Глава 6.3

Пятые сутки без сна. Пятые сутки в агонии неопределённости. Данте сидел в заброшенном гараже — в их очередном временном штабе, так как из-за хвоста, их последователей и от всех, кто пытался их убить приходилось перемещаться, квартира Данте уже не была такой... безопасной, в свете последних событий — и смотрел на разложенные перед ним карты промзоны. Линии, стрелки, пометки красным, всё это напоминало схему грядущего апокалипсиса, который он собирался устроить лично.

В углу Кит, сгорбившийся, словно под грузом невидимой плиты. Его пальцы бесцельно перебирают обрывки карт, постоянно что-то намечая в них черной ручкой, глаза пустые, потухшие. Он больше не спрашивает. Не предлагает. Только ждёт — как ждут приговора.

Авви не спала вовсе. Её пальцы летали по клавиатуре, экраны мерцали, выхватывая из темноты резкие блики. Она просеивала потоки данных, цеплялась за обрывки информации, как утопающий за соломинку. Но каждый раз — тупик.

— Ничего, — прошептала она, откинув прядь волос со лба. — Опять ничего. Они пробовали всё. И каждый шаг вёл в тупик.

Данте даже не поднял глаз. Его руки лежали на столе — кулаки сжаты так, что вены вздулись, как канаты. Он чувствовал, как ярость, медленно копившаяся внутри, начинает просачиваться сквозь трещины в самоконтроле.

Эвелин где‑то там. В темноте. В холоде. В руках тех, кто не знает пощады.

Несколько дней спустя..

Данте ступал по мостовой, и каждый его шаг отдавался глухим эхом в переулках, где даже крысы боялись селиться. Он приходил туда, куда другие бежали прочь, в заброшенные скотобойни с заржавевшими крюками, в подпольные морги с холодильными камерами, где тела ждали не погребения, а раздела. Здесь торговали смертью не как товаром — как искусством.

В этих логовах не было места жалости. В полутёмных подвалах с бетонными полами, испещрёнными временными камерами - клетками, проходили «подготовки к аукциону». Живые люди, обездвиженные, сломленные, лишенные на хоть какой-нибудь шанс для хорошей жизни, выставлялись словно скот. На их спинах клеймили номера раскалённым железом, чтобы не перепутать партии. Воздух пропитался смесью запаха формалина, мочи и железа — той самой, что остаётся после того, как лезвие входит в плоть, если «потенциальный кандидат не пригоден для аукциона».

После - зал бывшего оперного театра, где когда‑то звучали арии, теперь царил иной спектакль. Занавес из чёрного бархата с золотой вышивкой был задёрнут, скрывая сцену от любопытных глаз. Хрустальные люстры, затянутые паутиной и пылью, едва мерцали, бросая на пол призрачные блики — словно слёзы давно забытых богов.Здесь, среди обшарпанных лепных колонн и выцветших фресок, устраивали «аукционы». Но это не была торговля антиквариатом или драгоценностями, здесь продавали людей. Жертв выводили на сцену, как породистых скакунов на ипподроме. Их ставили на полированный паркет, отполированный до зеркального блеска, чтобы лучше было видно товар. На каждом лишь тонкая шёлковая накидка, небрежно наброшенная на плечи, чтобы подчеркнуть линии тела. На шее золотые ошейники с гравировкой номера лота. На запястьях браслеты из платины, не для красоты, а чтобы зафиксировать положение.

Их осматривали, словно породистых животных:

- проводили пальцами по мышцам, оценивая тонус;

- заглядывали в глаза, проверяя ясность взгляда;

- заставляли ходить по сцене, чтобы оценить осанку и грацию.

На подиуме, обитом красным бархатом, стояли весы из чеканного серебра. Каждого «лота» взвешивали с ритуальной точностью. Аукционист, в смокинге и белой перчатке, объявлял: «Лот № 17. Вес — 68,3 кг. Чистокровный. Идеальная генетика. Стартовая цена — 500 000 золотых»

Вокруг сцены, в креслах с резными спинками, восседали покупатели. Их пальцы, унизанные перстнями с чёрными бриллиантами, постукивали по подлокотникам. Они перешёптывались, оценивая «товар»: «Посмотрите на линию плеч.. безупречна», «Кожа гладкая, без шрамов. Идеально для коллекции», «А глаза... такие редко встречаются. 700 000, не меньше». На стенах, между позолоченными зеркалами, висели экраны, транслирующие крупным планом лица «лотов». Камеры следили за каждым их движением, фиксировали пульс, дыхание, реакцию на стресс. Данные выводились на планшеты покупателей: ЧСС=120 уд/мин, уровень кортизола=870 нмоль/л, коэффициент сопротивляемости=0,2. Если кто‑то из «лотов» пытался сопротивляться, его тут же усмиряли. Охранники в чёрных костюмах, с лицами, скрытыми за масками из полированного металла, подходили бесшумно. Один укол — и тело обмякало, а аукционист лишь вздыхал

В углу, за решёткой из кованого золота, стояли клетки с «браком» — теми, кто не прошёл отбор. Их кожа была испещрена шрамами, глаза были потухшими. Они ждали своей участи, либо на органы, либо в «экспериментальные программы». А в финале, когда последний лот уходил с молотка, зал наполнялся звоном бокалов с шампанским 1928 года. Покупатели улыбались, обсуждая сделки, словно только что приобрели шедевры искусства. Ведь для них это и было искусством — искусством владеть человеческими судьбами, взвешивая их на весах из серебра и золота.

Данте застыл в полумраке зала, где роскошь и ужас сплетались в противоестественный узор. Воздух, пропитанный сладкими благовониями и металлическим привкусом страха, обжигал горло. Кровь пульсировала в висках, отдаваясь глухим стуком в ушах, а перед глазами то и дело вспыхивали багровые круги, будто сама тьма пыталась ослепить его.

Он понимал всю чудовищную суть происходящего. Видел, как за позолоченными масками скрываются хищники, за изящными поклонами — жажда власти, за поднятыми бокалами шампанского — немые приговоры. Но сейчас это не имело значения. Ни сверкающие люстры, ни бархатные драпировки, ни показная утончённость этих ублюдков — ничто не могло заглушить единственную мысль: Эвелин здесь быть не должно, не сейчас, ни потом. Но проверить слухи было необходимостью.

Данте едва сдержал рвущийся наружу рык. Эвелин не могла оказаться здесь. Но что‑то внутри, то, что давно превратилось в оголённый нерв, требовало проверить. Убедиться. Его пальцы в перчатках непроизвольно сжались в кулаки. В воображении он уже рвал глотки, ломал кости, слушал предсмертные хрипы. Но он держал себя в узде. Пока.

Он скользил между рядами клеток, словно призрак возмездия. Решётки из кованого золота поблёскивали в тусклом свете, но за ними — лишь пустые взгляды и измождённые тела. Он вглядывался в каждое лицо, выискивая знакомые черты, и с каждым новым разочарованием внутри разрасталась ледяная ярость. Это была смесь ярости, отчаяния и успокоения. Если здесь не было... то где?

— Её здесь нет, — шептал он сквозь стиснутые зубы. — И не должно быть.

Он подходил к аукционерам — этим холёным стервятникам с безупречными улыбками и холодными глазами. Его голос, низкий и режущий, как заточенное лезвие, пробивался сквозь гул разговоров:

— Мне нужен лот № 47. Сейчас.

Один из них, с перстнем из чёрного оникса на пальце, лишь усмехнулся:

— Сэр, торги ещё не начались. Правила...

Данте не дал ему закончить. Его рука молниеносно схватила мужчину за галстук, притянув к себе. Он прошипел, почти касаясь губами его уха:

— Правила — это то, что я решаю здесь и сейчас. Либо ты говоришь, где она, либо я покажу тебе, что бывает с теми, кто стоит у меня на пути.

Глаза аукционера расширились от ужаса. Данте чувствовал, как тот дрожит в его хватке.

— Её... её нет в списке лотов, — выдавил мужчина, едва дыша. — Но есть один... частный заказ. В подвале.

Данте отпустил его, и аукционер рухнул на пол, хватая ртом воздух. В глазах Данте не было ни капли сочувствия. Только цель.

Он направился к лестнице, ведущей в подвал. Внизу царил иной мир — сырой, пропитанный запахом гнили и железа. Здесь не было и намёка на роскошь. Только голые стены, ржавые цепи и стоны, доносящиеся из‑за тяжёлых дверей.

Данте распахнул одну из них. В углу, скованная цепями, сидела девушка. Её лицо было в синяках, одежда разорвана. Но это была не Эвелин. Он резко захлопнул дверь, с трудом сдерживая рвущийся наружу рык ярости.

Время истекало. Каждая секунда была каплей крови, вытекающей из его собственных вен. Он знал: если хоть на миг опоздает, этот ад поглотит очередную жертву.

Но это не Эвелин. Пока не Эвелин.

Эта мысль на мгновение пронзила его, словно ледяной клинок. Он должен найти её раньше, чем этот кошмар дотянется до неё. Должен убедиться, что слух — лишь ложь, пущенная, чтобы заманить его в ловушку. Если понадобится, он превратит этот дворец роскоши в братскую могилу, лишь бы гарантировать, что Эвелин никогда не переступит его порог. С ледяным спокойствием, в котором тлела неугасаемая ярость, с тяжестью отчаяния в груди и острой, ноющей болью где‑то под рёбрами, Данте покинул театр.

Он входил в бары, где за дальними столиками сидели не люди, а хищники в человеческом обличье. Их пальцы, унизанные перстнями с чёрными камнями, сжимали стаканы с виски, в котором плавали осколки зубов — «сувениры» от непокорных. Тени за их спинами шевелились не от игры света, а от шевеления тех, кто уже не мог кричать.

Один из осведомителей, дрожащий толстяк с золотыми зубами, ухмыльнулся:

— Ты не первый, кто ищет «Чёрную реку». И не последний, кто исчезнет.

Данте схватил его за запястье. Медленно, почти нежно, начал сгибать палец. Хруст. Крик. Ещё один палец.

— Где она?— голос Данте звучал тихо, почти ласково.

Толстяк закричал. Потом заговорил. Но его слова оказались очередной ложью. Данте сломал ему шею. Не спеша. Смотрел, как жизнь уходит из глаз, и думал: «Следующий скажет правду».

Он не просил — он вырывал. Его руки, покрытые шрамами и засохшей кровью, знали, как превратить человека в орудие боли. Он не уговаривал — он калечил. Пальцы ломались с хрустом сухих веток, суставы выворачивались с тошнотворным треском, а крики заглушались кляпами из окровавленных тряпок. Он выбивал правду, превращая лица в месиво из сломанных костей и разорванных губ. Если кто‑то пытался лгать, Данте показывал им, что боль — это язык, на котором говорят только сильные.

Однажды он нашёл информатора в заброшенной прачечной. Тот пытался торговаться, но Данте лишь усмехнулся, обнажая зубы.. Он прижал мужчину к столу, где ещё дымились утюги, и медленно, с методичной точностью, начал «убеждать». Первый ожог на щеке — предупреждение. Второй на ладони — урок. Третий на языке — молчание. Когда жертва наконец заговорила, её слова сочились кровью и слюной, а Данте лишь кивал, вытирая лезвие о рукав.

Его оружие не было холодным — оно было ледяным. Нож, пропитанный ядом, оставлял не просто раны, а медленно расползающиеся чёрные следы, превращающие плоть в гниль. Пистолет с глушителем стрелял не пулями, а крошечными капсулами с кислотой, растворяющей внутренние органы за секунды. Он не убивал быстро — он растягивал процесс, превращая смерть в спектакль для тех, кто осмелился встать на его пути.

В его мире не было морали — только цель. И если для её достижения нужно было размозжить череп молотком или вырвать ногти по одному, Данте делал это с холодной, почти механической точностью. Он знал: страх — это не эмоция. Это инструмент. И он владел им лучше, чем кто‑либо.

Спустя время они проверили информацию, которую ранее присылала Авви про внедорожник. Машину нашли со сколом на двери, напоминающим птицу. Следили за ним три часа. Он петлял по промзоне, исчезал в лабиринте цехов, а потом... растворился.

Кит стоял на пустыре, глядя на пустые рельсы, и шептал:

— Мы теряем время.

Данте не ответил. Он смотрел на закат, багровый, как кровь, и думал: «Если она мертва, я сотру этот город в пыль. По кирпичу. По кости. По крику».

На следующий день они ворвались в склад, где, по слухам, держали заложников. Разбили двери, перерезали охрану. Внутри — пустые камеры, ржавые цепи, пятна на полу.

Авви вскрикнула, увидев надпись на стене: «Ты опоздал».

Данте провёл рукой по буквам. Его пальцы дрожали. Но не от страха — от ярости, кипящей, как лава.

— Это не её кровь... Ещё нет. «Я найду тебя. Даже если придётся сжечь этот мир дотла» — прошептал, успокаивая самого себя, но сердце уже разбивалось каждый раз после проигрыша.

— Возвращаемся, — произнёс он с ледяной чёткостью. Голос не допускал возражений, звучал как окончательный приказ, высеченный в камне.

Авви и Кит молча переглянулись — спорить было бессмысленно. Данте уже шагал вперёд, его силуэт резал сумрак, будто нож. Они двинулись следом, чувствуя, как напряжение в воздухе сгущается до плотности свинца.

Полночь давно перевалила за середину, когда в тусклом свете мониторов наконец промелькнуло то, что они искали больше недели. Авви, сидевшая перед рядами экранов, резко выпрямилась. Её пальцы замерли над клавиатурой, а потом стремительно застучали по клавишам, выводя на главный экран уже знакомое, но теперь — с новыми деталями — изображение.

— Смотрите, — её голос прозвучал тихо, но с хрипловатой дрожью возбуждения. — Старый химзавод. Тот самый. Бункер под восточной частью.

Данте и Кит мгновенно оказались рядом. Данте склонился над монитором — схема вспыхнула ярче, обнажая скрытые прежде детали. Его лицо оставалось неподвижным, словно высеченным из камня, но в глубине глаз тлела та самая тьма, что просыпалась лишь в моменты близкой расплаты.

Кит, стоявший чуть поодаль, провёл ладонью по второму монитору, сверяя данные с параллельной системой слежения. На его экране мелькали графики и столбцы цифр — он проверял резервные каналы связи объекта, выискивая слабые точки в обороне. Пальцы двигались быстро, почти нервно, будто пытались опередить собственные мысли.

— Мы уже проверяли этот завод, — произнёс Кит, не отрываясь от экрана. — Тогда ничего не нашли.

— Потому что кто‑то старательно заметал следы, — Авви увеличила фрагмент схемы, выделив подозрительные аномалии в логах систем безопасности. Линии на экране пульсировали, словно вены, наполненные ядом. — Видите? Здесь, здесь и здесь искусственные сбои. Кто‑то вручную корректировал записи, стирал фрагменты, подменял данные. Профессионально. Почти безупречно.

Данте медленно отстранился от экрана. В его памяти всплыло подвальное помещение.. Свет единственной лампы дрожал, отбрасывая судорожные тени на стены. В центре — стул. На нём — человек. Его пальцы, сломанные в нескольких местах, безвольно свисали, а лицо представляло собой кровавую маску. Он долго молчал — слишком долго. Но даже самые стойкие ломаются, когда боль становится единственным языком, на котором можно говорить.

Данте помнил каждый момент: как медленно, почти нежно, он вкручивал винт в сустав; как слушал, как хрустели кости; как наблюдал, как глаза пленника закатывались от шока, а затем снова фокусировались уже с пониманием, что конца не будет. Только боль. Бесконечная, всепоглощающая боль.

— «Чёрная река», — процедил Данте, и в его голосе прозвучали ледяные нотки, от которой даже Авви невольно вздрогнула. — Приспешники Чёрного Ворона. Я выбил это из одного из них. Три дня. Три долгих ночи. Он думал, что держит язык за зубами. Но в конце всё равно заговорил.

Он сжал кулак, вспоминая последний хрип, последний шепот: «Они просто исполнители... мелкая сошка... убирают тех, кто слишком близко...»

— Они не цель, — продолжил Данте, его голос опустился до низкого, угрожающего шёпота. — Они — инструмент. Грязная работа для тех, кто боится выйти из тени. Их поставили убрать нас. Но завтра я покажу им, кто здесь настоящая угроза. Я не просто убью их. Я заставлю их молить о смерти. Я сделаю так, чтобы их крики эхом отдавались в этих стенах ещё долго после того, как их сердца остановятся.

Авви кивнула, но её пальцы на клавиатуре дрогнули. Она знала, когда Данте говорит таким голосом, мир вокруг перестаёт быть безопасным местом.

— Вот, — она вернула взгляд к экрану, выводя новую последовательность данных. — Три недели назад на завод поступила партия спецоборудования, замаскированная под химикаты. А ещё пять неопознанных перемещений персонала в ночное время. Все записи стёрты, но я нашла обрывки в резервных копиях. И... — она сделала паузу, увеличивая фрагмент схемы, — вход через вентиляцию. Охрана — четверо. Две камеры наблюдения. А вот это самое ценное... — красным высветился временной интервал, — смена караула в 03:15. Три минуты полного отсутствия контроля.

В комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь тихим гулом серверов и прерывистым дыханием Авви. Она обернулась к Данте, и в её глазах читалась смесь тревоги и решимости:

— Это наш шанс. Но будет тяжело. Они не сдадутся без боя. И если это действительно «Чёрная река»... значит, там всё серьёзно.

Данте не ответил сразу. Его пальцы медленно, почти ласково, провели по краю монитора, словно ощупывая саму судьбу, заключённую в этих линиях и цифрах. Когда он наконец поднял взгляд, в его глазах не было ни тени сомнения — только холодная, выверенная ярость, от которой даже Авви невольно отступила на шаг.

— Это оно, — произнёс он тихо, но каждое слово звучало как приговор. — Завтра ночью.

Кит оторвался от мониторов. На его экране застыла схема коммуникационных узлов завода — все точки связи, все резервные линии. Он знал, что без контроля над связью операция превратится в самоубийство. Его взгляд метнулся к Данте — в этом человеке сейчас не было ничего человеческого. Только сталь, только воля, только цель.

— Я не собираюсь брать их живыми, — голос Данте разрезал тишину, словно лезвие, раскалённое добела. — Я сотру их в пыль. Медленно. Чтобы каждый из них понял: трогать то, что принадлежит мне, самая большая ошибка в их жизни. Я заставлю их почувствовать каждую секунду их ошибки. Я сделаю так, чтобы их последние мгновения были наполнены чистым, абсолютным ужасом.

Он отошёл от мониторов, его силуэт вырисовывался на фоне мерцающих экранов. Движения были плавными, почти грациозными, но в каждом жесте чувствовалось напряжение сжатой до предела пружины. В полумраке его глаза отражали голубое свечение мониторов — два холодных огонька, обещающих адское пламя.

— Завтра я войду в бункер. И никто не выйдет оттуда живым.

Авви молча кивнула, её пальцы машинально пробежали по клавиатуре, сохраняя все данные. Кит сглотнул — он знал, что после этих слов пути назад уже нет.

За окнами медленно рассветало, но здесь, в этой комнате, время остановилось. Осталось лишь ожидание и время на подготовку, которое медленно вытекало из реальности.

Он начал собирать снаряжение — методично, почти ритуально. Каждое движение выверено, каждый предмет взят с осознанной точностью человека, который знает: в грядущей ночи мелочей не будет.

Два пистолета легли в руки, словно давно ждали этого момента. Первый — с глушителем, бесшумный, хладнокровный приговор в тесных коридорах бункера. Второй — с расширенным магазином: для тех, кто решит встретить его открыто, в лобовой схватке. Данте проверил затворы, перевесил кобуры так, чтобы ни один элемент не мешал движению.

Нож с зазубренным лезвием он извлёк из ножен с тихим скрежетом металла. Пальцы провели по кромке — не для проверки остроты, а словно напоминая себе, для чего именно это лезвие создано. Не просто убивать. Резать. Заставлять чувствовать. Заставлять понимать, что каждое их движение, каждый вздох теперь — его воля.Мини‑взрывчатка — компактные блоки с чёткими маркировками — легла в отдельный карман. На случай, если вход заблокируют. На случай, если придётся прокладывать путь сквозь бетон и сталь.

Аптечка. Последняя.

Данте сжал её в руке так, что костяшки побелели. Пластик хрустнул — та тонкая грань между рассудком и безумием. Между «спасти» и «уничтожить». Не для себя. Для неё.

В голове, не образы, а рваные вспышки боли. Её лицо.. бледное, в подтёках крови и грязи. Губа рассечена, капля алого на белом. Пальцы, сломанные ногти, запекшаяся кровь под ними. Шрамы... он ещё не видел их, но чувствовал. Будто они уже горят на его собственной коже. Эта мысль взорвалась внутри, не гневом, не яростью, а чем‑то темным, сладким. Жестокость, обернутая в нежность. Ненависть, ставшая молитвой.

Он представил, как его пальцы, те самые, что завтра будут ломать кости, рвать плоть, выдавливать глаза.. сегодня будут скользить по её ранам. Не спеша. С почти болезненной тщательностью.

Сначала — плечи. Тонкие шрамы, будто выгравированные иглой. Он проведёт по ним кончиками пальцев, ощущая каждую неровность. Его прикосновение — как клеймо. Как обещание: «Я вижу твою боль. И я сделаю так, что её больше никто не увидит». Он наклонится, коснётся губами самого глубокого рубца. Не поцелуй — укус. Лёгкий, почти нежный. Чтобы она почувствовала, он признаёт её страдания. Принимает их. Делает своими.

Затем — рёбра. Повязка, пропитанная кровью. Он снимет её медленно, обнажая багровые полосы. Антисептик обожжет кожу — и она вскрикнет. Он прижмёт ладонь к ране, не чтобы успокоить, а чтобы почувствовать её боль. Его губы скользнут по краю повреждения — не целуя, а вкушая. Солоноватый привкус крови на языке. Его шёпот: «Ты моя. И я заберу всё, что тебе причинили. Даже если придётся вырвать это из их тел».

Её лицо. Ссадины на скулах — он проведёт по ним большим пальцем, надавливая чуть сильнее, чем нужно. Чтобы она вздрогнула. Чтобы почувствовала его власть над её болью. Его язык коснётся трещины на губе — медленно, почти лениво. Он слижет кровь, смешивая её со слюной, и это будет не просто прикосновение. Это будет ритуал. Его клятва: «Я очищу тебя. От их следов. От их запаха. От их памяти».

Когда последняя повязка будет наложена, он схватит её за подбородок. Резко. Так, чтобы она посмотрела ему в глаза. В его взгляде — ни жалости, ни нежности. Только холодная, сверкающая одержимость. «Теперь ты моя. И если кто‑то посмеет прикоснуться к тебе снова... я не просто убью его. Я сделаю так, чтобы его смерть стала произведением искусства. Чтобы каждый его крик был песней для твоих ушей».

Его руки скользнут по её телу — не лаская, нет, а проверяя. Каждый шрам, каждую ссадину. Он будет запоминать их, как карту сокровищ. Потому что её боль теперь его священная война. Её раны — его повод для мести. Её стоны — его музыка.

Мысль вспыхивает, как очаг, он представляет, как эти же пальцы, что сейчас касаются её кожи, завтра будут сжиматься на чьём‑то горле. Он будет чувствовать, как хрящи хрустят под его ладонями. Как кровь брызнет на его лицо, горячая, липкая. Он воображает их крики — не мольбы, а арию. Каждое предсмертное хрипение — нота в симфонии её освобождения.

Аптечка падает в карман с тихим щелчком. Как замок. Как печать на договоре с самим адом. Это не просто набор медикаментов. Это оружие. Его шанс исправить то, что ещё можно спасти. Его возможность превратить её боль в их смерть.

Он проводит ладонью по карману, ощущая контуры упаковки. Всё готово. Осталось только дойти. Дойти и успеть. Потому что если он не успеет... если..

Он не позволяет себе додумать. Сейчас есть только цель. Только она. И он сделает всё, чтобы она снова оказалась в его руках, живая, целая, его. Чтобы её кожа снова стала гладкой под его пальцами. Чтобы её дыхание смешивалось с его дыханием. Чтобы её стоны — не от боли, а от удовольствия — звучали в темноте их убежища.

Потому что она — его. А всё, что принадлежит ему, он защищает с одержимостью маньяка. С жестокостью бога. С нежностью дьявола, который знает, только он может дать ей то, чего она жаждет.

Только он может сделать её своей.. может ли?