Глава 4. Беспомощность

Беспомощность — состояние, при котором человек чувствует, что не имеет возможности или способности влиять на ситуацию или решать свои проблемы. Это может вызвать чувство бессилия и отчаяния.

Три дня они рыскали по городу, словно гончие, взявшие след. Данте, Эвелин, Кит и Авви разделили зоны поиска, но каждый раз, сверяясь по вечерам, понимали: нить слишком тонка, а узел — слишком запутан. Костюк мёртв. Это факт. Но его тень не исчезла — она оплетала город сетью сделок, долгов и негласных договорённостей. И чтобы понять, что именно он оставил после себя, нужно было собрать осколки.

Данте сидел на краю стола, скрестив руки на груди, и смотрел на Эвелин — на эту упрямую, невыносимую женщину, которую он последние дни методично проверял на прочность. Каждый её жест, каждое слово становились для него испытанием: сможет ли он сломать её? Сможет ли превратить эту наивную веру в справедливость в пепел? Кит и Авви куда‑то исчезли — «ищут через знакомых», как они сказали. Данте лишь хмыкнул в ответ, очередная пустая суета. А он... он остался здесь, наедине с Эвелин, с этим раздражающе чистым взглядом, с этой её одержимостью записями и схемами, будто мир можно исправить чернилами и бумагой. Она копалась в своих блокнотах, листала фотографии, что‑то бормотала себе под нос — и это раздражало. До зубного скрежета. До желания схватить её за плечи, встряхнуть и выкрикнуть: «Посмотри вокруг! Здесь нет места твоим идеалам!»

Но вместо этого он медленно наклонился вперёд, опираясь на стол. Его голос прозвучал тихо, почти ласково — и оттого ещё более угрожающе

— Ты всё ещё здесь? — спросил он, выдерживая паузу, чтобы её взгляд неизбежно встретился с его. — Неужели ты думаешь, что сможешь изменить что‑то в этом грязном мире своими крохотными записями? — Он говорил почти шёпотом, но в каждом слове звенела сталь. Ему нравилось видеть, как её щёки покрываются румянцем, как в глазах вспыхивает смесь решимости и отчаяния. Это было как наблюдать за мотыльком, летящим на пламя: она знала, что сгорит, но всё равно рвалась вперёд. Данте улыбнулся, холодно, без тени тепла. Эта улыбка не предназначалась для неё. Она была для него самого, как подтверждение, что он ещё держит контроль.

— Знаешь, что самое смешное? — продолжил он, медленно выпрямляясь. — Ты думаешь, что борешься за правду. Но правда в том, что ты уже проиграла. Ты просто ещё не поняла. Я мог бы использовать тебя, — произнёс он, и в его глазах мелькнуло что‑то тёмное, почти голодное. — Как приманку. Как разменную монету. Как щит. Но знаешь что? — он наклонился ещё ближе, почти касаясь её уха. — Мне интереснее смотреть, как ты будешь разваливаться на части сама.

Он сделал шаг ближе, нарушая её личное пространство, наслаждаясь тем, как она едва сдерживает дрожь. Ему хотелось сломать её. Не физически — это было бы слишком просто. Он хотел разбить её убеждения, её веру в то, что мир можно починить. Хотел заставить её увидеть реальность, мир — это нож, и либо ты держишь его лезвие, либо оно режет тебя. Он знал, она не отступит. И именно это делало её такой... привлекательной. Не в смысле красоты или нежности — а в смысле вызова. Она была как крепость, которую он хотел взять штурмом, разрушить до основания, чтобы потом стоять среди обломков и видеть, вот она, его победа. Но в глубине души, за слоем льда и цинизма, он понимал: если она упадёт, он тоже упадёт. Потому что, сломав её, он сломает что‑то и в себе. Что‑то, о чём он давно не хотел вспоминать.

Эвелин не обратила внимания на его провокацию — по крайней мере, внешне. Но Данте, изучивший за эти дни каждый её жест, каждую мимолётную смену выражения лица, заметил: напряжение в плечах стало ещё резче, линии тела жёстче, словно она изо всех сил удерживала себя от того, чтобы не вздрогнуть. Он улыбнулся про себя. Вот оно. Ей было настолько важно то, что она делала, что даже его ядовитые слова не могли заставить её бросить всё и уйти. Именно этим он хотел её сломать — не силой, не угрозами, а методичным, холодным давлением на самое уязвимое место, на её веру.

За окном медленно сгущались сумерки. Серый осенний день угасал, окрашивая небо в тусклые свинцовые тона. Редкие капли стучали по стеклу, оставляя размытые следы — будто слёзы на холодном лице города. В комнате царил полумрак, разбавленный лишь тусклым светом настольной лампы, отбрасывавшей длинные, изломанные тени на стены.

— Если бы ты хотя бы на минуту вылезла из своих иллюзий и розового мира и посмотрела правде в глаза, то поняла бы, что это бесполезно, — продолжил он, растягивая слова с нарочитой, почти ленивой насмешкой. В его взгляде играл опасный азарт, азарт охотника, который видит, как жертва начинает терять силы. — Ты просто девочка, играющая в опасные игры. Ты не знаешь, на что подписываешься.

Эвелин медленно повернулась к нему. В её глазах плескалось сразу несколько чувств — вызов, отчаяние, даже что‑то похожее на гнев. Но глубже всего, под всеми этими слоями, пряталась усталость. Усталость от его слов, от его цинизма, от этой бесконечной игры в «я знаю лучше». Почему он так упорно давит? — пронеслось у неё в голове. — Почему ему так важно доказать, что всё бессмысленно?

Сквозь оконное стекло доносился приглушённый шум города: далёкие гудки машин, шелест шин по мокрому асфальту, редкие выкрики прохожих, спешащих укрыться от надвигающегося дождя. Внутри же комнаты стояла почти гробовая тишина, нарушаемая лишь их дыханием и тиканьем старых настенных часов — монотонным, безжалостным отсчётом уходящего времени.

— Я не хочу слушать твои пустые слова, Данте, — произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. Но внутри всё дрожало — не от страха, а от странного, почти болезненного непонимания. — У меня есть записи, которые мы нашли. Я выстраиваю логическую цепочку, ищу ответы. А ты... ты просто бездействуешь и тратишь моё время.

Её пальцы сжали край стола. Она хотела, чтобы её слова прозвучали резко, уверенно. Но в глубине души она знала: он не услышит. Он не хочет слышать. Ему нужна не её правда, ему нужно её сломать. И от этого осознания внутри что‑то треснуло. Не вера. Не решимость. А что‑то более личное, та хрупкая надежда, что где‑то под всей этой его бронёй ещё остался человек, способный понять. За спиной Данте на стене висела карта города, испещрённая пометками и красными линиями, их маршрутами, местами встреч, точками опасности. Она выглядела как схема чьего‑то безумного плана, как карта сокровищ, ведущая в никуда.

— Логическая цепочка, — повторил он, будто пробуя слово на вкус. — Ты веришь, что мир подчиняется логике? Что можно всё разложить по полочкам и найти ответ? — Он сделал шаг ближе, и в его глазах мелькнуло что‑то тёмное, почти голодное. — Мир не книга, Эвелин. И ты не детектив. Ты — часть игры. И пока ты не поймёшь это, ты всегда будешь проигрывать.

Мир действительно не подчинялся логике. Но отказаться от этой логики означало отказаться от себя. И в этом была её ловушка. И его — тоже.

— Записи? О чём ты говоришь? Мы оба знаем, что ты всего лишь жалкий фотограф, который хочет притянуть к себе внимание, — произнёс он резко, пуская больше яда по её венам. — Ты думаешь, что можешь размахивать этими бумагами с нелепыми фактами? Это тебя не спасёт.

Он видел, как в её глазах закипает гнев, и это лишь добавляло ему азарта. Он сломает её, разрушит весь её маленький мир и покажет, каково это — тонуть. Она так крепко сжимала ручку, что костяшки побелели, грудная клетка поднималась чаще от частых яростных вздохов.

— Мне плевать на тебя, Данте, — ответила она, вскидывая подбородок, чтобы выглядеть хоть немного уверенной в своих словах. — Мы оказались в одной лодке, и только поэтому я пытаюсь сделать хотя бы что‑нибудь. — Её взгляд оставался ледяным, но за этой маской скрывалась внутренняя борьба — страх смешивался с упрямой решимостью, а обида подступала к горлу, мешая дышать.

- О, да, я вижу, как ты пытаешься, - произнес он с ухмылкой. - Ты хочешь быть героиней, но в конечном итоге ты просто жертва. Глупая жертва, у которой нет шансов.

В этот момент телефон Эвелин тихо завибрировал. Она вздрогнула, на секунду отвлёкшись от Данте, и потянулась к аппарату. На экране высветилось сообщение от Авви: «Нашли зацепку. Один из посредников Костюка засветился в порту. Похоже, готовится сделка — груз прибывает завтра в 3 ночи. Кит проверяет детали. Будь на связи». Эвелин быстро пробежала глазами текст, и в её взгляде на миг вспыхнула искра — не победы, но хотя бы проблеска надежды. Она подняла глаза на Данте, словно ожидая, что он заметит эту перемену, но он лишь усмехнулся, уловив её мимолетное оживление.

— Что, уже мечтаешь сбежать от разговора? — его голос сочился сарказмом. Она не ответила. Вместо этого открыла ответное сообщение и набрала коротко: «Поняла. Держите в курсе».

Эвелин резко встала, с силой оттолкнув стул — он с грохотом опрокинулся назад. Она махнула рукой, сбрасывая бумаги со стола; листы разлетелись по полу, словно раненые птицы. Воздух дрогнул от её обиды, от накопившегося напряжения, которое больше не вмещалось внутри. Данте замер. Её упрямство достигло предела — и в этот миг он почувствовал, как собственные эмоции вырываются из‑под контроля.

— Почему ты тогда не уходишь?! — выкрикнула она, и голос её, резкий и высокий, пронзил тишину, заставив его на секунду замешкаться. Но он тут же спрятал это мгновение слабости за холодной маской. — Если тебе так не нравится то, что я делаю, то убери свои ноги с моего пути и вали к чёртовой матери на все четыре стороны! Сама со всем разберусь!

Её глаза пылали не только гневом, но и чем‑то ещё. Чем‑то, что он боялся назвать. В этой ярости читалась боль, в этой боли — отчаяние, а в этом отчаянии — неукротимая жажда быть услышанной. Данте медленно поднялся. Каждый шаг к ней был как преодоление невидимой границы. Он подошёл вплотную — так, что их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. Он чувствовал её дыхание на своих губах, видел, как её грудь поднимается в рваном ритме, как пульсирует жилка на шее. Это пробуждало в нём что‑то первобытное, желание схватить, удержать, сломать... или защитить.

— Я не просто наблюдаю за твоим падением, Эвелин, — произнёс он, и на этот раз голос звучал глубже, тише, почти шёпотом, но от этого ещё опаснее. — Меня бесит то, что ты даже не осознаёшь, как это опасно. Ты слепа. И именно это меня раздражает.

Она встретила его взгляд, и Данте почувствовал, как между ними нарастает натяжение, тонкая грань между холодным разумом и срывом. Он знал, что в своих словах касается чудаковатых границ, но знал, что это единственный способ заставить её упасть.Эта прямая конфронтация, перевода в более откровенное русло только подстегивала его желание сломить её. Он хотел, чтобы она почувствовала боль, чтобы всё её упрямство рассыпалось, как хрупкое стекло, и в то же время чувствовал то, что не хотел чувствовать.

— Зачем тебе это? — спросила она, глядя ему в глаза. — Ты просто не можешь принять, что кто‑то пытается сделать что‑то хорошее, не так ли? — добавила она, и в голосе прозвучала не только обида, но и что‑то большее — почти мольба. «Пойми меня. Хотя бы раз попробуй понять».

— Хорошее? — повторил он, растягивая слово, будто пробуя его на вкус и находя горьким. — Ты думаешь, что твоя добрая жертвенность спасёт мир? Ты всего лишь пешка, Эвелин. И ты утонешь со своим героизмом, рано или поздно.

— Может, я и пешка, — произнесла она тихо, но твёрдо. — Но даже пешка может поставить мат королю. Ты заблуждаешься, если думаешь, что сможешь просто взять и убить во мне то, что строилось годами! Ты просто боишься! Боишься будущего, последствий, боишься самого себя! — выкрикнула она, резко встряхивая головой. Волосы взметнулись, на мгновение скрыв лицо, но он успел заметить: в уголках глаз блеснули слёзы. Не пролившиеся — сдержанные, сжатые в комок где‑то в горле. Эвелин чувствовала, как жжёт веки, как подступает предательская слабость, но отказывалась дать ей волю. Только не перед ним.

Эвелин была не просто хрупкой, она была неконтролируемо сильной, и ужасно слабой, что делало её ещё более привлекательной. Но он не собирался подавать ей это на блюдечке. Он видел, как дрожат её пальцы, как напряжены плечи, как грудь поднимается в рваном ритме. Она на грани. Но не отступает. И это... восхищало.

Эвелин сделала шаг вперёд — почти неосознанно, будто её тянуло к нему, несмотря на всё сказанное. Расстояние между ними сократилось до опасной черты, где слова теряли смысл, а оставались только взгляды, дыхание, биение сердец.

— Ты думаешь, я не вижу? — продолжила она тише, но с той же стальной ноткой в голосе. — Ты прячешься за этой маской цинизма, потому что боишься почувствовать что‑то настоящее. Потому что если ты позволишь себе, ты... Она оборвала фразу, не сумев подобрать слова. Но в её глазах читалось то, что она не решилась произнести вслух: «Ты тоже можешь сломаться. Ты тоже можешь нуждаться в ком‑то».

Данте усмехнулся, холодно, почти жестоко. Но за этой усмешкой скрывалось что‑то ещё. Что‑то, что он сам не хотел признавать. — Хорошо, давай. Покажи мне, на что ты способна, — произнёс он, и в его голосе прозвучал вызов. — Покажи мне, что ты не умеешь проигрывать. Разбейся о скалы, маленький сталкер.

Он говорил жёстко, но взгляд — всего на миг — задержался на её губах, на дрожащих ресницах, на румянце, проступившем сквозь бледность. Она прекрасна в своей ярости. Мысль вспыхнула и тут же погасла, но оставила после себя странное, почти болезненное ощущение где‑то в груди.

Эвелин выпрямилась, вскинув голову. Слёзы так и не пролились, испарились, сгорели в пламени упрямства.

— Я не собираюсь разбиваться, — ответила она твёрдо. Между ними повисло напряжение, густое, почти осязаемое. Оно пульсировало, как живое существо. И в этом молчании, в этой опасной близости, что‑то зарождалось. Не любовь — ещё нет. Не нежность — слишком рано. Но искра. Слабая, едва уловимая, но уже ощутимая. Искра, которая могла бы стать пламенем — или сжечь их обоих дотла. Ни один из них не отступил. Ни один не разорвал этот зрительный контакт, в котором смешались вызов, боль, страх и что‑то неуловимо притягательное. Они стояли на краю пропасти, не зная, упадут ли вместе или разойдутся в разные стороны. Но уже понимали: что‑то необратимо изменилось за такой маленький промежуток времени.