Глава 1.3

Я не знаю, сколько прошло часов и сколько вышло и зашло из этого бара, но я уже порядком устала ждать. Андерсон может ошибся? Девушки не было, ни единого намека. Только думая о том, что все идет под откос, краем глаза Эвелин заметила девушку, направляющуюся в бар, и рядом был... кто этот человек и какова его связь с ней? Чувство дежавю остро пронзило меня.

Эвелин подняла фотоаппарат, приблизила изображение. В кадре — он.

Высокий, с янтарными глазами, холодными и отстранёнными, как у призрака из забытого сна. Он двигался сквозь толпу, будто не существуя в ней: люди невольно расступались, не замечая, словно перед ними была не фигура, а искажение в реальности, пустота, которую инстинкт велит обходить стороной.

Рядом с ним — Мелани. Яркая, резкая, живая. Её голос лился непрерывным потоком, слова сыпались, как искры от бенгальского огня. Она жестикулировала, смеялась, металась перед ним, пытаясь зацепить его внимание. Каждый жест — отчаянный крик: «Посмотри на меня!»

Но его взгляд оставался неизменным. Пронизывал толпу, скользил по лицам, не задерживаясь ни на одном. Даже на её лице. В этих глазах не было раздражения, не было равнодушия — лишь абсолютная пустота, от которой по спине пробегал ледяной озноб. Казалось, он видел что‑то за пределами этой улицы, этого города, этого мира. Что‑то, недоступное остальным. Снимок. Эвелин опустила камеру, смахнула навязчивые мысли. Что за бред? Почему он так действует на неё? Почему кажется, что это не он затерялся в толпе, а весь мир лишь декорация для его молчаливого монолога?

Она тряхнула головой, пытаясь избавиться от странного оцепенения. Это просто объект наблюдения. Просто ещё один кадр в её коллекции.

Но внутренний голос, тихий и упрямый, шептал: «Нет. Он — другое. Он — предупреждение».

Снимок. Они заходят. Плавно, словно репетировали. Я делаю ещё пару кадров, ловлю движения, жесты, мимику. Затем протираю линзу, будто это может стереть странное послевкусие от его взгляда. Спускаюсь вниз, замираю на мгновение, прислушиваюсь. Тишина. Как всегда я прошла незамеченной. Тень среди теней. Направляюсь к бару, прячу фотоаппарат под курткой. Теперь я просто случайный прохожий, зашедший согреться.

— Как же вас тут много... — сквозь зубы бормочу, протискиваясь между телами.

Переступаю порог и меня накрывает волна тёплого, затхлого воздуха. Запах разлитого пива смешивается с густым табачным дымом, оседая на одежде, въедаясь в кожу.

Интерьер в стиле лофт: голые кирпичные стены, потемневшие деревянные балки. Всё это должно создавать уют, но вместо него рождается нечто иное — атмосфера запертого пространства, где каждый уголок хранит чужие секреты.

Она неторопливо окинула взглядом зал. За полупустыми столиками сидели мужчины, с усталыми, будто выцветшими лицами и пустыми бокалами. Их взгляды скользнули по ней — коротко, без интереса, и тут же устремились прочь. В этом месте незнакомки не вызывали любопытства. Здесь каждый был погружён в собственное одиночество.

Подойдя к стойке, она поймала взгляд бармена и улыбнулась — легко, непринуждённо, как делают те, кто не ищет проблем.

— Мисс, приветствую. Что для вас? — бросил он, не прерывая монотонного движения: тряпка скользила по стеклу, вычищая несуществующие разводы.

«У них это в ДНК заложено?» — мелькнуло у неё в голове. Стоит за стойкой без дела — тут же хватается за тряпку. Натирает бокалы, полирует поверхность, будто от этого зависит судьба заведения. Даже если всё уже сияет, будто зеркало.

— Воды, пожалуйста, — произнесла она, сохраняя улыбку, но краем глаза не выпуская из виду Мелани.

Бармен замер на долю секунды, бросил на неё странный, чуть прищуренный взгляд — будто пытался прочесть что‑то за вежливой маской. Затем хмыкнул, поставил перед ней стакан с водой и отвернулся, снова погрузившись в своё ритуальное занятие. Тряпка заскользила по очередному бокалу — методично, неумолимо.

Она сделала глоток, ощущая на языке пресный вкус водопроводной воды. В этом баре даже вода казалась частью общей картины — безвкусной, безликой, как и большинство лиц вокруг. Но именно в этой безликости было её преимущество: здесь она могла быть кем угодно. И кем угодно не быть.

В этот момент Мелани заливалась звонким смехом, потягивая коктейль и в сотый, наверное, раз пытаясь завладеть вниманием того мужчины. Но в нём было что‑то... отрешённое. Непроницаемое.

Он словно существовал в параллельной реальности за стеклянной стеной, сквозь которую не пробивались ни её кокетство, ни смех, ни настойчивые прикосновения. Его взгляд холодный, почти бесчеловечный скользил по людям, как лезвие ножа, разделяющее плоть и душу.

И почему‑то это не давало мне покоя.

«Почему меня это волнует? — мысленно спросила я себя, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Зачем я вообще обращаю на него внимание?»

Его взгляд — будто физический удар. Я ощутила его на себе, словно ледяные пальцы, пробегающие по позвоночнику, пронзающие каждый нерв.

Тише, Эвелин. Сделай вид, что тебе всё равно.

Слишком близко к жертве. Слишком близко к нему. Риск быть замеченной растёт с каждой секундой.

Выругавшись про себя, я отступила назад, растворяясь в полумраке. Лёгкий вздох облегчения — я вышла из‑под его ледяного взора. Но странное притяжение осталось. Что‑то манящее, почти гипнотическое таилось в этой ауре отчуждённости, в этом безмолвном отрицании всего мира.

Неважно. Сделай работу. Живи дальше.

Достаю фотоаппарат. Пальцы привычно обхватывают корпус. Протираю линзу — жест ритуальный, успокаивающий. Медленно поднимаю камеру, фокусируюсь, настраиваю. Снимок. Мелани льнёт к нему, её ярко накрашенные губы искрятся в смехе. Она кажется бесстрашной — или просто не замечает того холодного света, что исходит от него. Снимок. Её рука скользит под его футболку — дерзко, вызывающе. Но он даже не вздрагивает. Лишь взгляд... этот взгляд... Снимок. И вдруг — вспышка. В его глазах вспыхивает ярость. Не просто гнев — отчаянный, почти звериный огонь, от которого у меня перехватывает дыхание. Я невольно отшатываюсь от стены, чувствуя, как сердце колотится о рёбра. Он резко берёт Мелани за руку, что‑то шепчет ей на ухо — так тихо, что даже музыка не может заглушить этот шёпот. Затем отстраняется, медленно поднимает бокал с виски, смакуя напиток.

Вздохнув, я сменила ракурс, отошла подальше, укрывшись в полумраке между колонной и старым зеркалом в резной раме. Направила объектив на Мелани. Снимок. Она уже допивала коктейль — голова запрокинута, звонкий смех рвётся наружу, словно пузырьки в бокале. Вокруг неё толпа ребят, все улыбаются, кивают, ловят каждое слово. Она центр этого маленького мира, сияющая точка в тусклом свете бара.

Я продолжала наблюдать, не сводя с неё взгляда, отслеживая каждый жест, каждую смену выражения лица. И в этот момент — словно ледяной палец скользнул по позвоночнику. Холодок, от которого волоски на руках встали дыбом.

А потом — тихий, хриплый шёпот у самого уха:

— Слишком долго здесь. Чем ты тут занимаешься, маленький сталкер?

От неожиданности я вскрикнула. Лицо мгновенно побледнело, когда я разглядела его — парня, пришедшего с Мелани. Сердце заколотилось в груди, будто отбивая тревожную дробь на барабанах судьбы.

Как он меня заметил?

Я всегда гордилась своим умением оставаться невидимой — тенью среди теней, призраком, скользящим по граням чужого внимания. Лишь однажды неосторожность выдала меня, но в остальном — безупречная маскировка наблюдателя. Сейчас всё рушилось. Мой тщательно выстроенный контроль рассыпался, как пыль на ветру. Я оказалась под его пристальным взглядом — холодным, пронизывающим, будто ледяные иглы, проникающие под кожу.

Что делать? Задержать дыхание? Выдохнуть? Скрыть испуг или удивление? Ни один из вариантов не казался верным.

Он смотрел на меня смесью настороженности и хищного интереса. В его глазах ни капли тепла, только острый блеск, от которого по спине пробегал ледяной озноб.

— Сказать нечего? — голос низкий, тягучий, пропитанный злобой и отвращением. — Я спрашиваю ещё раз, почему ты фотографировала меня?

Его взгляд резал, как лезвие. Пустые, безжалостные глаза, как два острых осколка льда, в которых читалось явное самодовольство. Он знал силу своего обаяния и использовал его как оружие, как клинок, которым можно ранить, не прикасаясь. Я молчала, пытаясь собраться, найти слова, но язык будто прилип к нёбу. В воздухе повисла тяжёлая тишина, наполненная его немым обвинением и моим невысказанным страхом.

— Не твоё дело. Иди куда шёл, — выдавила я, не моргая. Взгляд твёрдый, голос ровный, лишь бы не показать страх. Внутри всё дрожало, но я цеплялась за видимость уверенности, как за последний островок в бушующем море.

Объяснять ему правду? Рассказать, что я не случайный фотограф, а меня наняли проследить? Что стою здесь с фотоаппаратом всего в нескольких метрах от Мелани, фиксируя каждый её шаг? Нет. Это было бы равносильно признанию в игре, правила которой он, кажется, уже разгадал.

— Мне плевать, чем ты занимаешься. Но ты... снимаешь меня? — Взгляд пронзил, как стрела, нацеленная в самое сердце. В этих глазах ни тени сомнения, лишь ледяная уверенность охотника, выследившего добычу.

— Просто искала интересные кадры для проекта, — пробормотала я, сжимая пальцы в кулак, чтобы скрыть дрожь. Слова звучали жалко, фальшиво, будто я сама не верила в них.

Внутри закипали эмоции — страх, гнев, неприязнь. Нельзя показывать слабость. Только не сейчас, когда он явно взял верх в этой игре. Я сделала шаг назад, пытаясь укрыться в спасительной тени, но тишина вокруг давила сильнее его слов.

— Интересные кадры? Или ты просто шпион? — его голос сочился ядом, каждое слово, как удар хлыста. В интонации — презрение, в глазах — мрачное удовлетворение от того, что он загнал меня в угол.

— Я не шпион. Просто фотограф. Это моя работа, — ответила я, стараясь сохранить спокойствие. Но голос предательски дрогнул, обнажая мою неуверенность.

Он усмехнулся — медленно, почти незаметно. Эта усмешка была хуже любых слов. В ней читалось: «Я знаю, что ты врёшь».

Я сжала фотоаппарат крепче, чувствуя, как холодный металл успокаивает нервы. Защита казалась хрупкой, как стекло. Он играл со мной, наслаждаясь каждой секундой моего замешательства. Его слова ранили точнее любого оружия, заставляя чувствовать себя мелкой, ничтожной, разоблачённой.

— Работа? Легко прикрываться этим словом, когда на самом деле наблюдаешь за людьми, как за дичью, — его голос звучал ровно, почти бесстрастно, но тон становился всё презрительнее, обволакивал меня, как стальной трос, постепенно затягиваясь вокруг шеи. Я ощутила, как ледяной холод проникает под кожу, но упрямо держала взгляд, не позволяя себе дрогнуть.

— Я не делаю ничего плохого. Просто ловлю моменты, — голос прозвучал тише, чем хотелось бы.

— Ловишь моменты, говоришь? — он шагнул ближе. Тени в баре будто сгустились вокруг него, превращая силуэт в тёмный монолит. — А что ты сделаешь, если поймаешь не тот момент? Ты даже не представляешь, какие будут последствия. Его ухмылка была хуже любой прямой угрозы, в ней читалась уверенность человека, знающего нечто, недоступное другим. В глазах ни тени сомнения, лишь мрачное удовлетворение от того, что он видит меня насквозь.

Я сглотнула, пытаясь удержать голос ровным:

— Что ты имеешь в виду?

Он наклонился чуть ближе, и я уловила едва заметный запах кожи и табака — резкий контраст с ледяным спокойствием его слов:

— Убирай свою камеру и проваливай, пока можешь, — голос опустился до шёпота, но от этого звучал ещё страшнее. — Пока я позволяю.

Внутри всё сжалось, но я заставила себя выпрямиться.

— Нет. Я просто хочу понять, почему ты так себя ведёшь. Я тебя даже не знаю.

Секунды тянулись, как резина. В его взгляде мелькнуло что‑то новое, не просто угроза, а... интерес? Будто я неожиданно стала для него не просто назойливым фотографом, а чем‑то большим. Чем‑то, что требовало внимания.

— Ты ещё не знаешь, во что ввязалась, — наконец произнёс он, и в этих словах было больше мрачной правды, чем я готова была принять. Индюк, да какого черта себе позволяет? Сейчас, я уже встала, конечно, и ушла.

Медленно опустила камеру. Спор с ним не приведёт ни к чему хорошему, это стало ясно как день. Бар по‑прежнему был полон людей, но в этот миг весь мир сузился до нас двоих. Мы словно оказались в отдельном измерении, окружённом тенями. Тусклый свет старых ламп падал под странным углом, вытягивая на полу длинные, застывшие силуэты.

— Понимать? Это не твоя задача. У тебя нет права врываться в чужую жизнь

Глаза чёрные, как бездонная пропасть, впивались в неё, выхватывая из темноты каждую уязвимость, которую она так старательно прятала. В их глубине не было ни гнева, ни раздражения — лишь ледяное, бесстрастное знание. Знание того, что он уже видит её насквозь.

— Это неправда. Моя камера как раз и показывает, каковы люди на самом деле, — она выдержала его взгляд, хотя внутри всё дрожало. — Я говорю чистую правду. Какой бы она ни была.

Тяжёлый вздох вырвался из груди, будто пытаясь вынести наружу клубок противоречивых чувств. Разум метался, как птица в клетке, искал слова, способные пробить этот ледяной барьер, но каждый вариант рассыпался в пальцах, словно песок.

Она старалась сохранять спокойствие, но мысль о том, что он — незнакомый человек — считает себя вправе решать её судьбу, жгла изнутри. Гнев и страх сплетались в один клубок, раздирая душу на части.

— Если ты не уйдёшь, твой проект закончится раньше времени, — в его тоне не было угрозы — только холодная, безоговорочная уверенность. Будто он уже знал финал этой истории.

— Я готова рискнуть. Просто хочу запечатлеть правду, — она покачала головой, и в этом движении было больше решимости, чем она сама ожидала. Внутренний огонь разгорался с каждой секундой, питаясь не только упрямством, но и чем‑то более глубоким — почти первобытным стремлением добраться до сути.

Краем глаза она заметила, как другие посетители бара начали оборачиваться. Любопытство и настороженность смешивались в их взглядах, превращая их в молчаливых свидетелей этой странной дуэли. Это уже не просто её дело. Не случайная встреча.

— Правда? — он сделал шаг вперёд, и тени вокруг него словно сгустились, обступая их плотным кольцом. — Беги. Или столкнёшься с тем, что тебе не по плечу.

Его голос опустился до шёпота, но от этого звучал ещё страшнее — как предупреждение.

— Каждая правда имеет свою цену. И ты заплатишь свою. Не пытайся копаться в том, что тебе не нужно знать.

В этих словах не было злости, только мрачная констатация факта. Будто он уже видел ту цену, которую ей придётся заплатить. Будто знал во что она ввязалась.

Эвелин почувствовала, как каждая клеточка её тела восстаёт против его слов. Мышцы напряглись, будто готовились к прыжку, к отпору, к битве, но в тот же миг пришла ледяная ясность, всё это бессмысленно. Даже если она останется, даже если бросит ему вызов, ничего не изменится. Сокровенная истина так и останется за семью замками, а она лишь потратит силы впустую.

Собрав волю в кулак, она сделала шаг назад. Всего один шаг, но он будто разорвал невидимую нить, связывавшую её с этим местом, с этим человеком, с этой историей. Бар внезапно ожил, наполнился шумом, движением, голосами — мир вокруг заиграл красками, которых она не замечала в пылу противостояния. Но это оживление лишь усилило ощущение поражения. Зрение фокусировалось на случайных деталях: на пятне от пролитого пива, на смеющейся паре у стойки, на мигающей вывеске — всё это словно насмехалось над её внутренней бурей.

Горечь поднялась к горлу, обжигая изнутри. Обида, острая и безжалостная, вонзилась в сердце. Она развернулась и пошла к выходу, чувствуя, как оставляет здесь часть себя — ту, что верила в силу правды и правоту своего дела.

Дверь бара хлопнула за спиной, и ледяной воздух ударил в лицо, будто пощёчина реальности. Сначала он обжёг кожу, заставил вздрогнуть, но затем — проник глубже, очищая разум от душной пелены. Эвелин вдохнула полной грудью, ощущая, как свежесть заполняет лёгкие, вытесняя затхлый запах табака и спиртного.

Ночь встретила её шумом улиц — далёкими гудками машин, приглушёнными разговорами прохожих, ритмичным стуком чьих‑то шагов. Но в голове по‑прежнему звучали его слова, эхом отражаясь от стенок черепа: «Каждая правда имеет свою цену...»

Она подняла взгляд к небу. Звёзды мерцали холодно и отстранённо, будто равнодушные свидетели человеческих драм. В их свете мир казался одновременно огромным и пустым — бескрайним пространством, где её борьба выглядела ничтожной песчинкой.

Но где‑то глубоко внутри, за слоем обиды и разочарования, теплился огонёк. Не яркий, не победный — скорее робкий, как пламя свечи на ветру. Он шептал: «Это не конец».

Эвелин сделала ещё один глубокий вдох. Холодный воздух обжёг лёгкие, но вместе с ним пришла ясность. Да, она отступила. Да, он заставил её уйти. Но это не значит, что она сдалась.

Её история только начиналась — и в этой истории ещё будут главы, написанные не им, а ею.