10. С первым днем зимы

1.

— Эй! — Лала заметила его ещё из далека, выходящего из похоронного бюро.

Колин опешил, прежде чем ответил. Он сразу узнал её, таких довольно сложно забыть. Ярко накрашенные  губы, высокие кожаные сапоги и легкая куртка, хоть с неба падали белоснежные хлопья, но холод эту странную девушку совершенно не волновал.

— Привет! — Она поздоровалась, натянуто улыбнувшись. В отличие от прошлого раза, веяло от неё чем-то совершенно ненастоящим. Пусть их знакомство и было нестандартным - он наблюдал за тем, как она плачет, а после все-таки постарался познакомиться, - но она выглядела намного  натуральнее тогда, чем сейчас. С поникшими плечами, а не прямой спиной и гордой осанкой, с блестящими от слез глазами, а не небрежным, быстрым взглядом.

Тогда она ему даже понравился. Сейчас - нет.

— У меня к тебе предложение.

— Да, привет, — Колин опустил глаза. Почему-то ничего другого он и не ожидал.

— Я хочу посмотреть на тело.

— Что?

Парню показалось, что он ослышался, но Лала, встав ещё ближе, повторила просьбу, только немного тише:

— Я хочу осмотреть тело того парня. Имя Шон, фамилию не запомнила...

— Ты нормальная вообще?

— А что такого?

— Он же мертв! А ты хочешь сфотографировать его и выставить в каком-то там школьном журнале.

Девушка закатила глаза, вздрагивая от холода и чуть выше застёгивая молнию на куртке.

— Вообще-то нет. Я хотела для собственного архива.

— Какого к чертям "собственного архива"?

— Ох, долгая история. В общем, у меня есть дневник, в который я записываю обо всех убийствах в подробностях.

— Даже и не думай. Нет. — Колин отрицательно покачал головой и начал от неё удаляться. Лала последовала за ним, умышленно хватая под локоть и заставляя ждать себя. Теперь они шли рядом, и рыжеволосая девушка, улыбаясь, дружелюбно опиралась о него, чтобы не упасть.

— Ну пожалуйста!

Колин отрицательно покачал головой.

— Почему? — Она отвернулась от него, тем не менее, не расцепляя хватки.

— Подумай сама. Это же ненормально.

— Ненормально поступил тот, кто убил его, а мне нужно только подробности узнать и причину...

— Ни в коем случае. Даже не проси.

— Ты похож на мою подругу. У неё такие же "высокие принципы", - Лала закатила глаза. — Обязательно познакомлю вас однажды. Может, хоть про убийство расскажешь?

— Сначала оглушили чем-то тяжёлым, потом на строительный крюк подвесили. Все.

— Так мало подробностей? — Девушка нахмурилась.

— Ты надоедлива.

— Знаю, спасибо. — Лала почти искренне улыбнулась ему, доставая из кармана куртки пачку сигарет. Протянула ему одну, но Колин отрицательно покачал головой.

Пару раз щёлкнула зажигалка, у неё не получалось зажечь. После очередной попытки, кончик сигареты зажегся, непривычно ярко выделяясь на фоне падающего снега.

— Ты же не против? — она немного приподняла их сцепленные руки. — Упасть боюсь.

Колин безразлично кивнул. Девушка быстро выдохнула серый дым в воздух.

— Ты не затягиваешься? — Спросил он, вспоминая, как курит его брат.

— Неа.

— Почему?

— Я независима. Курю максимам раз в неделю, когда день тяжёлый...

— У тебя был тяжелый день?

— Ага. Даже два.

— Что случилось? — Колин повернулась, но Лала только рукой махнула, не желая отвечать.

— Кстати, ты... Кто это? — Лала кивнула в сторону девушки, за руку ведущую девочку лет десяти, и парня, шагавшего позади них. Всех троих отличали невысокий рост, опущенные глаза и абсолютно чёрная одежда.

— Семья какая-то.

— Да какая же это семья. Даже моя больше на семью смахивает, чем это. Странно выглядят.

— Скорее пугающе.

— Да, и это тоже. Слишком мрачные они.

— Знаешь, обычные люди приходят на кладбище в черном, а не так, как ты. — Колин не без двойного намёка подумал о её короткой юбке и белой кофте, воротник которой виднелся из-под легкой розовой куртки.

— Да нет же, блин, посмотри на них. Все трое в чёрной, а самая высокая накрашена наоборот очень ярко. Тени такие противные, розовые, кажется? Да ещё и губы красные. И на руки посмотри. Бинты что ли? У всех троих?

Колин прищурился, но ничего не смог увидеть.

— У тебя минус?

— Ага, -2,5.

— Тогда даже не старайся, не увидишь. У моей подруги -5, и она без линз выходить боится. — Лала опять приложила сигарету к губам. На фильтре остался внушительный красный след от помады. — Нужно, кстати, очки ей вернуть. Уже второй месяц у меня лежат, представляешь.

— Как ты это заметила? — Колин вернулся к теме разговора.

— А я вообще внимательна, - она усмехнулась, на щеках появились ямочки. Озорные глаза орехового цвета игриво сверкнули, а шаг ускорился. — Профессия требует. Часто они приходят сюда?

— Ну, может раз в неделю. В последнее время зачастили.

— Какая фамилия?

— Откуда мне знать?

— А имена?

Парень отрицательно покачал головой и Лала безнадежно вздохнула.

— Ладно, тогда у какой могилы они остановились?

— Откуда мне знать? — Повторил он, вызывав ещё более бурную реакцию девушки.

— Ты утверждал, что наизусть их расположения выучил!

Пришла очередь Колина закатывать глаза.

— Вроде какого-то мужика умершего где-то в начале 1900. Но я могу ошибаться.

— Тогда дождёмся пока они уйдут и посмотрим.

Он недоверчиво взглянул на неё. Лала взяла его за руку, совершенно спокойно переплетая их пальцы. Если бы не морозная погода, он бы наверняка покраснел, но вместо этого смущенно уставился на землю.

— Зачем нам это делать?

— Просто надо, — Лала пожала плечами. — Кстати, откуда ты про журнал узнал?

— Какой журнал?

— Ты сказал, мол, что я хочу сфотографировать тело и опубликовать это в школьном журнале. Я не помню, чтобы говорила тебе о том, что работаю в школьной газете.

— Ладно, — Колин вздохнул. — Я бы соврал что-нибудь, но ты уже уверена, что это я всех режу в городе, да?

Лала кивнула, но отстраняться не стала.

— Я спросил у мисс Хейз про тебя.

Она повернулась к нему, с самодовольной усмешкой на губах, но печальным взглядом. На её ресницы мягко опускались маленькие снежинки, только быстро оказывались на горячих  щеках и таяли. Не больше секунды они смотрели друг на друга, но после Лала резко отвернулась, ускорив шаг.

— У миз Хейз? — Переспросила она, но ответа дожидаться не стала. — Откуда вы знакомы?

— Она занимается со мной языками и литературой.

— Ты экстернат?

— Ага.

— Почему? — Вновь короткий, но такой невероятно-любопытный взгляд в его сторону.

— Да так, неважно.

Лала не стала переспрашивать. На душе опять стало неспокойно, только снег все падал и падал, быстро покрывая изгороди мимо которых они проходили. Руки мёрзли, горло болело.

— Мне холодно. Может зайдём куда-нибудь?

— Мы же на кладбище.

— Ну так дом-то у тебя есть.

Колин обвёл руками вокруг, что Лала интерпретировала как заявление о том, что они как раз у него дома. Все могилы с  печальными черно-белями фотографиями ему намного роднее, чем место, где он ест, спит и учиться.

— Возьми лучше мой шарф. Хочешь?

Парень немедленно стянул с шеи чёрный шарф и протянул Лале, но та отмахнулась, впервые с момента их знакомства по-настоящему смущаясь.

Неожиданно, ему понравилось такая реакция.

— Нет, не стоит.

— Да возьми, — улыбнувшись, Колин буквально заставил её принять временный подарок.

Лала, все ещё неуверенно, повязала шарф вокруг шеи и, пока что не ощущая тепло, все же поблагодарила. Шарф приятно пах каким-то недорогим одеколоном и домашним уютом. Разговор заканчивался, но ему вдруг захотелось поговорить с ней о чем-нибудь ещё, пусть хоть о самой незначительной ерунде, лишь бы услышать её замечания, язвительный голос и мнение, которое она считает единственным правильным. Лала выглядит радостной лишь когда не молчит, начинает рассказывать о чем-то. Но, замолкая, сразу же тускнеет и становится отрешенной, находиться как будто далеко отсюда. Постоянно в себе, хотя вроде бы такая открытая.

Она заинтересовала его ещё в их первую встречу, но сейчас странная девушка вдруг открывается ему с двух совершенно разных сторон: веселая и легкомысленная, и  грустная. Теперь ему неосознанно хочется узнать её лучше, но до этого ещё далеко, а говорить было необходимо именно тогда. Он произносит единственное, что приходит на ум:

— С первым днём зимы.

2.

— Знаешь, я бы тоже уехал с радостью. Они правильно сделали. — Голос Эска доносился как будто из далека, хоть их и отдаляли всего пару метров.

Джереми безразлично пожал плечами, быстро загибая край красной бумаги. Ещё один журавль.

Они сидели в пустом кабинете истории, дожидаясь учителя и разговаривая о всём на свете. Их двоих оставили на пересдачу и, как ни странно, разрешили написать работу после уроков. Вот только одним из условий было ждать окончания учительского собрания, так что здание пустовало уже часа полтора, а два старшеклассника все равно сидели в дурацком кабинете. Контрольная была важной, определяющей оценки за полугодие. Провалились не они одни, но оба - неисправные идеалисты-отличники, - не хотели оставлять всё на "потом".

— Я бы тоже уехал, но из родственников только тетка в Китае, а до него далековато, знаешь ли.

Эск усмехнулся, смотря в потолок. Он соединил несколько парт и лёг на них, раскинув руки по сторонам.

— Я думал, ты кореец.

— Да, южанин.

— Тогда какого хрена твои родственники живут в Китае?

— Её муж китаец, — Джереми закатил глаза, не отрываясь от занятия.

— Ну и смесь.

— Идиот, - усмехнувшись, Джереми отложил в сторону третьего красного журавля. На соседней от него парте располагались семь разноцветных птиц и три белых кораблика.

— Лучше корону сделай, — Посоветовал Эск, когда Джереми потянулся за новым листом бумаги и начал работу. — А почему не хочешь?

— Я же говорю, далеко очень. А ещё у неё трое маленьких детей, орущих и ломающих все на своём пути.

— Я думал, в Китае нужно платить, если у тебя больше чем один ребёнок.

— Нужно. Они вроде как состоятельные. Дядя занимается экспортом товара по всему миру, а тетя дома сидит, за детьми смотрит.

— Не знал, что у тебя есть богатые родственички, — Эскамильо посмотрел на Джереми, с трудом перевернувшись на бок. Спина заболела от того, что он долго лежал на твёрдой поверхности. В глазах некоторое время мигали черно-белые огни, но после, он наконец разглядел парня-азиата с длинными черными волосами и в серой зимней шапке, которая закрывала половину лба и уши. Темные глаза лихорадочно горели, а покрасневшие щеки ещё больше подчёркивали его нездоровый вид. Он с трудом откашлялся и, в ответ уставившись на Эска, поставил готовую корону перед собой.

Эскамильо слишком резко сел на парту. Спину опять кольнуло от боли и он, зажмурившись, подошёл к другу и забрал корону. Сразу же нацепил на голову и оглянулся по сторонам в поисках чего-то мягкого, чтобы опять прилечь. Увидел только свой портфель и с грохотом кинул его на парту. Прилёг, теперь держа оригами в руках. 

Джереми, прикрыв рот кулаком, откашлялся и тяжело вздохнул.

— А ты тогда почему остаёшься, раз свалить так хочешь?

— У меня немного по-другому, — Эскамильо говорил со смесью самоиронии и печали, отчего Джереми вдруг стало жаль друга. — Ни денег, ни родственников в Китае. Вообще никого. Все родственники у меня здесь и это хреново.

Они молчали пару минут. Джереми начал делать такую же корону себе из жёлтой бумаги. Эскамильо опять обратил глаза к потолку, но слабый свет жёлтых ламп вгонял в сон. Чтобы хоть немного проснуться, он потянулся к  учительскому столу и взял ручку. Задумался ненадолго, а потом накорявал на короне "Томас Торквемада"*.

— Кинь ручку.

Эск выполнил просьбу. Джереми тоже написал "Хирохито" на своей короне и, кое-как прочитав имя, Эскамильо спросил:

— Кто такой Хирахато?

— Хирохито, — поправил Джереми. — Какой-то там император Японии. Мама рассказывала, что он вообще поехавшим был.

— Откуда твоя мама про Японию знает? Она же кореянка, нет?

Джереми снова закатил глаза, но объяснил:

— Корея была колонией Японии до 1948 года, идиот.

Эск прыснул от смеха и Джереми последовал его примеру. Он не видел ничего весёлого в императоре Хирохито, но смех определенно помогал отогнать зимнюю апатию и подавить сонное настроение, которое только усиливал падающий за окном снег. Сейчас бы дома сидеть и читать что-нибудь, с Лалой болтать, фильм смотреть в конце концов.

Отсмеявшись, они ещё пару раз посмотрели друг на друга и негромко посмеивались, но уже более спокойно.

— Дрю вроде с Лалой поссорилась, — начал Эск.

— Они ещё не помирились?

— Нет.

— Да ерунда. Ссора на пустом месте.

— Дрю говорила, что не на пустом.

Джереми махнул рукой.

— Я там был, поверь на слово, завтра уже помирятся.

— Не знаю, — устало протянул Эск, закрывая глаза. Голос стал медленнее, его опять тянуло в сон. — Дрю очень расстроилась...

— Лала тоже. — Вставил Джереми, но его реплика осталась без внимания.

—... Говорила, мол, она её совсем не уважает. Ну, то есть Лала. Лала её не уважает, вот. Что надоедливая бывает, раздражительная, резкая. Ни о ком не думает, кроме себя. И об этом около часа.

Джереми старался подобрать не слишком резкие слова. Очень многое готово было в первый же момент сорваться с языка, но, сдержавшись, парень сказал только:

— Дрю тоже не идеальна.

Эск отрицательно покачал головой. В его глазах мигнуло то же, что ранее появилось у Джереми: какое-то слепое обожание. Уголки губ чуть приподнялись, открывая белоснежные зубы.

— Дрю идеальна. — Улыбка стала ещё шире.

Джереми опять начал думать о том, что бы сказать в противовес, но в коридоре послышались шаги. Эскамильо опять приподнялся с парты, но на этот раз намного медленнее и аккуратнее. Потянулся, зевая, и выжидающе посмотрел на дверь, которая чуть приоткрылась.

— Привет, — поздоровался Уилл, входя в кабинет.

Парни поочередно пожали друг другу руки. Уилл скептически посмотрел на парту с оригами, немного сторонясь Джереми. Он безусловно помнил о том, что произошло пару дней назад, но не хотел ни вспоминать, ни думать об инциденте.

— Какими ветрами здесь? — Эск опять дружелюбно, но натянуто улыбнулся, ощущая внезапно возникшее неудобство в кабинете.

— Учебники забрать пришёл.

— В четверг? — Джереми не решался смотреть на Уилла и, хотя он никогда не отличался громким голосом, тогда почти шептал.

— Да.

— А к нам как попал? — Эск старательно делал вид, будто бы разглядывает падающий за окном снег.

— Голоса услышал. И ржач на всю школу.

— Мы обсуждали пагубное влияние  "грязной" Европы на высокодуховный Восток. — Эск довольно усмехнулся.

Джереми, пусть и не видя его, тоже пустил негромкий смешок.

С минуту они молчали, и Уилл уже собирался уйти, когда решил спросить, скорее для "галочки", чем и вправду интересуясь:

— Вы в школе одни?

— Вроде бы, — Эскамильо повернулся в его сторону, но смотрел куда угодно, только не на Уилла. —,Решили контрольную переписать, сказали ждать до конца собрания, но оно, кажется, затянулось до завтра. Пойдём домой?

Джереми пожал плечами, хоть и было видно, что он уйдёт, если уйдёт Эск.

— Мне пора. — Уилл, не дождавшись пока с ним попрощаются, вышел в коридор, закрыв за собой дверь.

Оставшись вдвоём, парни вновь оказались в разных углах кабинета: Эск подошел к соединенным партам, уже без желания лечь. Теперь он и вправду неосознанно грустно смотрел в окно, сам не понимая, куда подевался его настрой. Наверное, он слишком устал. Загнал себя.

Определенно нужно чаще отдыхать. Но ничего. Скоро суббота, а субботы он проводил с Дрю.

Джереми вернулся за стол с разноцветными листами. Руки продолжали механически складывать бумагу, но мысли были где-то далеко-далеко, за пределами стен школы. Думал он то ли об одной девушке, с которой познакомился недавно, то ли о Уилле Буши, то ли о городе, в котором вырос. В Си-Эйдсе он собирался прожить всю жизнь, а теперь мечтает покинуть.

3.

Проходя мимо чужих шкафчиков, Уилл все сильнее чувствовал какую-то тяжесть. Страх. Голова всё ещё болела, и он не знал, пройдёт ли это когда-нибудь.

Все такое незнакомое.

Опять чужое.

Шкафчик Гарри Тибодо. Много цветов, красивая фотография улыбающегося парня в рамке, с любовью перевязанная черной лентой с краю. Горят свечи, которые кто-то бережно поставил недавно: воска совсем мало. Красиво. Стерильно.

Печально.

Идёт дальше, на пару мгновений зажмурив глаза. На глаза случайно попадается черно-белая фотография Мадлен Нери, смотрящей по направлению к шкафчику Гарри.

Уиллу хочется плакать. Он безумно боится подходить к своему шкафчику, ведь рядом - шкафчики Джули и Майка. И ему страшно. Намного страшнее, чем было когда-либо.

Стук сердца слышится в ушах. Случайно прикусил язык, но почти сразу же боль прошла. Уилл продолжает идти по коридорам, в сотый раз уповая на то, как глупо поступил, решив, что сможет прийти сам.

Он не может.

(должен был быть с ними)

Лучше вернуться. Попросить этих ботаников сложить учебники за него. Хотя, черт, не в учебниках же дело. Он хотел прийти. Прийти, движемый импульсом, желанием разобраться, понять. Смириться.

Но смириться было невозможно.

Ведь (его фотография тоже должна была висеть рядом с двумя другими) он слабый. Просто слабый. Все вокруг него слабые и он не лучше.

Так и в могилу загнать себя можно.

Давно пора. Как будто сейчас он живёт? Да какая к черту жизни! Выходил из дома за месяц только в больницу, один раз на похороны, и сегодня.

Ты сходишь с ума.

Повернул направо. Уже видит слабый свет новых  свеч, от которых отвратительно-приторно пахнёт воском и какими-то благовониями. Все также ухожено, аккуратно. Две фотографии рядом: Джули и её белоснежная улыбка, добрые темные глаза. Руки около лица. Пытается сдержать смех или просто кокетничает. Самая живая фотография из всех, с блеском в глазах и живыми эмоциями. Рядом с ней альбомная фотография Майка. Серьёзная, с легкой полуулыбкой и надписью в верхней части рамки: "Навсегда в наших сердцах!"

Вранье. Через месяц-два забудут. Фотографии возможно и будут висеть на шкафчиках, да и то недолго. Снимут, как только те, кто учится в старших классах закончат школу.

Тянется к своему замку. Кое-как вспоминает код и открывает металическую дверцу.

Внутри пусто. Ничего нет. Ни одного учебника. Только одно немедленно привлекает внимание - огромная красная стрела на внутренней части шкафа, указывающая прямо на шкафчик Майка. Сначала, у Уилла мелькает мысль о том, что нужно бы позвать кого-нибудь. Потом, он уверяет себя, что это всего лишь чья-то злая шутка. Все еще растерянный, он, сделал шаг в сторону: туда, куда стрелка указывала.

Фотография слишком серьёзная. Опять "Навсегда в наших сердцах!" и ещё более резкий запах, ударяющий в голову. Уилл, отвернувшись, несмело протянул руку над оранжевым пламенем. Пальцы коснулись основания одной из свеч и, решив, как глупо он поступил, парень поворачивается, встречаясь глазами с мертвым взглядом на фотографии. Позвоночник обдало холодом, но руку убирать было поздно: он уже более смело шарил внутри шкафа.

Он успел только подумать о том, какую ерунду делает, когда пальцы коснулись чего-то более объемного и отличавшегося размером от  цветов и бумажных открыток.

Каким-то чудом не задев свечи, Уилл вытащил маленькую коробочку, упакованную в темно-синюю праздничную бумагу с белыми снежинками на ней. Аккуратно порвал обёртку, даже не подумав о том, что это может предназначаться не ему.

Потрепанная коричневая коробка. Парень машинально приложил ухо, и нет, ничего не услышал. Тишина. Встряхнул и что-то негромко ударилось о стенки.

Уилл медленно раскрыл коробку. Внутри находился CD диск и конверт, на котором был указан только адрес и имя отправителя, без конечного пункта доставки.

Он облизнул губы, заметив, как кривым детским почерком написано его имя. И адрес тоже его. Письмо написал он, но пока отказывался вспоминать когда сделал это.

И все же вспомнил, прочитав.

"Дорогая капсула времени! Нас попросили написать что нибудь и вложить в конверт но я не знаю что именно должен написать. Могу рассказать о себе если хочешь. Недавно мне исполнилось 10, я учусь в 4 классе а ещё у меня есть мама и папа которых я очень люблю. Они никогда не ругаются и тоже любят меня, пообещали что летом мы полетим в Испанию. Я никогда раньше не был в Испании но папа говорит что там очень красиво. Я ему верю, он никогда не врет мне.

Мне нравится наша школа и мой класс. Моего лучшего друга зовут Майкл, он очень хороший мальчик а ещё в футбол любит играть. Я кстати тоже люблю. Он научил меня. Мы знакомы с самого детства а ещё наши родители тоже очень дружат, прям как мы!

Я не знаю о чем ещё написать. Могу кое что рассказать но это тайна. К нам в класс недавно пришла одна девочка. Она очень милая, красивая и странная. Мне так кажется, просто она редко улыбается и много плачет. У неё русые волосы и глаза очень красивые а говорит она медленно но тоже красиво. Мы немного общались, кажется даже подружились. Прости, я не хочу говорить тебе её имя, она же тоже может прочитать. Но она пообещала связать мне фенечку, у неё своих много много. И Майклу тоже пообещала. Наверное, ему она тоже нравится.

Миз Линдси попросила нарисовать нас что нибудь и я нарисовал мою семью и друзей. Она тоже там есть но я решил не показывать ей этот рисунок. Вдруг засмеётся.

Уильям Буши. 09.03.09*"

В конверте и вправду лежал еще один лист - тот самый, который десятилетний Уильям нарисовал, а нынешний Уилл боялся увидеть. Он решил даже, что все это скорее всего страшный сон, но все-таки раскрыл неровно сложённую в несколько слоёв бумагу.

Те самые кривые примитивные фигуры человечков, которые были нарисованы и подписаны разными цветами. Мама - оранжевый, папа - синий, он сам - красный. Девочка, о которой он писал - розовая. Только человечек Майка был обведён в красный круг и перечеркнут.

*Томáс (де) Торквемáда - основатель испанской инквизиции, первый великий инквизитор Испании. Отличался особой жестокостью. Был инициатором преследования мавров и евреев в Испании. Отсылка на национальность Эскамильо. Джереми, в свою очередь, пишет имя японского императора Хирохито, который был так же императором Кореи.

**09.03.09 - по-нашему 03.09.09. В англоязычных странах, на сколько я знаю, сначала указывается месяц, а потом - число.