Глава 7.3

Они двинулись к выходу — медленно, словно пробираясь сквозь вязкий мрак, каждый шаг давался с нечеловеческим усилием. Данте нёс Эвелин на руках, и её тело содрогалось не просто от дрожи — это была судорожная, отчаянная борьба с надвигающимся безумием. Пальцы её впивались в его плечи мёртвой хваткой, костяшки побелели, будто она боялась, что реальность вновь рассыплется в прах, утянув её в бесконечные пытки (как казалось).

В раненом боку Данте пульсировала боль — острая, жгучая, разливающаяся по всему телу при каждом движении. Каждый шаг отзывался в нём вспышкой раскалённого железа, но он не замедлялся, и сильнее, но с сильной осторожностью прижимал к себе девушку. Он стиснул зубы, чувствуя, как по спине струится холодный пот. Мышцы горели от напряжения, но он упрямо шёл вперёд, будто сам воздух сопротивлялся их движению, пытаясь остановить, втянуть обратно в эту проклятую бездну. Эвелин тихо всхлипнула, прижимаясь к нему ещё сильнее, и этот звук — слабый, надломленный — пронзил его сердце острее любой раны.

Авви вела их по резервному маршруту — через лабиринты служебных туннелей, где воздух был настолько густым от химикатов, что каждый вдох обжигал горло, а под ногами то и дело попадались безмолвные свидетельства их пути вглубь завода — тела, застывшие в неестественных позах. Запах смерти пропитал всё вокруг, въедаясь в одежду, волосы, кожу, словно пытаясь навеки оставить на них свою метку.

Эвелин не смотрела вниз. Её взгляд, затуманенный слезами и отчаянием, был прикован к лицу Данте — к каждой черточке, к едва заметным морщинкам у глаз, к напряжённой линии скул. Только это лицо, только его присутствие удерживало её в этом мире, не давая провалиться в бездну безумия. В нём она искала опору, надежду, саму возможность дышать.

— Почти вышли, — прошептал он, прижимая её к себе так крепко, будто пытался заслонить от всего мира, впитать её боль в себя. — Ещё немного.

Она попыталась ответить, но голос предательски сорвался. Вместо слов из горла вырвался сдавленный всхлип, полный невысказанной боли и страха. Тело внезапно обмякло — не от физической усталости, а от сокрушительного осознания: всё закончилось. Но это «всё» не ушло бесследно. Оно оставило в ней тысячи шрамов — видимых, что будут напоминать о себе рубцами на коже, и невидимых, что поселились глубоко внутри, в самой сердцевине души.

Тишина туннеля давила на уши, а каждый шаг отдавался в сознании Эвелин эхом пережитого ужаса. Она прижималась к Данте ещё сильнее, вцепившись пальцами в его одежду, словно боялась, что если ослабит хватку, то реальность снова исчезнет.

Металлическая дверь с шипением отъехала в сторону, словно неохотно выпуская их из своего мрачного чрева. Перед ними распахнулся ночной двор завода — безлюдный, застывший под бледным, почти призрачным светом луны. Холодный ветер рванулся навстречу, пронзительный и резкий, он разорвал липкую пелену духоты, пропитанную запахом крови и металла, и ударил в лицо с такой силой, что Эвелин невольно зажмурилась.

Несколько долгих мгновений она стояла, зажмурившись, словно боясь поверить в реальность этого мгновения. Потом медленно, будто пробуждаясь от тяжёлого сна, открыла глаза.

— Воздух... — прошептала она, делая первый глубокий вдох. Грудь судорожно расширилась, а голос дрогнул от невысказанного изумления. — Он пахнет... иначе.

Данте осторожно опустил её на землю, но не отпустил — его руки крепко обхватили её плечи, служа единственной опорой в этом шатком мире. Ноги Эвелин подкашивались, будто каждое сухожилие, каждая кость помнили пережитый ужас и отказывались держать вес её измученного тела. Она сделала шаг, потом ещё один — неуверенно, словно ребёнок, впервые пробующий ходить. Затем вдруг остановилась, замерев, и уставилась на свои руки.

Они были исполосованы ссадинами, покрыты коркой засохшей крови — чужой и своей. Тёмные пятна растекались по коже, будто мрачные карты неведомых земель, где каждый рубец хранил свою историю боли.

— Я... я не могу, — её голос сорвался, дрогнул, — Я вся в этом. В этой... грязи. В этой крови.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинцовые капли. Тишина двора поглотила их, оставив лишь шелест ветра и отдалённый скрип ржавых конструкций.

Данте не ответил. Молча снял куртку — потрёпанную, пропахшую порохом и потом, пропитанную потом и запахом боя. Бережно, с почти ритуальной осторожностью, обернул её плечи. Ткань коснулась кожи, и в этот миг она показалась Эвелин самым тёплым, самым безопасным местом во всей вселенной. Неидеальным, грубым, но живым. Реальным.

Она прижалась к нему, вдыхая этот запах — запах выживания, запах человека, который не дал ей упасть. И в этом объятии, в этом мгновении тишины между прошлым и будущим, она впервые за долгие часы почувствовала, как внутри медленно, едва ощутимо, начинает теплиться что‑то похожее на надежду.

Ночь взорвалась рёвом моторов — не просто звуком, а физической волной, бьющей в грудь, заставляющей землю содрогаться. Гул нарастал, проникал под кожу, ввинчивался в череп монотонным обещанием крови и ломаного металла.

Авви, до этого слившаяся с тенью, резко развернулась. В бледном свете луны её лицо выглядело как маска из полированного обсидиана — ни тени волнения, лишь холодный блеск в глазах, и в это же время в груди открывалась рана, которую Авви регулярно затягивала и та регулярно открывалась от больного осознания через что прошла ее подруга.

— Они здесь, — голос звучал ровно, без намёка на эмоцию. — «Чёрная река» подтянула подкрепление. Не пара бойцов — целая свора. Идут с тяжёлым вооружением. Уже перекрывают выходы. Но они слабые, мы должны справиться.

Кит молча занял позицию у стены. Пальцы скользнули по обойме, проверяя каждый патрон. На миг хватка на рукояти пистолета усилилась — едва заметная трещина в броне безразличия. Но в этом мире даже такие мелочи могли стоить жизни.

— У нас три минуты, — бросил он, не отрывая взгляда от линии горизонта. — Потом здесь будет жарко.

Эвелин вздрогнула так резко, что заныли заживающие раны — будто сами шрамы ожили, запульсировали в унисон с рвущимся в сознание рёвом моторов. Звук ворвался, как удар, разрывая хрупкую пелену текущего момента, и в ту же секунду её поглотило прошлое. Она почувствовала, как внутренности скручивает спазмом — точно так же, как тогда, в заточении, когда каждый вдох казался последним. Паника хлынула волной — ледяная, всепоглощающая, парализующая. Но за паникой шло что‑то ещё — то, что было хуже боли.

Сломанное сознание.

Оно возвращалось к ней кусками — не линейно, не по порядку, а как хаотичный монтаж кошмаров: холод пола, впивающийся в обнажённую кожу; свет лампы, бьющий в глаза без перерыва, превращающий день и ночь в бесконечный, размытый ад; ощущение, что её разбирают на части — не физически (хотя и это было), а внутри, слой за слоем, пока не останется только пустота.

Эвелин помнила, как пыталась цепляться за что‑то, но её методично стирали. Ей говорили: «Ты уже не ты. Ты — то, что мы сделаем из тебя». И она верила.

Где‑то внутри ещё тлел уголёк сопротивления в первые несколько дней — крошечный, дрожащий, но живой. Он вспыхивал лишь на мгновения: когда она сжимала кулаки до хруста костяшек, когда сквозь пелену боли улавливала собственный хриплый выдох, когда упрямо повторяла про себя: «Я — Эвелин. Я — Эвелин. Я —...»

Но потом снова — свет, боль, голоса, руки, хватающие её, рвущие, проверяющие, как механизм на износ.

И теперь, стоя здесь, в холодном ночном воздухе, она ощущала, как эти воспоминания впиваются в неё снова. Как прошлое не просто стучится — врывается, заполняя каждую клетку, заставляя тело помнить то, что разум отчаянно пытается забыть.

Её пальцы дрожали. Дыхание сбивалось. Она хотела закричать — но голос застрял в горле, как застряла тогда, в камере, её собственная воля.

А потом — его рука.

Твёрдая. Жёсткая. Но здесь.

Данте схватил её за плечи, и это прикосновение пробило туман воспоминаний, как нож — резко, грубо, но реально.

— Не бойся, — голос Данте прорвался сквозь хаос, твёрдый и ясный, как лезвие, вонзившееся в туман безумия.

Он поймал её взгляд, и в его глазах она увидела нечто пугающее: не просто ярость, а одержимость, переплетённую с почти болезненной ненавистью — не к ней, но к самому факту её уязвимости, к тому, что она стала точкой его слабости. Зрачки сузились до чёрных точек, губы дрогнули в немом оскале. В этом взгляде читалась не забота, а маниакальная потребность удержать. Сохранить. Не отпустить. Ни при каких обстоятельствах.

Эвелин ощутила, как под кожей пульсирует его противоречивая сущность: он ненавидел то, что она с ним делает, но не мог от неё оторваться. В этом прикосновении не было нежности, лишь жёсткое, почти болезненное утверждение: «Ты — моя. И пока я жив, никто тебя не тронет. Даже ты сама».

— Они не подойдут, — повторил он, и каждое слово звучало как клятва, высеченная на камне кровью. — Я не позволю.

В эту секунду Эвелин поняла: он не просто защитит её. Он превратит эту ночь в ад для тех, кто осмелится встать на их пути. Будет резать, стрелять, душить — любым способом, каким потребуется. Потому что теперь у него было то, что стоило защищать любой ценой. Не из любви — из одержимости. Из отчаянной, почти безумной потребности сохранить то единственное, что вдруг стало центром его вселенной. Из ярости, что кто‑то посмел угрожать тому, что он присвоил. Но когда? Почему? Из-за похищения?

Ветер принёс запах гари и железа. Где‑то вдалеке лязгнули ворота, и рёв моторов стал ближе, отчётливее.

Данте медленно повернул голову в сторону звука. В лунном свете его профиль выглядел как отливка из чёрного металла — резкие линии, тени, застывшая ярость. Он не двигался, но в этой неподвижности чувствовалась пружина, готовая распрямиться в смертоносном рывке. Мышцы под рубашкой напряглись, словно стальные тросы, а пальцы непроизвольно сжались в кулаки.

Но даже в этой готовности к убийству он не ослабил хватку на её плечах. Напротив — чуть изменил положение, придвинув её ближе к себе, словно создавая живой щит из собственного тела. В этом жесте смешались две сущности: зверь, готовый рвать глотки, и человек, чья воля теперь подчинена лишь одному — ей. Он ненавидел эту зависимость, эту уязвимость, но не мог — не хотел, но пытался от неё избавиться.

— Пусть приходят, — прошептал он, и в этом шёпоте Эвелин услышала приговор. — Пусть только попробуют.

Тишина между ними стала гуще, пропитанная ожиданием. Где‑то за стеной уже слышались шаги — тяжёлые, размеренные, неумолимые. Металлический лязг, приглушённые команды, скрип ботинок по щебню. Время истекало.

Но Данте не сдвинулся с места. Он ждал. Ждал, чтобы показать им, что значит встать на пути человека, чья реальность теперь была жестоко искажена и травмирована. Человека, который уже видел дно ада — и вернулся оттуда с единственным желанием: она должна выжить. Всё остальное — пепел.

А Эвелин, прижатая к его груди, вдруг осознала: в этой жестокости, в этой готовности убивать ради неё — нет любви. Есть лишь одержимость — тёмная, беспощадная сила, которая не знает компромиссов. Сила, которая раздавит любого, встанет на пути любого, лишь бы сохранить её рядом. И в этом безумии было что‑то ещё — странное, почти физическое притяжение, от которого нельзя сбежать. Оно не было нежным. Оно не было добрым. Но оно было настоящим. И от этой мысли ей стало одновременно страшно... и странно спокойно. Потому что в этом хаосе чувств она вдруг поняла: пока он так одержим ею, она — в безопасности. Пока он ненавидит эту зависимость, он будет сражаться. Пока он не может от неё оторваться, она будет жить. Но в этой одержимости, в этом безумии было спасение или разрушение для обоих?

— Разделимся, — скомандовал Данте, — Кит, прикрываешь Эвелин. Авви контроль тылов. Я беру центр.

Он шагнул вперёд, и в этот момент Эвелин поняла: это не тот человек, которого она знала раньше. Он стал другим. Жёстче. Темнее. В его движениях ни тени человеческой мягкости, лишь хищная грация зверя, давно забывшего, что такое страх. Плечи расправлены, пальцы чуть согнуты, глаза уже сканировали пространство на доли секунды раньше, чем мозг успевает осознать угрозу.

Первый выстрел разорвал воздух — резкий, сухой хлопок. Данте уже в движении: пригибается, скользит между машинами, его силуэт растворяется в тенях. Тело работает как единый механизм — ни одного лишнего движения.

Второй выстрел — и один из нападавших падает, хватаясь за грудь. Пуля вошла точно под ключицу. Кровь растекается по чёрной ткани, пропитывая её, превращая в алое пятно. Мужчина хрипит, пытается поднять автомат, но пальцы уже не слушаются — он заваливается на бок, глаза ещё открыты, но жизнь уходит.

Третий выстрел. Данте меняет позицию — рывок вбок, перекат за колесо внедорожника. Вскакивает в полуприседе, пистолет в руке выплёвывает смерть с механической точностью. Каждый выстрел — как удар сердца: размеренный, беспощадный. Пули входят в тела с глухим звуком, будто пробивают спелые плоды.

Кто‑то пытается зайти сбоку — фигура в чёрном выныривает из‑за машины, автомат наготове. Но Данте уже видит его. Резкий разворот, рука метнулась вперёд — в пальцах блеснул нож. Лезвие входит точно в горло противника. Тот хрипит, пальцы судорожно хватаются за сталь, но Данте уже выдернул нож, оставляя врага корчиться на земле. Кровь хлещет из раны, растекаясь тёмной лужей, впитываясь в трещины асфальта.

Ещё двое бегут к нему — автоматы строчат короткими очередями. Пули высекают искры из металла, рикошетят с визгом. Но Данте движется как призрак: ныряет под капот, перекатывается, встаёт в полный рост за секунду до того, как противник успевает среагировать. Пистолет в его руке щёлкает дважды — два выстрела, два тела падают. У первого — дыра между глаз, второй хватается за живот, пытаясь удержать внутренности, но пальцы скользят по крови.

Кит, прикрывая Эвелин, отстреливается короткими очередями. Его автомат бьёт чётко, без суеты — каждый патрон на счету. Он двигается зигзагами, меняя позиции, прикрывает её спиной, пока она жмётся к стене, закрыв глаза. Его движения — отточенные, почти ритуальные: шаг влево, выстрел, перекат, смена магазина, выстрел.

Авви работает с тыла — её выстрелы точны, без лишних движений. Она стоит за углом здания, винтовка прижата к плечу, палец на спусковом крючке. Один выстрел — один труп. Она не спешит, выбирает цели слишком избирательно, тех, кто подходит слишком близко к ребятам. Видит, как один из врагов пытается обойти их с фланга — плавно ведёт стволом, ждёт, когда он выйдет на линию огня. Выстрел. Голова противника дёргается назад, тело валится, как мешок с песком. Авви меняет позицию, не теряя ни секунды, уже ища новую цель.

Но Эвелин не видит этого. Она прижалась к стене, закрыв глаза. В ушах стоит не звон выстрелов, а голоса — те самые, что снова ожили в её голове: «Ты никто. Ты ничто. Ты — ошибка. Ты — мусор». Слова проникают глубже, рвут изнутри. Они скребут по сознанию, пытаясь разорвать её на части, вернуть в ту камеру, где она была сломлена. Она зажала уши руками, но голоса звучат внутри черепа, заполняют каждую щель.

— Эвелин! — голос Данте прорывается сквозь хаос.

Она поднимает глаза. Он стоит перед ней — весь в крови. Не своей. Чужой. Капли алого блестят на его лице, на рубашке, на руках. На щеке — свежий порез, но он не замечает боли.

Его рука тянется к ней — ладонь в кровавых разводах, пальцы слегка дрожат от напряжения, но хватка железная. Она хватает его руку, как утопающий хватается за соломинку, как за последний якорь в этом аду.

— Смотри на меня, — его голос звучал жёстко, почти грубо, но в нём пробивалась нотка, которую она раньше уже слышала. Не нежность — нет. Что‑то глубже: отчаянная потребность удержать её в реальности, не дать утонуть в кошмарах. — Только на меня. Умница... не отвлекайся...

Она кивнула, цепляясь за его взгляд, как за спасательный круг. Данте чуть сжал её пальцы — коротко, почти судорожно. В этом прикосновении не было ласки, но было обещание, весомое, как сталь: «Я здесь. Я не отпущу».

За его спиной разворачивался ад.

Один из нападавших, получивший пулю в живот, корчился на асфальте. Его руки скользили по окровавленной рубашке, пытаясь зажать рану, но кровь продолжала хлестать, пропитывая ткань, растекаясь тёмной лужей. Он задыхался, хрипел, но вдруг, собрав последние силы, поднял голову. Глаза, полные ненависти и безумия, нашли Данте.

— Вам привет от Ричарда, ублюдки... — его голос был хриплым, булькающим, но каждое слово звучало чётко, как удар молота. — Вам не скрыться...

Он попытался рассмеяться, но смех превратился в кровавый кашель. Голова безвольно упала, тело содрогнулось последний раз — и замерло.

Другой лежал в неестественной позе, шея вывернута под диким углом, из‑под тела медленно растекалась лужа, отражающая бледный свет луны. Третий — с ножом в горле — всё ещё дёргался, пальцы царапали асфальт, будто пытались ухватиться за ускользающую жизнь.

Но Данте не смотрел назад. Только на неё. Его грудь тяжело вздымалась, сердце билось часто, но ровно — как мотор. Он чувствовал, как она дрожит, слышал её прерывистое дыхание. И в этом мгновении, посреди хаоса и крови, рождалось что‑то неожиданное — нежность. Не мягкая, не ласковая, а жёсткая, как сталь, и слишком острая, способная ранить.

— Я не дам им забрать тебя, — прошептал он, и его губы едва коснулись её виска.

Это был не поцелуй — скорее невесомое прикосновение, мгновенное и трепетное, словно он боялся причинить боль даже таким жестом. В этом самом жесте не было ни обещания, ни клятвы... лишь дрожащая попытка удержать что‑то хрупкое посреди хаоса.

Эвелин почувствовала тепло его тела, запах пота и железа, но за этим — что‑то ещё. Что‑то, от чего внутри всё сжалось, а по спине пробежал холодок. Она невольно втянула голову в плечи — они дрожали, будто не выдерживая тяжести происходящего.

На её щеках проступил бледный румянец — не от тепла, не от смущения, а от странного, болезненного контраста между его прикосновением и окружающей их реальностью. Этот румянец выглядел почти непристойно на фоне грязи, крови и тени смерти, нависшей над двором.

Она вдохнула глубже, пытаясь уловить за металлическим запахом крови и пороха что‑то другое — то, что принадлежало только ему. Но даже это ощущение живого человека рядом не могло рассеять мрак, заполнявший её изнутри.

Её пальцы сжались вокруг его руки — не уверенно, не с надеждой, а скорее в отчаянной попытке найти точку опоры в мире, который продолжал рушиться. Плечи содрогались от едва сдерживаемой дрожи, а в груди разрасталась тяжесть, от которой невозможно было избавиться.

Потому что пока он здесь, пока его ладони касаются её плеч, пока его взгляд скользит по её лицу — она жива. Но это не приносило облегчения. Это какая-то борьба... но она сама подписалась на это ведь...

И в этом контрасте — между его осторожным прикосновением, её румяными щеками и кровавой сценой позади — было что‑то особенно жестокое. Как если бы сама реальность издевалась над ними, предлагая проблеск нежности посреди ада.

Данте отстранился, но не отпустил её руку. Его пальцы переплелись с её пальцами, крепко, до боли. Он смотрел на неё, и в его взгляде она увидела то, чего не видела раньше: потребность. Не просто защитить — а удержать. Сохранить её. Потому что без неё всё это — убийства, кровь, ярость —  как будто теряло смысл.

— Держись за меня, — сказал он, и в его голосе звучала не команда... а что-то другое... именно сейчас ему не хотелось и так напрягать дрожащее, ломающееся сознание — Держись.

И она держалась. Данте не смотрел назад.  Только на неё. Потому что пока она смотрит на него — он будет убивать. Снова и снова. Без колебаний. Без сожалений.