Глава 8. Отвращение

Отвраще́ние, омерзе́ние — отрицательно окрашенное чувство, сильная форма неприятия, неприязни и брезгливости. Во всех ситуациях отвращение порождает одну и ту же реакцию — желание отстраниться.

— Машина у ворот! — резкий крик Авви разорвал напряжённую тишину, выводя всех из секундного транса после бойни.

Они рванули к чёрному внедорожнику — не спасаясь, а отступая. Данте буквально впихнул Эвелин на переднее сиденье, сам рухнул за руль. Двигатель взревел — не мощно, а надрывно, словно из последних сил. Колёса взметнули гравий, оставляя на земле рваные борозды.

Кит и Авви втиснулись на заднее сиденье. Кит бросил взгляд на Эвелин — и внутри всё оборвалось. Её лицо было белее мела, глаза распахнуты, но в них не отражалось ничего: ни страха, ни боли, ни жизни. Только пустота — глубокая, бездонная, как пропасть.

— Эвелин... — начал он, протягивая руку, но слова застряли в горле. Что сказать человеку, который уже не здесь? Что значат все эти «держись», «всё будет хорошо», когда душа уже ушла?

Авви посмотрела на Эвелин и мир для неё раскололся на «до» и «после». Перед ней была не её лучшая подруга, не та Эвелин, с которой они делили смех, слёзы, мечты. Это была оболочка. Холодная, безжизненная оболочка с пустым взглядом.

Авви схватила её за руку — резко, до боли, отчаянно. Пальцы Эвелин были ледяными, безвольными, но Авви сжимала их изо всех сил, будто могла теплом своих ладоней вернуть её обратно.

— Эй... — её голос дрогнул, сорвался. — Эвелин, посмотри на меня... Это я. Я здесь. Ты слышишь меня?

Но та не реагировала. Её взгляд скользил по мелькающим за окном теням, по размытым огням города, которые сливались в кроваво‑оранжевые полосы. Она была где‑то там — в месте, куда Авви не могла дотянуться.

Внутри Авви что‑то надломилось с хрустом, как сухая ветка. Боль ударила в грудь, острая, разрывающая. Она хотела закричать, ударить по приборной панели, разбить окно, чтобы хоть как‑то прорваться сквозь эту стену молчания. Но вместо этого лишь сжала зубы, чувствуя, как слёзы жгут глаза, но не текут — будто даже они замерзли в этом ледяном вакууме. Она так долго держала эмоции, так долго хранила эту боль в себе, эти переживания, страхи.

Она вспомнила. Вспомнила всё: как они смеялись до колик в животе над глупыми шутками, как строили планы на лето, как мечтали о путешествиях, о будущем. Как смеялись над глупыми заказами со слежкой, хоть это и не было гарантией безопасности. Теперь это казалось насмешкой — призрачными воспоминаниями из другой жизни, из мира, который больше не существует.

— Я не оставлю тебя, — прошептала Авви, — Даже если ты меня не слышишь. Даже если тебе кажется, что ты одна. Я буду рядом. Всегда...

Её пальцы продолжали сжимать руку Эвелин — судорожно, отчаянно, как будто это прикосновение могло удержать её на краю пропасти. Но Авви знала: она бессильна. Она могла быть рядом, но не могла забрать эту боль. Не могла вернуть ту Эвелин, которую знала.

Данте бросил короткий взгляд на Эвелин. В его глазах не было ни капли сожаления, ни проблеска человечности. Только холодная, выжженная пустота. Взгляд человека, который переступил черту и понял: назад пути нет. Он не спас её — он просто утащил её за собой в эту яму.

— Всё, — произнёс он, и голос звучал как скрежет металла по камню, тихий, безжизненный... — Теперь ты в безопасности..

Фраза повисла в воздухе, ядовитая и горькая. «Безопасность» — что это вообще значит теперь? В мире, где нет света, нет тепла, нет будущего?

Эвелин не ответила. Просто прижалась лбом к холодному стеклу. За окном мелькали огни города — разноцветные, бессмысленные, чужие. Они сливались в размытые полосы, как слёзы на её щеках. Но она видела не их. Она видела его — того, кто прошёл через ад, чтобы вытащить её оттуда. Как кто..? Спаситель... или соучастник?

Кит переглянулся с Авви. В этом молчании было больше, чем слова. Они оба поняли: попытки помочь сейчас — лишь иллюзия. Эвелин ушла слишком далеко. Её разум, её душа — где‑то там, в том месте, куда они не могут дотянуться.

Авви отвернулась, уставилась в окно. Внутри неё всё кричало от бессилия. Она чувствовала себя разорванной на части: одна половина хотела кричать и биться в истерике, другая — оставаться спокойной, чтобы хоть как‑то поддерживать Эвелин. Её пальцы всё ещё сжимались и разжимались, будто искали оружие, которое могло бы сразить невидимого врага. Но здесь не было врага, которого можно убить. Только тишина. Только боль. Только прошлое, поглотившее Эвелин.

Кит откинулся на сиденье, закрыл глаза. Он чувствовал, как усталость давит на плечи, как каждая мышца кричит от напряжения. Но это была не физическая усталость — это была тяжесть осознания: они спасли её тело, но не душу. И возможно, уже никогда не смогут. С этими мыслями Кит задремал, позволив себе немного отдыха в дороге.

В машине повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь надрывным шумом двигателя и тяжёлым, прерывистым дыханием Эвелин. Каждый из них был погружён в свои мысли, но все они сходились в одной точке — в осознании, что спасение, которого они добились, было лишь иллюзией.

И впервые за две недели Эвелин почувствовала: она жива.

Не просто физически. Но это «по‑настоящему» больше не имело значения. Это было просто состояние — такое же безразличное и неумолимое, как движение стрелок на сломанных часах. Жизнь теперь не имела цвета, не имела запаха, не имела смысла. Она превратилась в механический процесс: вдох‑выдох, биение сердца, движение крови по венам. Не больше.

А снаружи город продолжал жить своей жизнью — беспечной, яркой, чужой. Огни мерцали, как насмешка, машины гудели, люди спешили по своим делам. Для них этот город, эти улицы, эти светящиеся окна давно перестали существовать.

Данте сжимал руль так, что вены на руках вздулись тёмными канатами. Он вёл машину не потому, что верил в спасение, а потому, что не знать, куда идти, было страшнее, чем идти в никуда. Это было не движение к цели — это было бегство от себя. Он хотел сказать что‑то. Что‑то важное. Что‑то, что вернуло бы её — и его самого хотя бы на шаг ближе к свету. Но слова рассыпались в горле, как пепел. Всё, что он смог выдавить, было ложью, облечённой в форму истины.

К предрассветным часам они добрались до старой квартиры Данте — обшарпанного трёхэтажного дома на окраине. Стены хранили следы времени: потрескавшаяся штукатурка, ржавые подтёки под водостоками, разбитые фонари у подъезда. Небо на востоке едва тронулось бледной, болезненной синевой. Воздух был пропитан осенней сыростью: запах прелой листвы, влажной земли и остывающего камня обволакивал, проникал в лёгкие, оседал на коже холодной испариной. Пожухлая трава у обочины была припорошена инеем, а на оголённых ветвях деревьев дрожали капли ночной росы.

В машине царила мёртвая тишина, нарушаемая лишь редким скрипом сидений и тяжёлым дыханием спящих. Кит дремал, уткнувшись лбом в стекло, его дыхание оставляло на поверхности мутные разводы, которые медленно растекались. На щеке Кита, там, где кожа соприкасалась с холодным стеклом, незаметно выступила струйка слюны. Она медленно стекала вниз, оставляя блестящий след, и это выглядело до абсурда нелепо — как будто сама жизнь пыталась напомнить, что даже в этой гнетущей тьме есть место чему‑то почти детскому, невинному.

Авви, измученная бессонницей, всё‑таки сдалась — её голова безвольно склонилась на плечо, ресницы дрожали, будто пытаясь удержать сны, которых уже не было. Пальцы её непроизвольно сжимались и разжимались, выдавая внутреннее напряжение даже во сне.

Эвелин сидела у окна, не двигаясь, не моргая. Её силуэт тонул в полумраке салона, лишь бледное лицо выделялось призрачным пятном. Она смотрела на унылые дворы, на обшарпанные стены, на тени, которые ещё не рассеял рассвет.

Её тело пронизывала зябкость — не просто холод, а какая‑то внутренняя стужа, от которой не спасала даже куртка, которую отдал Данте. Она чувствовала, как ледяные иглы пробираются под кожу, сковывают мышцы, заставляют пальцы неметь. Эвелин попыталась сжать кулаки — но движения вышли вялыми. Тепло ушло давно — не только из воздуха, но и изнутри, оставив после себя лишь пустоту и сильную неприязнь к себе.

Она машинально потрогала стекло — оно было ледяным. Кончики пальцев тут же заныли от резкого перепада температур, но она не отстранилась. Наоборот — прижала ладонь сильнее, будто пыталась доказать себе, что ещё способна чувствовать. Её взгляд скользил по миру, но не цеплялся ни за что — будто она видела не реальность, а собственные воспоминания, переплетённые с кошмарами. Пальцы безвольно лежали на коленях, ногти — обломанные, с тёмными ободками грязи, которую никто не пытался отмыть. Она чувствовала себя прозрачной — как будто через неё можно было видеть улицу, дома, рассвет.

За пределами машины шуршала мокрая листва — будто кто‑то невидимый перелистывал страницы огромной книги, где были записаны все их ошибки, все несбывшиеся надежды. Ветер пробирался в щели, приносил с собой запах сырости — гниющих плодов, сырых дров, угасших костров. Осень не просто умирала — она разлагалась, и это разложение проникало в кости, в мысли, в самое сердце.

Данте смотрел на неё боковым зрением, не упуская. В его груди ворочалось жестокое осознание. Возвращаться сюда было опасно. Даже если «Чёрная река» почти уничтожена, даже если их враги лежат в могилах, — оставался Ричард. Его слова, его взгляды теперь складывались в единую картину: ложь. Всё было ложью. Он не искал союза. Он прощупывал почву. Готовил удар.

Но зачем?

Этот вопрос терзал Данте. Зачем Ричард играл в дружбу, зачем втирался в доверие, зачем рассыпал обещания, если всё это время держал нож у их спин? Ответа не было. В голове мелькали обрывки разговоров, жесты, интонации.

Он перевёл взгляд на Эвелин. Её профиль был вычерчен резкими, угловатыми линиями — будто скульптор забыл смягчить переходы. Кожа казалась почти прозрачной, под глазами — тёмные круги, похожие на синяки. Она не плакала. Не кричала. Не злилась. Она просто была — как призрак, случайно застрявший в этом мире. И от этого было страшнее, чем от любой истерики.

«Я должен её защитить», — подумал он, но мысль прозвучала пусто, как эхо в заброшенном доме. Как защитить того, кто уже наполовину ушёл? Как удержать того, кто не хочет держаться? Он сжал руль до хруста костяшек. Пальцы онемели, но он не чувствовал холода — только глухую, вязкую ярость, которая не находила выхода. Не на Ричарда. Не на врагов. На себя. За то, что не предвидел. За то, что позволил им подойти так близко. За то, что теперь не знал, как спасти её — и себя. За то, что не спас того, кого хотел так отчаянно спасти.

Лужицы на асфальте покрылись тонкой коркой льда, где‑то вдали лаяла собака, её голос звучал одиноко, будто зов из другого мира.

Данте знал: они не могут оставаться здесь. Но куда идти? И есть ли место, где они будут в безопасности? Он провёл ладонью по лицу, чувствуя щетину и холод кожи. В висках стучала одна мысль: «Мы уже проиграли. Просто ещё не осознали этого».

Он снова посмотрел на Эвелин. Она даже не заметила его взгляда. И тогда он понял: даже если они выживут, даже если у них получится скрыться — что‑то уже сломалось.. Что‑то, что нельзя починить. Что‑то в ней. Что‑то в нём. Что‑то между ними.

Всё сводилось к одному — к вопросам, от которых нельзя убежать. Кто заказал убийство? Почему Ричард, человек, которому они хотели довериться, оказался предателем?

Эвелин чувствовала, как эти мысли разъедают её изнутри, словно кислота. Возвращаться туда она не могла. Не хотела. В том месте каждый вдох отзывался болью, каждая тень шептала о потерях, а стены хранили эхо её криков. Когда Данте потянулся к ручке двери, её рука сама рванулась вперёд — пальцы судорожно вцепились в его запястье.

— Пожалуйста... — голос дрогнул, сорвался на шёпот, — давай не пойдём туда. Не хочу... Я не могу вернуться. Я боюсь. Умоляю...

Её глаза, расширенные от ужаса, впились в его лицо. В них не было ни тени притворства, только чистая, обнажённая паника. Она смотрела так, будто от его ответа зависела вся её жизнь.

Она не просила — она кричала о спасении. Глаза ловили каждое движение его лица, каждую тень эмоций, пытаясь найти в них подтверждение: «Ты не оставишь меня. Ты удержишь».

Данте замер, чувствуя, как её страх проникает под кожу, как зараза. Её пальцы были ледяными, но он ощущал, как сквозь них пульсирует паника — живая, осязаемая, почти осязаемая. Он медленно повернулся к ней, вглядываясь в черты, которые знал наизусть, но сейчас казались чужими. Бледная кожа, дрожащие ресницы, губы, чуть приоткрытые в безмолвной мольбе.

Он поднял руку — осторожно, будто боялся спугнуть. Кончики пальцев коснулись её щеки. Под ладонью он ощутил лёгкую дрожь — едва уловимый признак того, что она ещё здесь, ещё с ним. Этот простой жест разорвал что‑то внутри него.

Её взгляд не отпускал его. В нём читалось больше, чем слова. Это была полная капитуляция — признание, что она больше не может держаться сама. Что ей нужна его сила, его уверенность, даже если он сам её не чувствует. Она цеплялась за него не как за партнёра, не как за союзника — а как за последний бастион между ней и безумием. И в этом была её главная психологическая ловушка: она уже не пыталась спасти себя. Она отдала эту роль ему. Её выживание теперь зависело не от её воли, а от его решения. Это было одновременно и криком о помощи, и медленным самоубийством её личности.

Данте медленно выдохнул, словно изгонял из себя последний остаток напряжения. Его пальцы, будто движимые собственным разумом, скользнули по её лицу — сначала легко, почти невесомо, затем чуть ощутимее, будто он заново изучал каждую черту. Кончики пальцев осторожно провели по линии скулы, ощущая прохладную гладкость кожи, затем задержались на подбородке, слегка приподняв его, чтобы поймать её взгляд. Это прикосновение было не просто жестом — оно стало мостиком между двумя измученными душами. В нём смешались и нежность, и боль, и отчаянная попытка донести без слов: «Я здесь. Я не уйду». Его ладонь, тёплая и твёрдая, контрастировала с её ледяной кожей — и в этом контрасте читалась вся их реальность: он пытался согреть её изнутри, она — цеплялась за это тепло

Он не спешил убирать руку. Наоборот — его пальцы слегка сжались, не сдавливая, но утверждая: «Ты не одна». Она не отпрянула, не отвела взгляд. Наоборот — её ресницы дрогнули, а дыхание стало чуть ровнее.

— Хорошо, — его голос звучал глухо, но твёрдо. — Мы не пойдём туда.

Её взгляд всё ещё цеплялся за его лицо, словно она боялась, что он передумает, что иллюзия безопасности рассыплется в прах. Но в её глазах постепенно гас панический блеск, сменяясь робким проблеском доверия.

Данте посмотрел на Эвелин, взвешивая в голове варианты. В его взгляде читалась мучительная работа мыслей — он перебирал сценарии, просчитывал риски, пытался найти хоть один безопасный путь. Но прежде, чем он успел озвучить решение, Эвелин тихо произнесла:

— Поехали ко мне. Заберём данные из квартиры, а потом ненадолго поселимся у меня. Вряд ли нас там найдут. Дом зарегистрирован на отца, но он давно умер... Место тихое, на самой окраине, почти в глуши. Места всем хватит.

Её голос звучал ровно, почти бесстрастно, но в глазах плескалась буря. Это предложение было не просто планом — это был крик отчаяния, попытка ухватиться за хоть какую‑то опору в мире. Дом её детства — единственное место, которое ещё хранило отголоски стабильности.

Мысли Эвелин метнулись к матери. Она вдруг осознала с болезненной ясностью: за всё это время — ни единого звонка, ни одного сообщения, ни даже короткой СМС с обещанием, что она жива. Ничего. Только молчание, густое и непростительное.

— Ты уверена? — голос Данте прорвался сквозь её хаос мыслей. Он смотрел внимательно, будто пытался прочесть то, что творится сейчас в ее голове.

«Как я сейчас к ней заявлюсь? — пронеслось в голове. — Просто ввалиться в дверь, будто ничего не случилось? Как объяснить всё это? Где начать рассказ? С убийства? С предательства? С того, как я перестала спать, как забыла, что значит чувствовать себя в безопасности?»

Эвелин сглотнула, пытаясь отогнать наваждение — образ матери, её вопросительного, чуть нахмуренного взгляда. В голове всё путалось: мысли о доме, о матери, о том, что им предстоит сделать... и о том, что с ней уже сделали.

Воспоминания о пытках вспыхнули неожиданно — не картинкой, а ощущением: жгучая боль в запястьях от стягивающих их ремней, металлический привкус во рту, глухой стук сердца, от которого, казалось, вот‑вот разорвётся грудная клетка. Она невольно потёрла предплечья — следов уже не было, но кожа будто помнила. Помнила холод стола, запах антисептика и чужого дыхания, шёпот: «Ты скажешь нам всё. Рано или поздно скажешь».

— Эвелин? — голос Данте прорвался сквозь этот туман. — Ты в порядке?

Она моргнула, возвращаясь в реальность. Кивнула, но слишком резко, будто пыталась убедить в этом прежде всего себя.

— Да. Просто... задумалась.

Он не настаивал, но взгляд его говорил: «Я вижу, что ты врёшь». И от этого становилось ещё тяжелее.

— Так что насчёт дома? — напомнил он, слегка наклонив голову. — Ты уверена, что это хороший вариант?

— Да, — на этот раз она ответила твёрже. — Дом на отшибе, подъезд один, сзади лес. Если поставить камеры, можно контролировать всё в радиусе полукилометра. И... — она запнулась, но заставила себя продолжить: — И мама там. Она не задаст лишних вопросов. Просто даст крышу над головой.

«Хотя бы ненадолго», — добавила она мысленно.

Данте задумчиво провёл рукой по рулю.

— А если они выйдут на след? Ты же понимаешь, что дом могут проверить.

— Не могут, — она покачала головой. — Он не оформлен на меня. На отца. А он погиб. Никто не будет искать там.

Молчание. Только шум двигателя и редкие щелчки приборной панели.

— Ладно, — наконец сказал Данте. — Но сперва заберём данные. Где они?

— В квартире. В тайнике под подоконником. Я сделала его на всякий случай.

Она говорила, а сама думала: «Как я объясню матери, почему вернулась? Что скажу о синяках под глазами, о дрожи в руках, о том, как вздрагиваю от каждого шороха?Боже, мы же все в крови, грязные... как это все объяснять? »

— Ты точно готова? — Данте будто читал её мысли. — Мы можем найти другой вариант.

— Другого варианта нет, — отрезала она, но тут же смягчилась. — Прости. Я просто... устала. Но это место наш лучший шанс. Тайник под подоконником в гостиной. Слева, если стоять лицом к окну. Нужно снять заглушку с торца.

Он молча кивнул, выбрался из машины и быстро направился к подъезду. Дверь со скрипом поддалась — замок давно не чинили. Внутри пахло пылью и затхлостью: квартира стояла пустой уже несколько недель.

Поднявшись на второй этаж, Данте беззвучно вошёл. Он сразу прошёл в гостиную, присел перед подоконником. Нащупал заглушку с левого торца, аккуратно поддел её ножом — пластик тихо щёлкнул, отходя от основания.

За заглушкой обнаружилась небольшая ниша. Данте достал фонарик, осветил пространство: компактный металлический кейс, плотно пригнанный к размерам полости. Он вытащил его, открыл — внутри три флешки, зашифрованный жёсткий диск, стопка бумаг с пометками и схемами. Всё на месте. Быстро переложил содержимое в водонепроницаемую сумку, проверил, не осталось ли следов.

Вернул заглушку на место, слегка прижал — держится надёжно, внешне ничего не заметно. Ещё раз окинул взглядом подоконник: пыль лежит ровно, никаких свежих царапин или сдвинутых предметов. Чисто.

Обратный путь занял считанные минуты. Уже у машины он бросил взгляд на заднее сиденье: Авви и Кит спали, прижавшись друг к другу. Авви свернулась калачиком, голова покоилась на плече Кита. Тот, несмотря на неудобную позу, не просыпался — лицо расслаблено, дыхание ровное, рука безвольно свисает. Усталость окончательно взяла своё: оба были измотаны до предела.

Данте тихо сел за руль, положил сумку на колени. Эвелин молча посмотрела на неё, затем на него.

— Всё? — шёпотом спросила она.

Он кивнул:

— Без проблем. Тайник пуст, следов нет.

Она глубоко выдохнула, прикрыв глаза на мгновение. Машина плавно тронулась с места, оставляя позади тёмный двор и квартиру.

Эвелин смотрела в окно, наблюдая, как мелькают деревья. В голове снова и снова прокручивались возможные сценарии:

— Мама, я вернулась.— Где ты была?— Я не могу объяснить.— Ты в опасности?— Да.— Тогда почему ты пришла сюда?

Ответа не было.

Но был план: забрать данные, добраться до дома, поставить защиту, передохнуть хотя бы сутки. А потом — решать дальше.

— Слушай, — вдруг сказала она, поворачиваясь к Данте. — Если что‑то пойдёт не так... если они найдут нас...

— Мы будем готовы, — перебил он, голос тем временем звучал настолько спокойно, что это спокойствие передалось и ей.

​​​​​​​— Хорошо, тогда едем...