Глава 6. Влюбленность

Влюблённость — это эмоциональное состояние, характеризующееся сильным влечением к другому человеку и стремлением установить с ним глубокую эмоциональную связь.

Эвелин сидела в квартире Данте, прижавшись к стене в густой тени, которую отбрасывали опущенные жалюзи. Вечерний свет, пробивавшийся сквозь щели, ложился на пол рваными полосами — словно кровавые следы, ведущие в никуда.

Она медленно обвела взглядом комнату. Пространство дышало холодом и порядком — безжалостным, хирургически точным порядком. Никаких лишних деталей, никаких признаков жизни. Только тёмные тона, строгие линии, будто вычерченные лезвием. Здесь не было уюта — лишь оболочка человека, привыкшего к насилию, как к дыханию.

На низком столике несколько книг. Потрёпанный Кафка, словно переживший пожар. Бодлер, страницы которого потемнели от времени и прикосновений. Учебник по баллистике - сухое руководство по убийству. Рядом стопка фотографий. На них Данте был другим: молодой, с открытым взглядом, с улыбкой, которую Эвелин никогда не видела. На одной — он в обнимку с парнем, похожим на него как брат, на другой — смеётся, держа трофей, похожий на охотничий нож. Кто эти люди? Где они теперь? Что с ними стало?

В углу, прикрытая небрежно брошенным пиджаком, стояла коробка с бумагами. Эвелин замерла, прислушиваясь к биению сердца. Тишина в квартире была живой — она дышала, шепталась, подталкивала к действию. Пальцы дрожали, когда она приподняла край пиджака. Внутри — вырезки из газет с заголовками о нераскрытых убийствах, карты с пометками, фотографии незнакомых мужчин. На одной из них — человек в дорогом костюме, лицо перечеркнуто красным крестом. Костюк?

Она почувствовала, как страх сжимает сердце, но не отступил — наоборот, разгорался внутри, превращаясь в странное, почти болезненное любопытство. Кто он, этот Данте? Что он скрывает? И почему она до сих пор здесь?

Дверь тихо скрипнула. Эвелин вздрогнула, быстро вернула пиджак на место и обернулась. В проёме стоял Кит — не мальчишка-подросток, а мужчина с жёсткими чертами лица и взглядом, выдубленным годами в пекле их общего дела. Его коротко стриженные волосы, шрам у виска и походка, в которой читалась готовность к удару, говорили о десятках пройденных вместе дорог.

— Ты в порядке? — спросил он. Голос звучал ровно, без лишних эмоций — так говорят люди, привыкшие скрывать чувства за бронёй выдержки.

Эвелин кивнула, но не смогла выдавить улыбку. Кит был не просто связующим звеном с реальностью — он был частью той же системы, что и Данте. Они прошли бок о бок годы, делили укрытия, риски, молчание. Именно он привёз её сюда, в эту квартиру, после того как ситуация стала слишком горячей. А Авви... Авви осталась в мастерской — на всякий случай, чтобы следить за периметром, держать руку на пульсе, быть глазами и ушами там, где они не могли присутствовать лично.

— Я просто... рассматривала вещи, — пробормотала Эвелин, пытаясь скрыть волнение. — Ты поел?

Кит пожал плечами, его взгляд скользнул по коробке с бумагами, затем снова на неё. Он знал. Чувствовал, что что‑то не так, но не задавал вопросов — не его стиль.

— Данте сказал, что вернётся через час, — произнёс он тихо. — Но его нет уже пять.

Эвелин сглотнула. Пять часов. Пять долгих часов, наполненных тиканьем старых часов на стене, скрипом половиц и её собственными мыслями, которые кружились, как стервятники над падалью.

— Он пошёл к старым знакомым, — сказала она, скорее себе, чем ему. — Хочет найти информацию про вербовку. Про Костюка.

Кит хмыкнул. В его глазах мелькнуло что‑то взрослое, закалённое в огне бессонных ночей и грязных сделок.

— Старые знакомые? — переспросил он. — Это те, кто его предавал? Или те, кого он сам предал?

Эвелин не ответила. Она знала: Кит прав. Данте был окружён призраками прошлого. И каждый из них мог стать последней каплей. Она снова посмотрела на коробку с бумагами. На фотографии с крестом. На карты с пометками. В голове роились вопросы.

— Пойду сделаю чай, — сказала она наконец, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Тебе сделать?

Кит кивнул, но взгляд его остался настороженным. Он тоже ждал. Ждал, когда тени этого дома раскроют свои секреты. Ждал, когда тьма покажет своё истинное лицо. А где‑то вдали, в мастерской, Авви держала на прицеле каждую тень, каждую подозрительную фигуру, зная: тишина — это не мир, а лишь пауза перед бурей.

Эвелин налила кипяток в две кружки — движение почти механическое, будто она проделывала это тысячу раз. Пар поднялся призрачными завихрениями, на мгновение скрыв её лицо. Она протянула одну кружку Киту, не глядя на него, затем поставила свою на край стола. Чай не согревал. Ничего уже не согревало.

Тишина в квартире давила, словно могильная плита. Часы на стене тикали с монотонной жестокостью, отсчитывая мгновения, которые Данте мог уже не прожить. Эвелин сжала пальцами край столешницы — тёмное дерево, холодное и тяжёлое, как сам его владелец. Оно не лгало. Оно просто было — такое же безжалостное, как человек, который здесь жил.

Она начала медленно обходить комнату, касаясь предметов кончиками пальцев. Каждый предмет — след, каждая мелочь — улика. На столе лежали разрозненные бумаги, но она не торопилась. Любопытство уже давно переросло в одержимость, пульсировало под кожей, как яд, медленно растекающийся по венам.

Склонившись к низким ящикам, она аккуратно их открыла. Внутри — старые корешки книг, потрёпанные, будто пережившие пожар. Но это не имело значения. Её взгляд зацепился за угол файла, торчащий из‑под бумаг, словно пытающийся вырваться на свободу.

Эвелин потянула за край.

Сердце ударило в рёбра.

Файл открылся сам, будто ждал этого момента. Страницы зашелестели, обнажая тайны, которые Данте так тщательно прятал. Она замерла, поглощённая словами, что впивались в сознание, как острые осколки стекла.

Имена.

Места.

Даты.

Суммы.

Каждый абзац — холодный расчёт. Каждое формальное выражение — схема уничтожения. Он не просто убивал. Он строил смерть. Медленно, методично, с изощрённой точностью хирурга, разбирающего тело на части.

Её пальцы дрожали, перелистывая страницы. На одной — фотография мужчины с перебитым носом, рядом пометка: «Устранить после получения данных». Ниже — приписка от руки, кроваво‑красная: «Сломать пальцы перед разговором. Пусть почувствует вкус предательства».

На другой странице — карта города с отметками, похожими на кровавые пятна. Возле каждой — краткие заметки:

«Склад. Заминировать. Убрать свидетелей».

«Кафе. Подмешать в кофе. Доза — смертельная. Оставить тело в переулке».

«Квартира 17. Залить кислотой замки. Дверь не открывать. Ждать».

Третья страница — банковский счёт, сумма, от которой кровь стыла в жилах. Четвёртая — список «должников» с графой «способ урегулирования»:

«Томас В. — утопить в реке. Предварительно выбить зубы. Пусть захлебнётся кровью».

«Изабелла К. — подстроить ДТП. Машина должна загореться. Никаких следов».

«Оливер З. — зарезать в подъезде. Оставить нож в теле. Написать на стене: „Плата за молчание"».

Эвелин чувствовала, как тошнота подступает к горлу. Она недоумевала: как чьи‑то судьбы могли зависеть от этих безличных строк? Как можно было превратить жизнь в бухгалтерскую ведомость, где каждая цифра — чья‑то боль, чей‑то последний вздох?

Но потом поняла.

За его холодной наружностью скрывалось нечто гораздо более опасное.

Не просто убийца.

Архитектор хаоса.

Он не просто устранял жертв. Он выращивал их. Давал им надежду, подпускал ближе, а затем — ломал. Медленно. С наслаждением. Как коллекционер, собирающий редкие экземпляры в свою мрачную коллекцию.

Она представила, как он сидит за этим столом, перо в руке, глаза холодные, как лёд, и выписывает приговоры. Не спеша. Вдумчиво. Будто составляет меню на ужин. А потом — исполняет. Лично. Наблюдает. Запоминает, манипулируя событиями вокруг себя.

Эвелин отшатнулась, но пальцы продолжали сжимать бумаги. Она хотела бросить их, разорвать, сжечь. Но не могла. Потому что теперь знала: она тоже в этом списке. Где‑то между строчками, между цифрами, между датами. Возможно, уже отмечена красным. Возможно, ждёт своего часа.

Чай остыл.

Кит не произнёс ни слова. Он просто смотрел — взглядом, который видел слишком много, понимал все без слов.

А за окном ночь сгущалась, превращаясь в живую тьму, которая уже протягивала свои щупальца к ним обоим. И где‑то там, в лабиринте улиц, Данте шёл по краю пропасти — не спасая, а принося смерть.

В тот момент Эвелин почувствовала, как внутри неё сплетаются в чудовищный узел страх и... нечто куда более опасное. Восхищение.

Она стояла перед раскрытой папкой, пальцы липкие от пота, а в голове — какофония голосов, каждый из которых шептал: «Посмотри. Всмотрись. Это и есть истинная сущность человека».

Для неё этот невероятно талантливый манипулятор открыл дверь в бездну, где эгоизм и амбиции сливались в единый поток чёрной лавы. Он не просто играл с судьбами — он лепил из них скульптуры, а потом разбивал молотом, любуясь осколками.

Эвелин стояла на грани между любопытством и тревожной настороженностью. Её разум кричал: «Уйди. Закрой папку. Забудь». Но тело не слушалось. Пальцы продолжали перелистывать страницы, впитывая каждую деталь, каждую пометку, каждый кровавый штрих.

И не заметила, как дверь в комнату медленно приоткрылась.

Не услышала шагов — только шелест ткани, словно тень скользила по полу, впитывая свет, оставляя после себя лишь мрак.

В тот решающий момент, когда жажда разгадать тайну Данте взяла верх над здравым смыслом, Эвелин не увидела, как в проёме возникли силуэты. Не шаги Данте — резкие, грубые движения чужих людей, вторгшихся в её мир, в её хрупкое убежище.

Она успела лишь ошеломлённо обернуться.

Руки — тяжёлые, словно отлитые из свинца, — схватили её за плечи и рванули назад. Страх пронзил неистовым холодом, пробрался под кожу, вгрызаясь в кости. Но инстинкты сработали моментально. Она извивалась, билась, как пойманная птица, пальцы впивались в чужие запястья, пытаясь разорвать хватку.

Бесполезно.

Их сила превосходила её. Они были громоздкие, от них несло потом, железом и чем‑то ещё — гнилостным, как запах разлагающейся плоти. Их движения — отточенные, без намёка на сомнение. Люди, привыкшие ломать. Люди, для которых убийство — рутина.

Один из них резко ударил её ребром ладони по затылку. В глазах вспыхнули огненные круги, а в ушах зазвенело так, что на мгновение она потеряла ориентацию в пространстве. Голова мотнулась вперёд, подбородок врезался в грудь, а в рот хлынула тёплая солоноватая волна — она прикусила язык. Кровь наполнила рот, стекая по подбородку.

— Не дёргайся, — прошипел второй, с лицом, изрезанным шрамами. Его дыхание, пропитанное запахом табака и гнилых зубов, обожгло ей щеку. — Чем меньше будешь сопротивляться, тем медленнее умрёшь.

Он схватил её за волосы, рванул вверх, заставляя встать на цыпочки. Эвелин вскрикнула — боль пронзила череп, будто раскалённый гвоздь вошёл в мозг.

— Кричи, — усмехнулся первый, наклоняясь ближе. Его глаза, пустые и холодные, как у рыбы, смотрели на неё без тени сочувствия. — Кричи так громко, как сможешь. Никто не услышит.

Второй нападавший достал из кармана тонкий кожаный ремешок. Его пальцы ловко скрутили узел, а затем резко затянули вокруг её запястья. Кожа треснула, кровь проступила сквозь порванные волокна. Он дёрнул сильнее и из горла Эвелин вырвался сдавленный стон. Её швырнули на пол. Колено одного из нападавших вдавило её грудь в холодный паркет так, что рёбра затрещали. Она попыталась вдохнуть, но воздух не шёл в лёгкие. Перед глазами поплыли чёрные пятна.

Где‑то вдали Кит завершал последнюю проверку — он отправился на разведку по периметру квартала, чтобы убедиться, что за квартирой не ведётся наблюдение. Данте настоял: «Нужно знать, где может ждать ловушка». Кит молча кивнул, взял пистолет, проверил обойму и вышел, не проронив ни слова. «Пусть он не вернётся. Пусть найдёт причину задержаться. Пожалуйста», — мысленно молила она, хотя знала: когда Кит поставит точку в своём обходе и направится к дому, он не заметит ни тени сомнения. Он войдёт, увидит, что происходит, и бросится в бой.

В панике и хаосе, наполненном хриплыми выкрикиваниями похитителей и звоном разбитого стекла, Эвелин судорожно огляделась. Взгляд зацепился за стеклянный куб на столе — грани сверкнули, словно острые зубы хищника. Стиснув зубы до скрежета, она рванулась вперёд, схватила его и, не раздумывая, с яростным рыком обрушила на лицо ближайшего нападавшего.

Удар вышел жёстким, сокрушительным. Стекло с хрустом врезалось в кожу, разорвало щёку до кости, вспороло бровь. Горячая кровь хлынула потоком, заливая глаз, стекая на шею. Вопль боли, пронзительный и животный, ударил по ушам — и на миг стал для Эвелин музыкой, глотком воздуха в удушающей тьме.

— Сука! — взревел раненый, хватаясь за лицо. Пальцы скользнули по осколкам, вонзились глубже, раздирая раны ещё сильнее. — Я тебя... я тебя на лоскуты...

Но его угрозы потонули в новом взрыве насилия. Двое других набросились на Эвелин с неистовой жестокостью, словно голодные псы на добычу. Грубые руки вцепились в запястья, выкрутили до хруста суставов. Боль вспыхнула огненной волной, пронзила до самых плеч, заставила вскрикнуть — но она не сдалась.

— Отпустите! — вырвалось у неё сквозь стиснутые зубы. Голос дрожал, но в нём ещё жила ярость. — Я вам...

Ответ пришёл в виде тяжёлого удара кулаком в живот. Воздух вышибло из лёгких, тело скрутило спазмом. Она согнулась, но устояла на ногах — и тут же получила второй удар, в висок. Мир взорвался искрами, голова мотнулась в сторону, а в ушах зазвенела глухая пустота.

— Хватит... — прошептала она, и в этом слове смешались ненависть, отчаяние и что‑то ещё — слабое, дрожащее, но живое. — Пожалуйста...

Это было не мольбой о пощаде — это был крик из последних сил, попытка удержать разум на краю безумия. Она не просила милости. Она просила времени. Времени, чтобы собраться. Чтобы ударить снова.

Давление со стороны похитителей нарастало, словно буря, готовая обрушить на прибрежный город стены воды и разрушения. Они налетели на неё с неистовой, звериной жестокостью — не как люди, а как механизмы, запрограммированные на уничтожение. Эвелин ощутила, как грубые, липкие от пота руки вцепились в её запястья, сжали с такой силой, что кости затрещали, будто пережатые тисками. Боль пронзила до самых плеч, разлилась по венам огненной рекой, и на мгновение она почувствовала себя не человеком, а куском мяса, который рвут на части.

— Сдавайся, — прошипел один из них, и его голос был как скрежет ржавого лезвия по камню. — Всё кончено.

Но она не ответила. Только стиснула зубы так, что в висках запульсировало.

Грубое движение — и её швырнули вперёд. Она упала на холодный бетон с глухим стуком, затылок врезался в твёрдую поверхность, в глазах вспыхнули ослепительные искры. Мозг на миг отключился, а когда сознание вернулось, она ощутила, как ледяной пол впивается в кожу, высасывая тепло, оставляя на теле следы унижения, будто клейма.

«Встань. Встань, чёрт возьми!» — билось в голове, но тело не слушалось. Руки дрожали, пальцы скользили по грязному бетону, пытаясь найти опору.

Они снова навалились на неё — тяжёлые, как могильные плиты. Грубые ладони впились в плечи, прижали к полу так, что рёбра затрещали. Воздух вырвался из лёгких с хрипом, а в горле встал ком, мешающий дышать. Эвелин попыталась закричать, но из груди вырвался лишь сдавленный стон.

В этот момент она подумала о Данте.

Не о любви — ещё нет. Не о нежности, не о тёплых чувствах. Всё это казалось сейчас чем‑то далёким, почти нереальным в этом аду боли и отчаяния.

Только о холодной ярости, которая всегда жила в его глазах. О той безмолвной решимости, с которой он шёл по трупам, не оглядываясь. О том, как он говорил: «Если ты не уничтожишь их первым, они уничтожат тебя».

Но в памяти всплыло его лицо — не холодное, не безжалостное, как обычно, а то, редкое, когда он смотрел на неё иначе. Всего на миг, в полумраке кабинета, когда она случайно поймала его взгляд. В нём не было привычной стальной отстранённости, лишь что‑то неуловимое, почти человеческое.

«Почему я вспоминаю это именно сейчас?» — мелькнуло в голове, но тут же растворилось в новой вспышке боли.

«Он бы не сдался. Он бы рвал глотки, пока не остался бы один».

Она пыталась ухватиться за образ Данте — не за его жестокость, не за ледяную решимость, а за тот мимолетный проблеск чего‑то иного. За то, как он однажды задержал руку у её плеча, прежде чем уйти. За то, как его голос на секунду дрогнул, когда она сказала, что готова идти до конца.

Эти воспоминания были как крошечные островки тепла в океане ледяной боли. Они не заглушали страдания, но давали ей точку опоры — не только в его силе, но и в чём‑то большем, неуловимом.

Её сердце колотилось, как кулак, разбивающийся о стену. Каждое движение стало актом не просто сопротивления — а свирепой, животной преданности самой себе. Она не собиралась становиться жертвой. Не собиралась быть тем, кого сотрут в пыль. Боль не утихала. Она по‑прежнему разрывала тело, заставляла мышцы дрожать, а разум — метаться в поисках спасения. Но теперь к этому хаосу примешивалось что‑то новое — робкое, почти запретное чувство.

Эвелин рванулась вверх, выкручиваясь, как змея, кусаясь, царапаясь, не думая о боли. Один из нападавших получил локтем в челюсть — хрустнул сустав, он отшатнулся, выругавшись сквозь зубы. Другой схватил её за волосы, рванул назад так резко, что кожа на затылке затрещала, а из глаз хлынули слёзы. Боль была ослепительной, но она не закричала. Только зашипела сквозь стиснутые зубы:

— Я вас всех... убью.

Её рука нащупала осколок стекла — холодный, острый, как клык. Пальцы сомкнулись вокруг него, кровь потекла по запястью, но она даже не почувствовала этого. Только крепче сжала.

Похитители снова бросились на неё, но теперь она была готова.

Каждый удар, каждый крик, каждое движение — это был не просто бой. Это было заявление.

«Я не ваша добыча. Я не ваша жертва. Я — это я. И я не сдамся».

Когда один из них наклонился слишком близко, она вонзила осколок в его шею. Кровь хлынула горячей волной, заливая пальцы, но Эвелин не отпустила. Только надавила сильнее, чувствуя, как под её рукой пульсирует жизнь — а потом замирает.

Он рухнул на пол, а она осталась стоять, покрытая кровью, потом и грязью, но с огнём в глазах.

«Данте... ты бы гордился?» — мелькнула мысль.

В один миг всё погрузилось во тьму. Эвелин лишь почувствовала тупой, сокрушительный удар по голове — будто молот обрушился на череп. Сознание померкло, а в последний миг перед глазами вспыхнула абсурдно мирная картина: тёплая постель, мягкий плед, тишина... Не этот ад.

Очнулась она в полутёмной, душной комнате. Воздух стоял тяжёлый, пропитанный запахом плесени, сырости и едкого машинного масла. Сознание возвращалось медленно, кусочками: сначала — пульсирующая боль в затылке, потом — ощущение жёсткой поверхности под спиной, затем — леденящее понимание: руки и ноги плотно стянуты.

Паника накрыла волной. В памяти вспыхнули обрывки: крики, тяжёлые шаги, удар, потемневший мир...

Она была похищена.

Помещение напоминало склад — захламлённый, забытый. Старые ящики, полки с пыльным хламом, опрокинутая лампа, чей тусклый свет создавал угрожающие тени в углах. Эвелин попыталась пошевелиться — верёвки врезались в кожу, оставляя жгучие следы. Сердце колотилось так, что, казалось, готово было пробить рёбра.

«Где они? Что им нужно?»

Тишина разорвалась скрипом двери.

В проёме возник один из похитителей — высокий, с грубым лицом и садистской улыбкой. Он шагнул внутрь, неторопливо, словно осматривая добычу. Его взгляд скользнул по Эвелин, задержался на её связанных руках, на бледном лице, на глазах, полных ненависти.

— Вижу, наша маленькая преследовательница наконец пришла в себя, — протянул он, обходя её по кругу, как охотник, разглядывающий загнанного зверя.

Эвелин ответила холодным, презрительным взглядом. Внутри бушевал ураган: страх, ярость, отчаяние. Но она не дрогнула.

— Ты знаешь, почему ты здесь, — продолжил он, и в его голосе звучало садистское удовлетворение. — Мы терпели. Долго терпели. Но теперь нам нужно знать, что ты нашла на Костюка?

Её губы дрогнули, но она промолчала. Только сжала кулаки, несмотря на то, что верёвки уже разодрали кожу до крови.

— Молчишь? — Он наклонился ближе, и она почувствовала запах пота, табака и чего‑то гнилостного. — Это ненадолго.

Тем временем...

Тем временем Кит возвращался к квартире, где оставил Эвелин. Он провёл разведку по периметру, проверил все подозрительные места, не заметил слежки — и теперь шёл обратно, уверенный, что всё чисто.

Но уже на подходе к дому он почувствовал неладное.

Дверь была приоткрыта.

Он замер, рука инстинктивно потянулась к пистолету. Тишина. Слишком тихая.

Шагнул внутрь — и мир рухнул.

Квартира была вверх дном. Перевёрнутые стулья, разбитая посуда, разбросанные бумаги. На полу — тёмное пятно, похожее на кровь. В воздухе висел запах железа и страха.

— Эвелин?! — крикнул он, но ответом была только мёртвая тишина.

Кит рванулся в комнату, где она должна была ждать. Стол опрокинут, на полу — осколки стекла, капли крови. На стене — след от удара, будто кто‑то был прижат к ней с такой силой, что оставил вмятину.

Его сердце сжалось. Руки задрожали. Он опустился на колени, схватил обрывок ткани — её шарф, испачканный кровью.

— Нет... — прошептал он, голос сорвался. — Нет, нет, нет...

Он закрыл глаза, пытаясь собраться. Но в голове билась только одна мысль: они её забрали.

Медленно поднялся, огляделся. На столе — открытая папка, страницы разбросаны. Он схватил одну, пробежал глазами...

И похолодел.

Это были документы. Доказательства. Всё, что Эвелин успела найти.

А значит, она знала слишком много.

Кит сжал кулаки. Кровь стучала в ушах.

ИНФОРМАТОР

Её мысли метались, цепляясь за обрывки воспоминаний — документы в квартире Данте. Каждая страница, каждая пометка, каждое имя. Если они узнают, что она копалась в этом, если поймут, что именно она нашла... Они не остановятся ни перед чем. Ни перед болью, ни перед смертью.

«Всё должно остаться в моей голове», — твердила она себе, стискивая зубы так, что в висках пульсировало. — «Это моё оружие. Мой единственный шанс».

— Ты ничего и ни от кого не добьёшься, — выдавила она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. Но он дрожал. Срывался. Страх пропитывал каждое слово, превращая его в шёпот.

«Я не скажу ни слова, чёртов ублюдок», — мысленно выкрикнула она. Но вслух лишь повторила:

— Не... скажу...

Похититель рассмеялся. Звук был низким, утробным, как скрежет металла по кости. Он наклонился ближе, и она почувствовала запах его дыхания — гнилостный, с привкусом алкоголя и чего‑то ещё, от чего желудок скрутило.

— Ты не понимаешь, как сильно ошибаешься, — прошептал он, проводя кончиком пальца по её щеке. Прикосновение было липким, мерзким, будто паучьи лапки. — Убедиться в этом — моя работа. Мы слишком долго охотились на тебя. И теперь пришло время узнать, что ты нарыла, маленькая сучка.

Он щёлкнул пальцами.

В комнату вошли ещё двое. В руках — инструменты. Не оружие. Хуже. Щипцы. Лезвия. Что‑то, похожее на паяльник. Эвелин почувствовала, как холод пробирает до костей, как мурашки бегут по коже, оставляя за собой ледяные следы.

Первый похититель шагнул к ней, ухмыляясь. Без предупреждения — резкий толчок. Голова врезалась в стену с глухим стуком. В глазах потемнело. Боль взорвалась в затылке, растекаясь по черепу, как расплавленный свинец.

Но она не закричала. Только сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.

«Не сломаться. Не сломаться. Не сломаться».

Второй подошёл ближе. В руке — нож. Маленький, острый, с блестящим, почти игривым лезвием. Он крутил его между пальцев, будто демонстрируя мастерство. Потом — резкое движение. Лезвие скользнуло по бедру. Неглубоко. Но достаточно, чтобы кожа треснула, а кровь потекла тонкой струйкой.

Эвелин вскрикнула. Звук вырвался сам, против воли.

— Нравится? — усмехнулся он, наклоняясь. — Это только начало.

В это же время в квартире

Кит стоял в разгромленной квартире, сжимая в руке её шарф — пропитанный кровью, рваный, как символ того, что всё пошло не так.

«Где она? Куда её увезли? Кто это сделал?»

Мысли метались, как загнанные звери. Он оглядел комнату — перевернутый стол, осколки стекла, следы крови на полу. Каждый предмет кричал о насилии. О панике. О борьбе.

Он бросился к телефону. Дрожащими пальцами набрал номер Данте.

Гудки.

Ещё.

И ещё.

Никто не отвечал.

— Чёрт! — выругался он, швыряя трубку. — Чёрт, чёрт, чёрт!

Снова схватил телефон. Набрал другой номер — Авви.

— Кит? — её голос прозвучал настороженно. — Что случилось?

— Они забрали её, — выдохнул он, пытаясь сохранить хладнокровие. — Эвелин. Похитили. Квартира разгромлена. Кровь. Много крови.

На той стороне — тишина.

Авви застыла перед монитором, пальцы впились в край стола так, что побелели костяшки. Экран мерцал, выхватывая из темноты обрывки видео с уличных камер — размытые силуэты, тени, ничего определённого.

«Только не снова. Только не ещё одна потеря».

Она сглотнула, пытаясь унять дрожь в руках. Воспоминания нахлынули волной: тот день, запах гари, крики, кровь на асфальте. И лицо матери — последнее, что она увидела перед тем, как всё рухнуло.

— Сосредоточься, — прошептала она себе, сжимая кулаки. — Сейчас не время.

Пальцы забегали по клавиатуре, загружая дополнительные протоколы поиска. Камеры, GPS‑трекеры, утечки данных — всё, что могло дать хоть малейшую зацепку.

— Кит, где ты?

— В квартире. Нужно найти её. Сейчас.

— Я попробую отследить. Дай мне пять минут.

Кит сжал телефон в руке, будто это был последний якорь в этом хаосе. Он огляделся, пытаясь найти хоть что‑то — зацепку, след, подсказку.

Взгляд упал на разбросанные бумаги. Документы. Он поднял одну — строки, цифры, имена. Всё это было важно. Всё это могло быть ключом.

— Авви? — прошептал он в трубку.

— Да, я здесь, — её голос звучал напряжённо. — Я проверяю камеры. Пытаюсь отследить перемещения. Но... Кит, это не просто похищение. Это операция. Профессионалы. Они знают, как заметать следы. Ну же... — прошептала она, когда на экране появился фрагмент: чёрный внедорожник, мелькнувший на перекрёстке. — Есть.

Но радость была мимолетной. Через секунду изображение пропало. Система выдала ошибку.

— Чёрт! — она ударила ладонью по столу. — Почему всегда так?

В ушах стоял гул — не от компьютеров, а изнутри. Гул страха, который она годами училась заглушать. Но сейчас он прорывался сквозь броню самоконтроля.

«Эвелин. Где ты? Что с тобой?»

Авви закрыла глаза, пытаясь восстановить дыхание. Перед мысленным взором — лицо Эвелин: упрямое, с этим её взглядом, в котором всегда читалось: «Я справлюсь».

«Ты должна справиться. Ты обязана». Экран моргнул, выдавая новую информацию. Она впилась глазами в строки, пытаясь расшифровать, сопоставить, найти связь.

— Кит... Я потеряла след. Они стёрли записи с камер. Всё. Никаких зацепок.

Он закрыл глаза, чувствуя, как внутри разрастается ледяная пустота.

— Значит, мы ничего не можем сделать? — голос звучал глухо, будто издалека.

— Пока — да. Но я продолжаю копать. Проверяю резервные серверы, ищу лазейки. Это займёт время.

Время. Оно утекало, как песок сквозь пальцы. А Эвелин где‑то там — одна, в руках тех, кто не знает жалости.

Кит опустился на пол, прислонившись к стене.

Комната давила. Стены словно сжимались, отрезая его от мира. Он чувствовал себя беспомощным — впервые за долгое время.

Авви продолжала что‑то говорить в трубке, но он едва слышал. Всё смешалось: шум крови в ушах, отдалённый гул города за окном, призрачные отголоски её голоса.

— Кит? — донёсся сквозь туман её голос. — Ты слышишь меня?

— Слышу, — выдохнул он. — Но что мы можем? Они всё зачистили. Никаких следов. Никаких улик.

— Есть только один человек, который может знать больше, — тихо произнесла Авви. — Данте.

И в этот момент Кит понял, это правда. Единственный шанс — дождаться его. Надеяться, что он появится. Что у него есть ответы.

Но сколько времени это займёт? Час? День? Неделю?

Он посмотрел на окровавленный лоскут ткани в своей руке.

Эвелин, в это же время...

— Скажи нам, что ты узнала о Костюке, и, возможно, это будет менее болезненно, — прошипел он, поднося к её запястью короткий металлический предмет.

Эвелин даже не успела вздрогнуть — резкий удар обухом ножа по кисти заставил её вскрикнуть. Кость хрустнула, пальцы онемели, а в глазах потемнело от вспышки боли.

Похитители не ждали ответа. Первый схватил её за волосы, рванул голову назад так, что захрустели позвонки. Второй без лишних слов провёл лезвием по предплечью. Неглубоко — просто чтобы кожа разошлась, а кровь выступила алыми бусинами, затем струйкой потекла вниз, собираясь в лужицу на грязном полу.

— Ну как, вспоминается что‑нибудь? — рассмеялся первый, наблюдая, как она дёргается в его хватке.

Они действовали методично, словно выполняли рутинную работу. Один держал, другой резал — не хаотично, а с холодной расчётливостью, будто выводили тайные знаки. Каждый порез — как удар молота по наковальне её воли. Каждый вопрос — гвоздь, вбиваемый в сознание.

Эвелин чувствовала, как тело превращается в один сплошной сгусток боли. Кровь стекала по ногам, оставляя липкие следы на полу. Запах железа заполнил ноздри, пробрался в горло, вызывая тошноту. В ушах стоял звон, перемежаемый глухими ударами сердца.

Первый похититель отпустил её волосы только для того, чтобы с размаху ударить кулаком в живот. Воздух вышибло из лёгких, она согнулась, но они тут же дернули её обратно, удерживая в вертикальном положении.

— Не смей отключаться, — процедил один из них, хватая её за подбородок и заставляя смотреть прямо в глаза. — Мы ещё не закончили.

Второй достал щипцы. Холодный металл коснулся кожи на предплечье, затем резко сомкнулся, вырывая кусок плоти. Эвелин закричала — на этот раз не сдержавшись. Звук её голоса эхом отразился от стен, но никто не пришёл на помощь.

— Вот так, — удовлетворённо кивнул первый. — Теперь ты нас слышишь?

Они продолжали. Один за другим — удары, порезы, сдавливания. Её одежда превратилась в окровавленные лохмотья. Кожа покрылась сетью порезов, синяками, кровоподтёками. Каждое движение давалось с нечеловеческим усилием — мышцы дрожали, суставы ныли, кости будто ломались изнутри.

В какой‑то момент она перестала чувствовать боль как нечто отдельное. Всё слилось в один бесконечный поток мучений — тело больше не принадлежало ей, оно стало лишь объектом их жестокости.

«Пожалуйста... хватит...» — мысленно взмолилась она, но вслух не произнесла ни слова.

Её похитители продолжали. Один из них схватил её за плечи, с силой прижал к стене. Другой поднёс лезвие к её горлу.

— Последний шанс, — прошептал он, проводя остриём по коже так, что выступила тонкая струйка крови. — Или мы начнём вырезать ответы прямо из твоего мяса.

Эвелин закрыла глаза. Сил сопротивляться больше не было. Всё, что она могла, — ждать, когда это закончится. Когда боль наконец поглотит её целиком и освободит от этого ада.

Но они не давали ей уйти. Каждый раз, когда сознание начинало меркнуть, они возвращали её обратно — ударом, щипом, резкой болью. Они не хотели её смерти. Пока не хотели.

Она чувствовала, как её воля растворяется в этом потоке страданий. Как последние крупицы сопротивления тают, словно лёд в кипящей воде.

И где‑то на краю сознания, сквозь пелену боли, она поняла: если это продлится ещё немного — она сломается. Обязательно сломается.