Глава 4.2

ИНФОРМАТОР

Меня переполняет буря эмоций, такая яростная, что внутри всё дрожит. Я не понимаю, что происходит в душе, почему его слова так ранят и одновременно... зажигают во мне странный, неуместный огонь. Почему он говорит со мной так, с этой ледяной насмешкой, будто ему всё равно? Почему пытается развеять мои сомнения, будто сам не верит в то, что говорит? Данте... Упрямый. Противный. От него всегда пахнет табачным дымом и дождём — как будто он сам состоит из противоречий. Я ненавижу его. Была бы счастлива, если бы он отстал, уехал куда‑нибудь подальше от всего этого хаоса, который мы сами создали.

Сколько лет я уже разгребаю чужое дерьмо? Вытаскиваю на свет то, что люди так старательно прячут. Продаю секреты, выцарапываю правду из‑под груды лжи. Это моя работа. Моя жизнь. И сейчас я не могу просто взять и бросить всё. Между нами... между мной и Данте... возникла невидимая нить. Тонкая, но прочная, как стальной трос. Она связывает нас в этом пылающем конфликте, в этой игре на выживание. Мы — две стороны одной монеты: он пытается сломать мою решимость, а я... я пытаюсь показать ему, что есть иные пути. Что мир не чёрно‑белый, как он привык видеть. Эта борьба не заканчивается. Наоборот, с каждым днём становится острее, словно лезвие, которое точат перед казнью. Буря внутри меня не стихает, а только разрастается, набирает силу. Её уже можно было бы разрезать мизерным ножом — настолько плотным стало это напряжение.

Я ловлю его взгляд — холодный, колючий, и чувствую, как по спине пробегает дрожь. Что‑то меняется. Что‑то неуловимое, но важное. И я боюсь не того, что он сломает меня. Я боюсь того, что сама начну сомневаться. В себе. В своих идеалах. В том, что делаю.

В разгар их яростной перепалки дверь тихо скрипнула — вошли Кит и Авви. Усталые, с тёмными кругами под глазами, с пятнами грязи на одежде, они явно провели последние часы не в тепле и комфорте. Авви держала в руках потрёпанную папку, а Кит сжимал ноутбук, экран которого мерцал тусклым светом.Увидев общую картину, что Авви, что Кит решили не влезать - себе дороже.Имея свои мысли о происходящем, они чувствовали, что настоятельно нужно двигаться дальше, пока не стало слишком поздно.

— Мы должны действовать, пока нас не поймали, — произнесла она твёрдо, но без напора, словно осторожно ступала по тонкому льду. Поймав взгляды Данте и Эвелин, добавила, — На улице собираются группировки. Я слышала разговоры — они ищут нас. — Её голос звучал ровно, но в глазах читалась тревога. Она не стала уточнять, кто именно ищет — все и так понимали: те, за кем они сами охотились, теперь открыли сезон на них.

Кит молча поставил ноутбук на стол, тут же подключив его к розетке. Его движения были чёткими, отработанными — ни одного лишнего жеста. Он не смотрел на Данте и Эвелин, будто намеренно отстраняясь от их конфликта. Пальцы быстро забегали по клавиатуре, экран вспыхнул ярче, открывая десятки окон с данными. Он копался в сети, выхватывая обрывки информации, полицейские сводки, закрытые форумы, чаты. Где‑то среди этого хаоса должны были быть зацепки — кто именно поднял тревогу, сколько людей задействовано, где они сейчас.

— Они здесь, — прошептал он наконец, не отрываясь от экрана. Его лицо оставалось хмурым, но в глазах мелькнул холодный блеск — он что‑то нашёл. — Мы не можем оставаться, нужно уходить.Авви подошла ближе, заглядывая в монитор. На экране мелькали карты, метки, обрывки сообщений. Она резко выдохнула:

— Это не просто местные. Здесь кто‑то выше. Слишком много людей, слишком слаженные действия.

Не успели они обменяться и парой слов, как тишину разорвал отвратительный, пронзительный звук — звон разбитого стекла, будто сам мир треснул по швам. В помещение ворвались фигуры в масках — безликие, стремительные, словно порождения ночного кошмара. Они двигались с холодной, механической точностью, превращая реальность в искажённый хаос.

— Быстро, к выходу! — рявкнул Данте, его голос резанул, как лезвие, вырывая всех из оцепенения.

Эвелин инстинктивно метнулась к столу, судорожно сгребая бумаги — эти листы с пометками, схемы, обрывки правды, за которые она боролась столько недель. Каждый документ был частицей её надежды, её веры в то, что всё ещё можно исправить. Авви и Кит рванули к двери первыми — их движения были отточены годами выживания в тени. Они исчезли в проёме, растворившись в полумраке коридора, словно призраки, которых не удержать.

Данте и Эвелин остались позади. Крики. Топот. Звон металла. Выстрелы — резкие, оглушающие, будто удары молота по наковальне. Данте рванулся вперёд, загородив Эвелин собой. Его фигура, напряжённая, словно сжатая пружина, стала последней преградой между ней и надвигающейся тьмой. В этот миг все его защитные барьеры, все циничные маски рассыпались в прах — осталась лишь одна, первобытная потребность: защитить. Эвелин дрожала. Не от холода — от ужаса, который ледяными щупальцами оплетал тело, сковывал движения, затуманивал разум. Сердце билось где‑то в горле, ноги подкашивались, но она не могла отвести взгляд от Данте. От его напряжённой спины, от сжатых кулаков, от того, как он стоял — неподвижный, как скала.

— Уходи! — проревел он, когда выстрелы участились, когда тени в масках начали подбираться ближе. Его голос дрожал от напряжения, но в нём не было ни капли сомнения. — Уходи, Эвелин! Сейчас же!

Сквозь шум и смятение она вдруг поняла, если сейчас оставит его, то больше никогда не увидит и эта мысль, эта доля сомнения, эта пропасть между «надо» и «не могу» — разрушала всё, к чему она шла. Всё, во что верила.

— Нет, — её голос прозвучал тихо, но твёрдо, как сталь. — Я не оставлю тебя.

Словно листы бумаги, скользящие по ветру, они пробирались к выходу — два силуэта в хаосе разбитого стекла и грохота выстрелов. Данте двигался механически, отточенными движениями профессионала: пригибался, менял направление, прикрывал собой Эвелин. В груди сжималось непривычное, почти забытое чувство — не страх, нет. Волнение. Оно царапало изнутри, будто кошка когтями, но он давил его, загонял вглубь. Нельзя сейчас. Не время.

Внезапно воздух разорвал выстрел. Пуля ударила в плечо — кожаная куртка взвилась от удара, ткань треснула, а по предплечью потекла тёплая струйка. Эвелин вскрикнула, её глаза расширились от ужаса, но Данте лишь стиснул зубы. Он знал: паника — это смерть. Особенно здесь. Особенно сейчас.

— Бежим! — рявкнул он, врываясь в коридор. Схватил её за руку — пальцы холодные, дрожащие — и потащил за собой. Его шаги были твёрдыми, размеренными, будто он шёл не сквозь ад, а по привычному маршруту.

Когда они вышли на улицу, Данте неожиданно остановился, его сердце упало в пятки. На них натравили охотников за головами. Амбалы в масках, с оружием в руках и черт возьми, казалось, что из ноздрей льется дым, настолько они устрашающе выглядели.

— Они знают, кто мы, — прошептал Данте, впиваясь взглядом в лица. Знакомые. Слишком знакомые. Когда‑то они работали вместе — в те времена, когда он ещё был частью системы, частью машины, пожирающей слабых. Но он ушёл. Решил работать один. И теперь они пришли за ним.

— Что здесь происходит? — голос Эвелин дрожал, но она старалась держаться. Её глаза, широко раскрытые, наполнились тревогой, когда она заметила, как побелело его лицо. — Данте...

Он не ответил. Выхода не было — они попали в ловушку. Круг смыкался, и каждый шаг назад лишь приближал их к краю. И тут раздался голос. Низкий, хриплый, пропитанный ядом и годами невысказанной ненависти. Голос, который заставил Данте замереть на месте, а затем вздрогнуть — едва заметно, но достаточно, чтобы Эвелин это заметила.

— Данте... — протянул один из головорезов, снимая маску. Его лицо было изрезано шрамами, а глаза горели холодным, расчётливым огнём. — Как давно тебя не видели. Мы думали, ты навсегда покинешь этот грешный мир, сукин ты сын. Ты не оставил нам выбора. Теперь ты ответишь за всё, что случилось из‑за твоего дурацкого самовольства. Ты и твоя красавица... День вашей расплаты настал.

Ситуация накалялась, словно сжатая пружина, готовая в любой момент разлететься осколками насилия. Данте, стиснув зубы, оценивал позиции — пути отхода перекрыты, патронов почти не осталось, а эти ублюдки явно пришли не для светской беседы. Он уже мысленно прокручивал варианты: рвануть влево, прикрыть Эвелин, попытаться прорваться... Но не успел он принять решение, как она резко шагнула вперёд. В её руках — потрёпанный блокнот в кожаной обложке, измятые страницы которого хранили то, что могло перевернуть всё с ног на голову. Эвелин держала его высоко, словно знамя, будто этот клочок бумаги был единственным щитом между ними и смертью. Её пальцы дрожали, но хватка оставалась железной.

— Я знаю, кто за этим стоит, — произнесла она, голос звучал тонко, но твёрдо. Она обвела взглядом амбалов — их мрачные, искажённые ненавистью лица, их оружие, их уверенность в собственной безнаказанности. — Мы можем спокойно поговорить. Никто никого трогать не будет. И, может, это будет взаимовыгодное сотрудничество.

Её слова повисли в воздухе, словно ядовитый туман. Амбалы замерли — не от страха, нет. От удивления. От недоверия. Кто эта девчонка, которая смеет им угрожать? Кто она вообще такая? Блефовала она? Никто не знал, но этот момент очевидно спас всех в эту секунду. Данте едва держался на ногах. Плечо горело огнём — пуля прошла навылет, оставив рваную рану, и кровь медленно, но неумолимо пропитывала ткань куртки. Каждый вдох отдавался острой вспышкой боли, но он упрямо не позволял себе ослабить стойку. Не сейчас.

Где‑то позади, в тени переулка, затаились Авви и Кит. Авви, прижав ладонь к стене, напряжённо следила за развитием событий, её пальцы сжимали рукоять ножа — единственного оружия, что у неё осталось. Кит, едва видимый в полумраке, лихорадочно тыкал в экран ноутбука, пытаясь найти хоть какой‑то выход: взломать камеры, вызвать подмогу, послать сигнал... Но сеть была глуха. Они отрезаны.

— Всё, что вы сделали, обречено на провал, — её голос стал стальным, холодным, как лезвие ножа. — Я знаю, как выложить ваши карты напоказ всем. У меня есть копии банковских переводов — те самые «тёмные» транзакции, которые вы так старательно маскировали под благотворительные взносы. Записи разговоров, да, я слушала. И сохранила. Имена. Не просто имена — а связи. Кто прикрывает, кто финансирует, кто закрывает глаза на ваши «операции». Маршрут последнего груза — тот самый, что вы ждали из Риги. И я знаю, где он сейчас.

Авви, уловив момент, тихо кивнула Киту. Тот, не отрываясь от экрана, едва заметно пожал плечами, сигнала нет. Они в ловушке. Но пока Эвелин держит их внимание, у них есть шанс. Данте сжал кулак, подавляя волну головокружения. Держись. Ещё немного.

Внезапно один из амбалов рванулся вперёд — резко, как брошенная пружина. Его пальцы уже тянулись к блокноту, но Данте среагировал мгновенно: два широких шага — и он заслонил Эвелин своим телом, став между ней и угрозой. Плечо пронзила острая вспышка боли — рана напомнила о себе, кровь вновь потекла сильнее, пропитывая ткань. Но он не дрогнул.

— Не вздумай к ней даже прикасаться, — голос Данте звучал низко, хрипло, с едва сдерживаемой яростью. — Пальцем тронешь, убью в эту же секунду. И скормлю твоим дружкам. — В его словах не было ни капли преувеличения. В этот момент он не играл. Он обещал.

Эвелин сжала свои документы так, как будто они были путеводной звездой, она не блефовала. Да, её доказательства были фрагментарны, разрознены, словно осколки зеркала. Да, прямых улик, связывающих Костюка с международной сетью торговли, не хватало. Но у неё было кое‑что другое — цепочка косвенных свидетельств, которые, собранные вместе, складывались в убийственную мозаику. Этого было недостаточно, чтобы посадить их за решетку, но достаточно, чтобы посеять панику. Достаточно, чтобы заставить их задуматься: а что ещё она может знать?

— Вы думаете, это всё? — её голос прозвучал неожиданно твёрдо, без тени дрожи. — У меня есть копии. Во множестве мест. Если со мной что‑то случится, они уйдут в сеть автоматически. Через пять минут. Через десять. Не имеет значения.

Она не уточняла, где именно хранятся копии. Не говорила, что большая часть данных пока лишь в её голове. Это было неважно. Важен был эффект. Данте чувствовал, как кровь стекает по предплечью, как жар от раны распространяется по телу. Но он стоял неподвижно, словно высеченный из камня. Он знал: сейчас всё решает не оружие. Не сила. А воля. Или хоть какая-нибудь ее часть...