Глава 3.3

ХИЩНИК

Вскоре после нашего разговора я настойчиво уговорил их пойти к нам на квартиру, чтобы переждать этот адский кипиш. В голове уже гудело, словно в мозгу разлился ядовитый туман, и все мысли вращались вокруг одной мысли - насколько этот маленький сталкер оказался храбрым и пугливым одновременно, две стороны, что одна, что другая не могла существовать друг без друга. Её лицо словно зеркало, отражающее смесь упорства, азарта, страха и влечения. В движениях — нервозность, как у зверя, пойманного в ловушку, а голос — тихий, дрожащий, словно шепот, что скрывает смесь боли и страха.

Я сидел на кухонном столе, утопая в ворохе распечаток, отчётов и обрывков сведений о Костюке. Время будто застыло в этом пространстве. Квартира выглядела так, словно здесь пронёсся невидимый ураган. Перевёрнутые стулья цеплялись ножками за разбросанные листы бумаги, словно мёртвые насекомые. Картонные коробки, разорванные в порыве неконтролируемой ярости, валялись у стен, обнажая пустоту внутри. На полу — хаотичные следы чьих‑то шагов, будто кто‑то метался здесь в поисках выхода, которого не существовало. Я вглядывался в строки документов, но мысли ускользали, растворяясь в гулком эхе собственных вопросов. Как до этого дошло? Когда всё пошло не так? Ответов не было — только глухая, давящая тишина, в которой тонул каждый робкий проблеск ясности. Внутри что‑то ломалось. Не резко, не с треском — а медленно, неумолимо, как лёд под грузом невысказанных слов. Тупая, навязчивая установка, годами служившая опорой, теперь казалась бессмысленной. Холодный разум, прежде столь надёжный, давал трещины, сквозь которые просачивалась тревога, размывая границы логики.

«Почему?» — этот вопрос пульсировал в голове, но не находил пристанища. Каждый раз, когда я пытался ухватиться за нить причинно‑следственной связи, она рассыпалась в пальцах, оставляя лишь ощущение бессилия. Я провёл рукой по лицу, чувствуя, как усталость въедается в кожу, как тяжесть невысказанных сомнений давит на плечи. В зеркале напротив мелькнул мой силуэт — тень человека, который когда‑то знал, куда идёт. Теперь же я был словно хищник, загнавший сам себя в клетку. И самое страшное — я не помнил, кто закрыл за мной дверь.

Свет из окна мягко падал на Эвелин, выхватывая из полумрака её профиль — холодный, почти скульптурный в своей сосредоточенности. Она сидела на диване рядом с Китом, прямая, напряжённая.В её позе читалась решимость — та самая, от которой, казалось, зависела судьба всех четверых. Но детали разрушали эту картину стальной собранности: пальцы, бессознательно теребящие край рукава, губы, искусанные до едва заметных багровых отметин, прерывистый вдох, который она тут же глотала, будто стыдясь слабости.

Данте наблюдал за ней, и в нём боролось два противоположных чувства. С одной стороны — раздражение. Её нарочитая собранность казалась ему маской, за которой пряталась паника. «Думает, что держит всё под контролем? — мелькнула колючая мысль. — Но эти дрожащие пальцы... она даже не замечает, как выдаёт себя». Ему хотелось встряхнуть её, сказать что‑то резкое — чтобы трещина в этой безупречной броне стала видимой, чтобы она наконец перестала играть роль спасительницы.

С другой — необъяснимое притяжение. В этой борьбе между внешним спокойствием и внутренним хаосом было что‑то гипнотическое. Он ловил себя на том, что следит за её движениями, как за танцем на грани срыва, вот она откинула прядь волос за ухо — жест слишком резкий для человека, который пытается выглядеть невозмутимым, вот взгляд на мгновение затуманился, уйдя куда‑то вглубь, а потом резко сфокусировался, будто она насильно возвращала себя в реальность.

Её глаза... Они сверкали не отрешённостью, нет. Это было хуже. В них горела та самая холодная ярость, которую он узнавал в себе: ярость человека, загнанного в угол, но отказывающегося признать поражение. И именно это одновременно выводило его из себя и притягивало, как пламя притягивает мотылька. Он хотел отвернуться, но не мог. В ней было то, чего не хватало ему самому: видимость контроля. Даже если это была ложь. Даже если за этой маской — такой же хаос, как и у него.

Но в глубине души он знал, его реакция не просто интерес. Это было отражение. В её борьбе он видел эхо собственных битв — тех, что разворачивались не на улицах, а внутри него. Он вспомнил последний заказ: тихий щелчок предохранителя, холодный взгляд жертвы, секунду осознания перед концом. Тогда он не дрогнул. Не почувствовал ничего. Только методичную точность — как у хирурга, только скальпель был из стали и смерти. «Я убиваю без колебаний. А она пытается спасти всех, даже когда сама на грани». Эта мысль ударила с неожиданной силой. Его профессия вытравила из него всё лишнее: сомнения, сострадание, страх, любовь... Он стал инструментом, отточенным до блеска. А она... она всё ещё позволяла себе чувствовать. И это одновременно восхищало и разъедало его изнутри. «Почему меня это так цепляет?» — подумал он, чувствуя, как внутри разгорается странное, почти болезненное любопытство. Хотелось прорваться сквозь её броню, увидеть, что скрывается за этим взглядом — и в то же время боялся, что, если увидит, уже не сможет отвести глаз. Что, возможно, в её слабости найдёт то, чего сам давно лишился — человечность. А это страшнее любого врага, любого заказа. Потому что вернуть её уже нельзя.

Пока Эвелин с Китом непринуждённо перебрасывались фразами, их разговор звучал как фоновая музыка, лёгкая и почти беззаботная, Авви, подруга Эвелин, сидела в кресле чуть поодаль. Она не участвовала в беседе. Её взгляд, острый и сосредоточенный, скользил по разложенным на коленях листам: заметки, фотографии, обрывки информации, собранные ею самой. Пальцы методично переворачивали страницы, будто перелистывали страницы чужой судьбы.

— Что‑то здесь совсем не сходится... — прошептала она, скорее себе, чем кому‑то ещё. Голос прозвучал тихо, но в тишине комнаты он ударил, как щелчок замка. Я заметил, как Эвелин резко повернула голову. Её брови сошлись к переносице, привычная мимика, которую я уже научился читать. Она хмурилась. Потом, секунда, и взгляд смягчился, в нём промелькнуло удивление. А ещё через миг едва уловимая искра радости, словно она нашла ответ на вопрос, которого ещё не задала. Этот калейдоскоп эмоций разворачивался за считанные мгновения — как вспышки стробоскопа в тёмной комнате. Каждое новое выражение лица будто стирало предыдущее, оставляя лишь смутный след. И в этом была какая‑то невыносимая, почти издевательская красота, она жила в постоянном движении, в вечной смене масок, не задерживаясь ни на одной надолго. «Чёрт, как же это бесит», — прошептал я себе под нос, сжимая кулаки так, что костяшки побелели.

Я отвернулся, пытаясь сосредоточиться на чём‑то другом, но взгляд снова и снова возвращался к ней. К этому лицу, которое никогда не оставалось одним и тем же. К этим глазам, в которых одновременно отражались и страх, и надежда, и гнев, и нежность. И самое страшное — я понимал, что завидую ей.

Потому что сам давно утратил эту способность — чувствовать так ярко, так хаотично, так... живо. Мои эмоции давно превратились в застывшие статуи, холодные и неподвижные. Я мог анализировать, планировать, убивать... но не жить. А она жила. Даже сейчас, когда мир вокруг нас медленно рушился, она жила — в каждом взмахе ресниц, в каждом движении бровей, в каждой мимолетной улыбке. И это одновременно притягивало и разъедало изнутри.

— Нам нужно покинуть город, — произнёс я резко, чеканя каждое слово. Голос прозвучал глухо, но твёрдо. — Пока мы не станем следующими жертвами.

Эвелин медленно подняла брови. В её взгляде смешались понимание, упрямое несогласие и вызов — будто она уже заранее отвергала любые доводы. «Чёрт, да что ещё ты задумала?» — пронеслось в голове, но я сдержался.

— Нет, Данте, мы не уйдём просто так, — ответила она, и в её голосе зазвенела сталь, которой я раньше не замечал. — Мы должны разобраться во всём.

Её слова повисли в воздухе. Я почувствовал, как сердце забилось чаще — не от страха, а от дикой смеси раздражения и чего‑то ещё, чего я не хотел признавать. Ей не хватало благоразумия. Ей просто не хватало мозгов, чтобы понять: иногда бегство — не слабость, а единственный шанс выжить. Я сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Эта её неподвижность, эта упрямая уверенность в своей правоте — всё это выводило из себя. Она стояла передо мной, словно скала, которую не сдвинуть ни штормом, ни временем. И в то же время я злился на себя. Потому что где‑то за этой злостью таилось другое чувство — то, которое я давно научился глушить. Её судьба стала мне небезразлична. И это было хуже всего.

Мысль мелькнула, острая и ядовитая: «Руки чешутся пустить пулю в лоб — и дело с концом». Тишина между нами становилась осязаемой, наполненной невысказанными словами и невыплеснутой яростью.

— Ты не понимаешь, насколько это опасно! — вырвалось у него хриплым, почти звериным рыком. Кулаки сжались так, что побелели костяшки, а в глазах вспыхнул огонь, которому давно не давали воли. Он впился взглядом в Эвелин, пытаясь прочесть в её лице хоть тень сомнения, — Ты играешь не в покер! Тут ставки — жизни! А ты... ты вся в своём романтическом амбициозном порыве! — каждое слово он выплёвывал, как раскалённые угли. — Свалилась на чёртову голову, глаголешь тут о том, что выходы есть... Со своей тупой решимостью! Трясёшься, как мышь, когда всё выходит из‑под контроля! Как маленький ребёнок!

Тишина после его крика повисла тяжёлая, пропитанная горечью и невысказанной болью. Воздух будто сгустился, стал колючим. Эвелин не отступила. В ее глазах читалась не просто уверенность. Там пылало нечто большее: убеждённость, граничащая с безумием. И, возможно, именно это его так и притягивало — эта безумная, слепая отвага, которой он сам давно лишился.

— Я не боюсь, — произнесла она тихо, но твёрдо. Голос дрогнул лишь на миг — едва уловимая трещина в броне, которую она так старательно выстраивала. Но тут же выпрямилась, словно стальной прут, не желающий сгибаться. — И мы уже не можем остановиться. Это больше, чем просто наша жизнь. Её слова повисли в воздухе, как последний аккорд перед бурей. Он видел, как на долю секунды в её глазах вспыхнула боль — мимолетная, почти незаметная. Но он успел её уловить. Эти слёзы, которые она не позволила себе пролить, немой вопрос, так и не прозвучавший в ответ. Лицо его мгновенно окаменело. Вся прежняя ярость схлынула, оставив лишь ледяную, расчётливую холодность ту самую, с которой он смотрел на мир последние годы.

— Больше, чем просто жизнь, — повторил он, и в голосе зазвучал ядовитый сарказм, от которого по спине пробежал ледяной озноб. — О, как пафосно. Как... по‑детски. Ты хоть понимаешь, что это просто красивые слова? За ними — ничего. Пустота, — Он сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию до опасной близости. Теперь его голос стал тихим, размеренным, словно он объяснял очевидное слабоумному ребёнку. — Это значит, что завтра ты можешь проснуться и обнаружить, что твои руки в крови. Что тот милый старичок из соседнего дома, который всегда улыбался тебе, теперь лежит в канаве потому что ты выбрала «большее».

Каждое слово он вбивал точно в цель, наблюдая, как мельчайшие трещины появляются в её броне. — И знаешь, что самое забавное? — его губы растянулись в ледяной усмешке. — Ты всё равно будешь убеждать себя, что поступила правильно. Будешь искать оправдания в «большем благе», в «высшей цели». Но по ночам... по ночам ты будешь слышать их крики. И ни одна молитва, ни одно «я не хотела» уже не отмоет эту грязь.

Он наклонился ближе, почти касаясь её лица, и прошептал с убийственной мягкостью:

— Так скажи мне, сталкер, готов ли твой идеализм к такой цене? Или ты до сих пор веришь, что можно спасти мир, не испачкав рук? Что можно остаться «хорошей», когда вокруг тебя будет гореть ад?

В этот момент Авви, молча наблюдавшая за их перепалкой, переглянулась с Китом. Её взгляд был твёрдым, почти стальным — она отрицательно мотнула головой, без слов давая понять «Даже не думай вмешиваться». Кит лишь тяжело вздохнул, раздражённо стукнув себя ладонью по лбу, будто пытаясь выбить из головы мысль о неизбежном вмешательстве.

Но сдержаться он всё‑таки не смог.

— Послушайте, — его голос прозвучал тихо, но в нём явственно дрожала нотка тревоги, — может, стоит выбраться на несколько дней? Подзаработать, лучше подготовиться... — Он говорил осторожно, словно ступал по тонкому льду, каждый шаг с оглядкой на бушующую между Данте и Эвелин бурю.

Данте резко обернулся. Взгляд его, холодный и колючий, скользнул по Киту, затем по Авви — и наконец равнодушно скользнул мимо Эвелин, будто её здесь и не было.

— Как? — произнёс он с едким недоверием, растягивая слог. — Как вы собираетесь это сделать, когда все уже знают наши имена?

— У нас есть информация о Костюке. Да, поверхностная, но это рычаг. И самый главный факт — он убит. Есть ещё возможные организаторы. Если нам удастся их найти, мы можем получить защиту. Если они услышат, что Костюк был убит, это точно не оставят без внимания. Возможно, обеспечат нам защиту. Или сотрудничество. Мы с Авви соберём информацию. Эвелин понаблюдает, может, засветит что‑то интересное на снимках. А потом... потом мы пойдём к ним с ответным визитом. — Авви молча кивнула, её пальцы нервно пробежали по краю стола, будто проверяя, всё ли на своих местах.

Кит говорил, а я тем временем сам не мог оторвать взгляда от Эвелин. Каждый миг рядом с ней раздирал на части, раздражение накатывало волной, едкое, почти физическое, но следом, как тень, поднималось что‑то иное. Тёмное. Пугающее. То, что он годами резал по живому, вытравливал из себя, как яд. Она протирала линзу в сотый раз — механическое, почти нервное движение, — и в этой мелочи, в этой упрямой сосредоточенности он снова видел то, что одновременно выводило его из себя и притягивало с неотвратимостью магнита. Её вера. Её решимость. Её наивная убеждённость, что можно что‑то исправить.

— Идея довольно хорошая и, возможно, не такая бесполезная, но... — он сделал паузу, подбирая слова с холодной расчётливостью убийцы, привыкшего взвешивать каждое движение. — Ты не должна рисковать из‑за меня. Я брошенная шахматная фигура на доске. Вокруг слишком много яда. Если ты продолжишь эту борьбу, я не смогу гарантировать твою безопасность. Он произнёс это ровно, без эмоций — так, как привык говорить с теми, кого предстояло устранить. Но внутри всё сжималось. Он хотел, чтобы она отступила. Хотел, чтобы послушалась, ушла.

— Нет, я не могу. Это тоже моя война, Данте. Я не убегу, когда важные вещи требуют решений. Ты сам это уже понял. И влипли мы в одну историю не просто так. Я не думаю, что мы случайно оказались в одном месте в одно время. Я знаю, что ты наёмный убийца. И знаю, что убил его ты. Но... — она запнулась, и на секунду в её взгляде мелькнуло что‑то неуловимое.. страх? сожаление? — ...я тоже получила задание за ним проследить. Ты успел раньше меня.

Тишина обрушилась, как лезвие.

Данте замер. Внутри всё похолодело. Не от шока — от осознания, насколько глубже он увяз. Она не случайный попутчик. Не жертва обстоятельств. Он смотрел на неё, и впервые почувствовал то, чего не испытывал ни перед одним заказом: неуверенность. Что делать? Оттолкнуть? Приблизить? Убедить уйти, или принять, что она уже в этом аду вместе с ним?

— Значит, ты тоже играешь, ясно. Хорошо, уговорила. Тогда начнем готовиться — произнёс он наконец, и голос прозвучал чуждо, будто не его собственный. — Только вот правила ты не знаешь. А я знаю. И если ты останешься — это будет не война. Это будет гибель.

Авви переглянулась с Китом. В её взгляде читалось не просто недоумение — тревожное осознание того, что между Данте и Эвелин разворачивается нечто большее, чем спор. Воздух словно наэлектризовался, стал плотным, почти осязаемым. Каждое их слово, каждый взгляд порождали волны, которые расходились по комнате, задевая всех остальных. «Как они вообще могут стоять так близко и не сгореть?» — подумала Авви, невольно сжимая пальцы в кулаки. Она видела, как Эвелин упрямо вскидывает голову, как Данте сжимает челюсти, будто сдерживая рвущийся наружу ураган. Их переплетённые судьбы казались ей частью какой‑то мистической игры, где ставки — не деньги и не власть, а сама жизнь.

Кит тихо вздохнул, проводя ладонью по лицу. Он понимал: эти двое уже не отступят. Но в его сознании билась одна и та же мысль — как уберечь всех, если сами они не хотят быть защищёнными? Он знал Данте слишком давно, чтобы не видеть за его холодной маской измученную, загнанную в угол душу. А Эвелин... Она была как пламя — яркое, неукротимое, готовое сжечь всё вокруг, лишь бы достичь своей цели.