Глава 7. Пресыщение

Пресыщение — это состояние, возникающее в результате чрезмерного удовлетворения какой‑либо потребности или избыточного потребления чего‑либо (в прямом значении). Чувство равнодушия, утомления или скуки, появляющееся из‑за избытка впечатлений, удовольствий или однообразного повторения чего‑либо (в переносном значении).

За окном дождь. Капли стучат по ржавому железу крыши, как метроном, отсчитывающий последние минуты.

Авви проверяет камеры, взламывает системы, прокладывает путь. Её пальцы не дрожат. Она знает: завтра либо победа, либо смерть.

Кит в углу методично разбирает и чистит оружие. Движения точные, каждая деталь ложится на промасленную ткань в строго определённом порядке. Он не торопится, но и не медлит: ритуал помогает сосредоточиться, отсечь лишнее. В глазах сосредоточенность, на губах — едва заметная гримаса, будто он мысленно прогоняет список проверок.

Данте стоит у окна. В его глазах отражение молний. Он думает о том, что ждёт его завтра. О том, что он сделает с теми, кто тронул её.

«Они узнают, что такое настоящая боль. Они узнают, что значит потерять всё. Они узнают меня».

Он достаёт шарф. Проводит пальцами по ткани.

— Я иду за тобой, — шепчет он. — И когда я найду тебя... они пожалеют, что родились.

Тишина накрывает гараж. Только стук дождя, тиканье часов и биение трёх сердец — одно в расчётливой сосредоточенности, второе в холодной ярости, третье — где‑то там, в темноте, ждёт спасения.

Часы отсчитывают секунды. Каждая как удар молота по наковальне времени. Авви не отрывается от экранов: десятки потоков данных бегут перед её глазами, сливаясь в мерцающий узор. Она видит всё — и одновременно ничего. Где‑то между пикселями и алгоритмами прячется ключ к спасению.

Её пальцы порхают над клавиатурой, вбивая команды с почти гипнотической ритмичностью. На мониторе вспыхивают и гаснут строки кода, словно нервные импульсы. Она загружает скрипты, запускает обходные маршруты, создаёт цифровые ловушки. Каждая операция — как шаг по минному полю: ошибка равна смерти.

— Есть контакт, — шепчет она, и её голос звучит непривычно хрипло. — Система безопасности на третьем уровне. Доступ через резервный сервер.

На главном экране появляется схема здания — лабиринт коридоров и камер. Авви приближает фрагмент с вентиляционной системой, проводит линию маршрута.

— Вход через вентиляцию, — комментирует она, не отрываясь от работы. — Решётка на пятом уровне слабо закреплена, можно снять без шума.

Она переключается на поток с камер наблюдения, накладывает на схему красные метки.

— Охрана — четверо. Двое на входе, двое патрулируют первый этаж. Две камеры наблюдения: одна у главного коридора, вторая у лестницы. Обе в слепой зоне после третьего поворота.

Пальцы продолжают танец по клавиатуре — Авви запускает программу анализа расписания. На экране появляется таблица дежурств, мигает красным выделенный интервал.

— А вот тут самое интересное, что мы уже знаем... — она указывает на высветившийся временной интервал. — Смена караула в 03:15. Три минуты полной неразберихи — они передают посты, проверяют журналы. Идеальное окно.

Она разворачивает трёхмерную модель здания, накладывает на неё данные с тепловизоров.

— Если двинемся в 03:12, будем внутри до того, как новые охранники займут позиции. Я заглушу датчики движения на пять минут, этого хватит, чтобы пройти до центрального узла.

В углу Кит заканчивает сборку пистолета. Проверяет затвор, взводит курок, прицеливается в невидимую мишень. Движения плавные, почти танцевальные — годами отточенный ритуал. Из рюкзака он достаёт запасные магазины, перепроверяет боеприпасы, раскладывает их по карманам разгрузки. Каждый предмет на своём месте, каждая деталь учтена.

Бросает взгляд на Авви — та поглощена работой, пальцы порхают над клавиатурой, глаза сосредоточенно следят за бегущими строками кода. Затем переводит взгляд на Данте, застывшего у окна. В его фигуре напряжённая собранность, но не слепая ярость, а глубокая, почти болезненная сосредоточенность.

— Всё готово, — говорит он, застёгивая последний клапан на разгрузке. — Связь, боеприпасы, медкомплект — в норме.

Голос звучит ровно, но без показной бравады. В нём не самоуверенность профессионала, а трезвая оценка ситуации: они сделали всё, что могли. Теперь остаётся только действовать.

Данте не оборачивается. Он смотрит на дождь, будто видит за пеленой воды то, чего не замечают остальные. В памяти всплывают детали, которые он так старается не забыть: хмурые брови, едва дрожащие пальцы и глупая уверенность в глазах.

Мысли крутятся вокруг одного: как она там? Что с ней сейчас? Он мысленно повторяет маршрут, который проложила Авви, взвешивает каждый шаг. Нет места гневу — только холодная ясность. Гнев помешает. Сейчас важнее всего — чёткость, расчёт, способность оставаться собой, когда мир вокруг грозит рассыпаться.

— Время работает против нас, — произносит он, не оборачиваясь.

За окном молния разрывает небо пополам. На мгновение гараж озаряется призрачным светом, и в этой вспышке лица троих выглядят как маски: одна — сосредоточенная, вторая — собранная, третья — каменная.

«Сколько часов уже прошло? Суток? Время тянется, как резина, но каждый миг может стать последним для неё».

Авви резко выпрямляется. Её пальцы, ещё секунду назад порхавшие над клавиатурой, замирают.

— Путь проложен. Через пятнадцать минут система будет в нашей власти. Но окно — всего два часа. Потом они поймут, что мы внутри.

Кит проверяет часы, синхронизирует время с Авви. Механические движения — проверка, пересчёт, подгонка — помогают ему держать себя в руках. Он знает, паника — враг. А сейчас важнее всего — чёткость.

— Два часа — достаточно. Если не будем тормозить.

Он подходит к стеллажу, снимает с него компактный рюкзак, проверяет содержимое: дымовые шашки, отмычки, паракорд. Каждый предмет ложится на своё место с тихим щелчком.

Данте наконец оборачивается. Его взгляд скользит по товарищам, задерживается на каждом. Они не говорят лишних слов, но всё понятно без них.

«Они доверяют мне. А я... я должен довести это до конца. Не ради мести, не ради справедливости — ради того, чтобы снова увидеть её живой».

— Вы готовы?

Авви кивает. Её пальцы уже сжимают рукоять планшета, на экране которого пульсирует схема здания — лабиринт коридоров и камер с отмеченным маршрутом. Линии на дисплее кажутся живыми, будто сами стены дышат, ожидая их вторжения.

— Готов, — отвечает Кит, застёгивая ремешок на запястье. Его движения, как у машины: точно, без лишних жестов.

— Тогда идём.

Он первым шагает к двери. Движения размеренные, но в каждом шаге напряжение, будто он несёт на плечах груз всех несказанных слов, всех невыплаканных слёз.

За ним Кит, проверяющий на ходу крепление оружия. Его пальцы скользят по прикладу, проверяют предохранители, оценивают баланс в сотый раз. Всё должно быть идеально. Потому что ошибки не прощаются.

Замыкает Авви. Она бросает последний взгляд на мониторы, где уже мерцает зелёная отметка: «Доступ получен». В её взгляде — не торжество, а неестественный испуг за близкого человека. Она знает: самое сложное начнётся, когда они переступят порог.

Дождь за окном усиливается. Капли бьют по железу всё яростнее, будто пытаются прорваться внутрь, стать частью этого момента. Момента, когда трое становятся одним.

Где‑то там, за горизонтом, её глаза смотрят в темноту. Ждут.

День операции, Эвелин

День за днём разум вновь и вновь возвращался к Данте, рисовал перед глазами тёплые, почти осязаемые воспоминания... которых, кажется, никогда и не было. Или всё‑таки были? Она уже не могла различить, где реальность, где отголоски прошлого, а где порождения воображения. Всё сливалось в единую, зыбкую картину.

— Ну что, «никто», — голос резанул ухо, вырывая из омута воспоминаний. — Пора вернуться к реальности.

Холодные пальцы сжали её подбородок, резко запрокидывая голову. Она не сопротивлялась. Зачем? Всё равно. Всё бессмысленно.

— Смотри на меня, — приказал он, приблизив своё лицо почти вплотную. В его глазах была лишь одна эмоция, удовольствие. — Смотри и запоминай: ты не человек. Ты — материал. Запасной вариант. И когда мы закончим, от тебя не останется даже пепла. А главное — ты всё‑таки скажешь нам, что накопала на Костюка. Каждое слово. Каждую цифру. Каждый файл, который ты успела скопировать перед тем, как его прикончили.

Её взгляд скользнул по стенам камеры — голые бетонные плиты, покрытые пятнами сырости и плесени. В углу ржавая раковина, над ней зеркало с трещиной, рассекающей отражение, как удар ножа. Она посмотрела на себя и не узнала. Тёмные круги под глазами, бледная кожа, волосы, спутанные и грязные. Кто эта девушка в зеркале?

«Это не я. Это просто оболочка».

— Молчишь? — Он усмехнулся, отпуская её лицо. Его ладонь с хрустом опустилась на её плечо, вдавливая в жёсткую поверхность стула. — Правильно. Слова теперь не имеют значения. Зато имеют значение цифры. Коды. Адреса. Ты ведь помнишь всё, Эвелин. Помнишь, куда спрятала файлы. Помнишь, какие пароли установила. Помнишь каждую деталь, которую выцарапала из архивов Костюка перед тем, как его прикончили. И ты это скажешь. Рано или поздно. Даже если придётся выдёргивать каждое слово клещами.

Он отошёл к столу, где лежали инструменты. Обычные на вид, но каждый из них уже успел оставить след на её теле:

- блестящий скальпель с каплями засохшей крови;

- щипцы с зазубринами на кромках;

- тонкая проволока, скрученная в петли;

- стеклянные ампулы с мутной жидкостью;

- электроды с обгоревшими контактами;

- ржавый молоток с налипшими клочками кожи.

Всё аккуратно разложено, словно в операционной. Или в мастерской садиста.

— Знаешь, что самое веселое в этом? — Он взял скальпель, провёл пальцем по лезвию. Металл тихо звякнул. — Ты всё ещё надеешься. Где‑то глубоко внутри ты ждёшь, что он придёт. Что спасёт тебя. Но он не придёт. Потому что даже если он найдёт это место, даже если прорвётся сквозь охрану — он увидит лишь то, что осталось от тебя. И это зрелище сломает его. Он будет смотреть на твоё изуродованное тело и понимать, что всё напрасно. А мы всё равно получим данные. Рано или поздно ты сломаешься. И тогда всё, что ты вынюхала у Костюка, станет нашим. Каждая цифра. Каждый символ. Каждая точка на карте.

Она сглотнула. Горло пересохло, но она заставила себя поднять взгляд. На губах привкус крови от прокушенной губы уже ощущался, как родной.

— Ты ошибаешься, — голос звучал тихо, почти безжизненно. — Он придёт. И вы ничего не получите. Всё, что я нашла... уничтожено.

— О? — Он замер, потом медленно повернулся. В глазах похотливое безумие. — И что же тебя заставляет так думать? Может, твои жалкие воспоминания? Твои детские мечты?

Она закрыла глаза, снова вспоминая крышу, ветер, прикосновение.

— Потому что он обещал. А я... — она едва слышно усмехнулась, собирая уже подготовленную за эти дни ложь — не храню копии. Всё в голове. И если вы думаете, что сможете это вытащить... попробуйте.

Смех раздался резко, как удар хлыста. Он швырнул скальпель на стол, и тот звякнул, упав рядом с другими инструментами.

— Обещания — это для слабаков. Для тех, кто верит в сказки. А здесь — реальность. И в этой реальности ты уже мертва. Просто твоё тело ещё не знает об этом. Но ты всё расскажешь. Каждое число. Каждый символ. Каждую точку на карте. Даже если от тебя останется только язык. Даже если придётся вытаскивать слова из твоего трупа. Даже если я буду разбирать тебя по косточкам, пока не найду то, что мне нужно.

Он шагнул к ней, занося руку. На ладони блеснул тонкий электрод.

— Начнём с малого, — прошипел он, прижимая холодный металл к её виску. — Первый разряд — просто для знакомства. Второй — чтобы ты почувствовала, что такое настоящая боль. Третий... третий ты уже не запомнишь. Но говорить будешь.

Электрический импульс пронзил тело. Мышцы свело судорогой, спина выгнулась, зубы сжались так сильно, что на губах появилась кровь. Перед глазами — вспышки, в ушах — пронзительный звон. Боль растекалась по нервам, как расплавленный металл, прожигая изнутри.

Когда боль отступила, она с трудом перевела дыхание. В уголках глаз — слёзы, на губах — кровь.

— Ничего... не получишь, — выдохнула она.

— Это мы ещё посмотрим, — он наклонился ближе, вдыхая запах её страха, пота и крови. — У нас много часов. Много инструментов. И очень мало терпения. Мы разберём тебя на части, если понадобится. Ты даже не представляешь, сколько способов существует, чтобы заставить человека говорить.

Он потянулся к ампулам, выбрал одну, встряхнул. Затем взял иглы, начал подбирать размер, задумчиво проводя кончиком по её руке.

— Эта войдёт легко. А вот эта... — он поднял более толстую иглу, — заставит тебя кричать по‑настоящему. Начнём с рук? Или сразу перейдём к глазам?

В этот момент где‑то вдали раздался глухой звук, будто что‑то упало. Он замер, прислушиваясь.

Тишина.

Потом ещё один звук — на этот раз отчётливый, металлический звон, словно кто‑то ломал прутья решётки.

Его лицо исказилось. Он бросил взгляд на дверь, потом снова на неё. В глазах мелькнуло раздражение, будто ему помешали закончить важный эксперимент.

— Мы продолжим позже, — прошипел он, резко разворачиваясь. — Но поверь, когда я вернусь, ты будешь молить о смерти. И я дам её тебе. Только после того, как получу всё, что нужно.

Но прежде чем он успел сделать шаг, снаружи раздался громкий хлопок, а затем — треск ломающегося дерева. Дверь сорвало с петель.

В проёме, окутанный клубами пыли и дыма, стоял Данте.

Его глаза мгновенно обежали комнату и тут же нашли её. Одежда в рваных лоскутах, на скуле свежий порез, в руке он сжимал пистолет с пустым магазином. Но взгляд... Взгляд остался прежним. Тем самым, неизменным, который она хранила в памяти

— Я пришёл, — сказал он. Голос звучал тихо, но в нём была сталь, от которой в груди впервые отозвалось теплом. — И теперь ты в безопасности. А они больше ничего не получат от тебя. Потому что всё, что ты нашла, останется с тобой. И со мной.

Он шагнул вперёд, и в этот миг она уловила запах не только пота и пороха, но и чего‑то ещё. Чего‑то тёмного. Кровью пахло не только от неё.

Данте не просто пришёл. Он проложил сюда дорогу через ад.

Она пыталась сфокусировать взгляд, но сознание плавало в вязкой мути боли. Каждый вдох отдавался в висках пульсирующим стуком, а перед глазами то и дело вспыхивали разноцветные пятна. Она помнила — помнила всё. Холодные руки, режущий металл, голоса, насмехающиеся из темноты... Сколько прошло времени? День? Неделя? Вечность?

Дверь, сорванная с петель, придавила одного из них — из‑под массивного дерева торчала рука с растопыренными пальцами, будто пытающаяся ухватиться за ускользающую жизнь, вымолить ещё миг, ещё вздох.

— Ты... — она с трудом выдавила слово. Горло саднило, будто она кричала часами, днями, годами. — Ты убил их?

Он не шелохнулся. В его глазах, глубоких и тёмных, как бездонные колодцы, не было ни торжества, ни раскаяния. Только холодная, выжженная изнутри тревога за нее.

Внутри него бушевал ураган. Она жива. Она смотрит на меня. Она дышит. Эти три мысли крутились в голове, как мантра, заглушая боль, усталость, запах крови и смерти. Он вспоминал её крики — те, что слышал через тонкую перегородку, те, от которых рвалось на части сердце. Вспоминал её взгляд, когда впервые увидел её здесь: потухший, сломленный, будто уже мёртвый. И тогда он решил: этот мир не стоит ничего, если в нём нет её. Ни один закон, ни одна мораль, ни одна жизнь — кроме её.

Она хотела спросить ещё что‑то, задать сотню вопросов, рвущихся из груди, но слова застряли в горле. Силы иссякали — каждая секунда бодрствования давалась ценой нечеловеческого усилия. Она чувствовала, как сознание норовит ускользнуть в блаженную тьму, где нет боли, нет воспоминаний, нет страха. Но она держалась. Ради него. Ради того, чтобы увидеть его ещё раз.

И тут она заметила: его рука, сжимающая пистолет, едва заметно дрогнула. Он слегка пошатнулся, и только тогда её взгляд пронзил рваную ткань рубашки, увидел тёмное пятно на боку. Свежая рана. Кровь сочилась медленно, но неумолимо, пропитывая ткань, стекая по коже тонкими багровыми ручейками.

— Ты ранен, — прошептала она, и в этом шёпоте смешались ужас, вина и безотчётная нежность.

Он лишь усмехнулся — криво, устало. В этой усмешке читалась вся бесконечная дорога, которую он прошёл: дни, слившиеся в один сплошной кошмар, ночи, наполненные лишь образами её страданий. Он шёл сквозь огонь и кровь, стирая мир в порошок, лишь бы добраться до неё. Лишь бы увидеть, что она дышит.

Ещё немного. Пока она не окажется в безопасности. Пока не убедится, что всё позади.

Ему отчаянно хотелось обнять её — прижать к себе так крепко, чтобы почувствовать, что она действительно здесь, что это не бред, не галлюцинация измученного сознания. Но он боялся. Боялся причинить ей боль неосторожным движением, боялся разрушить хрупкую реальность этого мгновения.

Он сделал шаг вперёд, и мир на мгновение поплыл перед глазами. Но он не позволил себе упасть. Не сейчас. Не здесь.

— Ничего такого, с чем нельзя справиться, — произнёс он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Главное, что ты... ты смогла выдержать. Ты такая сильная, Эвелин..

Её глаза наполнились слезами, просачиваясь сквозь ресницы — тихие, предательские, бесконтрольные. Внутри всё дрожало: и тело, и дух, и та последняя ниточка, за которую она цеплялась все эти дни. Сильная? Я кричала, я умоляла, я ползала на коленях, я сдавалась сотни раз. Тысячи. Каждый раз, когда нож касался кожи, когда голос в темноте насмехался, когда словами ломали сильнее, чем скальпелем. Мысли метались, разрывая сознание на осколки. Она хотела выкрикнуть всё это — выплюнуть горькую правду, обнажить перед ним свою слабость, показать, насколько глубоко её переломали. Но слова застряли в горле, она не сказала этого вслух. Вместо этого она протянула руку — медленно, словно каждое движение требовало невероятных усилий.

Он шагнул ближе, поймал её ладонь. Её пальцы были холодными, дрожащими, но в этом прикосновении было больше жизни, чем во всём окружающем кошмаре.

— Мы выберемся, — сказал он, и в его голосе, наконец, прорвалась та ярость, то отчаяние, что он так долго держал взаперти. — Я не позволю им снова прикоснуться к тебе. Никогда.

Она кивнула, не в силах ответить. Но в её взгляде он прочитал всё: благодарность, страх, надежду. И что‑то ещё — тёплое, глубокое, пронизывающее до самого сердца.

Он поднял её на руки, словно перышко, чувствуя, как боль в боку становится всё острее, а сознание — всё более зыбким. Но это не имело значения. Главное — она была рядом. Главное — они уходили. Вместе.

Потому что она жива. Потому что он успел.