящая перед ней девушка уязвима и слаба, и что все колкости в её словах – фальш. Но это не делает эти самые колкости менее обидными.

— Прощаю. Так зачем пришла?

— Навестить хотела. Я волновалась за тебя.

— За меня все волнуются.

— Ана...

— Перестань! — Девушка тряхнула головой, повышая голос: — Ана, Ана. Все как с ума сошли! Думают, что такие супер-несчастные, что им плохо. Мол, травма на всю жизнь. Настоящая пострадавшая – я. Я тут с ума схожу! От этого чертового места, — Ана указала на одно из окон. — этих людей и этого запаха. Не могу, не могу!

Харли хотела сказать что-то, но сдержалась. Смешно, это ведь она, по мнению Аны псевдо-страдала.

— То, что происходит – временно. Скоро все закончится, я знаю.

Ана раскинула руки в сторону, ёрзая и пододвигаясь чуть ближе к Харли. Глаза её загорелись огнём, который, казалось, не мог зажечься вновь.

— Ах, она знает! Какое счастье, боже мой. Ты знаешь, но вот только не не на тебя тут охота объявленна и не тебе этот гребаный псих пишет.

— Мне прислали диск. — Харли взяла в руки сумочку и начала в ней рыться.

— Какой ещё диск?

— Пока не знаю. Боюсь смотреть.

— И ты решила, что я горю желанием посмотреть его с тобой? — Харли протянула ей небольшую коробку, обёрнутую в синюю подарочную бумагу с белыми снежинками, которую нашла в почтовом ящике пару часов назад. Брезгая, Харли дотронулась до коробки и двумя пальцами достала оттуда обычный CD диск с красной цифрой 1 на лицевой стороне.

— Нет, просто подумала, вдруг ты что-то знаешь, — голос дрогнул. Ане все же удалось её сломить.

— Нет. Ничего не знаю.

— Ясно, — Харли взяла коробку и сразу же отвернулась, стараясь скрыть навернувшиеся на глазах слезы. Если бы Ана только знала, сколько успокоительного она выпила! Сколько раз старалась заснуть, но в окне ей виделись пугающе, на самом деле несуществующие тени. Как она просыпалась ночью от кошмаров и плакала. Кричала, забравшись на крышу дома, и расцарапывала себе руки до крови. Вставала под горячий душ и, взяв дядино лезвие, резала руки чуть выше локтя. Сколько раз думала о том, что чуть больше снотворного – и она наконец-то уснёт навсегда. За какой-то чертов год она потеряла гораздо больше, чем за все семнадцать лет ранее.

Даже переехала потому, что слишком страшно было оставаться там. Родной город пугал её с самого детства, но после убийства Дарёна все усугубилось. Паранойя никак не хотела оставлять в покое, а родители даже слушать не желали о переезде – зачем бросать то, что нажито непосильным трудом и бросаться на произвол судьбы? Харли нужно было вытерпеть нервный срыв и грозиться выброситься с крыши, чтобы они разрешили ей переехать в Си-Эйдс к дяде.

Только смерть посетила её и здесь.

— Я не врала. Ты очень красивая.

Вновь возникшую тишину между ними можно было резать ножом. Плотная, непроницаемая. Просто убийственная. Они сидели так, ненавидя, но одновременно обожествляя друг друга, ища темы для разговора.

— Что тебе приснилось? — Ана подала голос, стараясь зайти как бы из далека.

— Уилл.

— Уилл?

— Да.

— А вы...

— Он спрашивал, что мне приснилось прошлой ночью. 

— А что тебе приснилось прошлой ночью?

— Бумажная птица. Точнее, знаешь, приснилось нечто вроде катастрофы. Там была вся моя семья, друзья и... И Дарен тоже. Я не помню, что именно случилось, но я плакала, просто рыдала.

— Как это связано с бумажной птицей?

— Понятия не имею. Не было ничего бумажного. Я просто сказала это и Уилл понял меня.

— Бумажная птица. — Эхом повторила Ана, задумываясь.

(бумажные птицы)

(странные птицы)

— Да. Бумажная птица.

— Породу помнишь?

Харли отрицательно покачала головой и уже нетерпеливо повторила:

— Не было вообще никаких птиц, да и ничего бумажного тоже, понимаешь? Была катастрофа, в которой умирали знакомые мне люди.

— Кто, например?

— Джули, — Харли посмотрела ей прямо в глаза, устало вздохнув. У Аны мурашки по рукам пробежались. — Майкл, Уилл, Дарен.

— Но на следующую ночь Уилл был жив и спрашивал тебя об этом? — Ана явно чего-то не понимала. Странным было то, что Харли почти ежедневно снилось что-то. В какой-то момент для них и Джули, обсуждения её сновидений стало чем-то вроде развлечения. Чаще это были мимолетные картинки, но иногда сны были будто бы вязаны между собой. Собирались целые истории. Харли никому об этом не говорила, даже родителям и лучшим подругам, но бывали особо загруженные и напряжённые дни, когда она переставала различать реальность и ночные видения – настолько они были похожи. Она жила как будто в двух измерениях, абсолютно разных по событиям, происходящих в них. Только люди во снах казались такими реальными! Даже более реальными, чем в настоящей жизни.

— Да. Да, именно. Он был жив. Я не знаю. Может, это было что-то вроде сна во сне?

Ана пожала плечами и перестала поддерживать разговор. Инициатива, проявленная ею, иссякла, стоило ей заметить боязливое смущение, с которым Харли выдвинула свою теорию.

Харлин вышла, поджав губы и крепко прижимая к себе сумочку и коробку с диском. С ужасом думала о предстоящей ночи и новых снах, оставив подругу совершенно одну. Ана пару минут смотрела куда-то в угол стены, отчего-то ей было стыдно и проницательные лазурно-голубые глаза блестели. Она боялась пошевелиться, издать хоть какое-то движение, но минут через пять все-таки онемела и, положила голову на подушку. Перед тем, как уснуть, она успела подумать о том, что бумажная птица – это обычное оригами журавля.

Но Ана не вспомнит об этом, ведь, как и большинство мыслей, которые посещают нас в те короткие мгновения между сном и явью, бумажный журавль быстро растворился в необъятном сознании.

Солнце садилось, возвещая о начале вечера.

Утром следующего дня она найдёт под подушкой точно такой же диск, который видела до этого у Харли. Только цифра будет другая. Голубая 8 будет аккуратно выведена лаком для ногтей или обыкновенной краской.

4.

Дрю Литц успела только переодеться, когда зазвонил телефон. Опять Лала. Дрю, мельком взглянув на экран, поставила телефон на беззвучный режим.

Да, она уже скучала по Лале, но мириться по телефону и интернету – последнее дело. Может, после того, как закончит дела в студии, навестит её. Заодно очки заберёт, а то ещё неделю присматриваться к доске на уроках – такого она не вытерпет.

Она включает музыку и за каких-то полчаса успевает протереть зеркала, подмести пол и в очередной раз перечитать план предстоящего занятия. Жутко организованная.

После быстро переоделась и завязала ленточки на пуантах. Включила музыку погромче и сначала просто ходила по помещению, закрыв глаза. Думала о прошедшем дне, об Эске, который отправился на смену в аптеку мнимым аспирантом, куда устроила его один из знакомых её отца. Эскамильо собирается учиться на врача и потому уже понемногу пытается ассистировать в больницах и работает волонтёром летом, чтобы насобирать как можно больше положительных отзывов о своей персоне. Время от времени, Дрю помогает ему, а мистер Литц из большой любви к дочери, ищет всех, кто мог бы проконсультировать юного врача-энтузиаста.

Дрю думала о скором Рождественском балу и, улыбалась, вспомнила свою давнюю теорию о том, что Лала влюблена в Уилла Буши. Оба, по её памяти, категорически отказываются приходить уже вроде бы на четвёртый балл, и это при том, что якобы терпеть друг друга не могут. Особая традиция?

Кто знает, может, всё это неспроста.

Дрю думала о Харли Ньюман, с которой они с Эском встретились на пути к студии. Харли трясло, а глаза были красными, заплаканными. Эск выглядел обеспокоенным, когда спрашивал о её самочувствии, и Дрю сама готова была отменить поход в студию или же взять девушку с собой, но та не хотела надолго задерживаться рядом с ними. Натянуто улыбнулась и почти что убежала.

Дрю вспоминала о том, что нужно бы подтянуть французский, ведь конец триместра не за горами...

Песня замолкла. Во временной тишине послышались шаги, которые девушка сначала приняла за разыгравшееся воображение.

Данная глава будет поделена на две части: "бумажный журавль" и "черный лебедь". Приятного прочтения и, пожалуйста, оставляйте комментарии и исправляйте ошибки.

Люблю❤️