Глава 1.2

Алекситими́я (от др.-греч. ἀ- — приставка с отрицательным значением, λέξις — слово, θυμός — чувство, дословно — «без слов для чувств») - это затруднения в понимании, передаче, словесном описании своего состояния. Человек не может связать переживания, чувства, настроение с определёнными словами.

В переводе с греческого языка термин означает «отсутствие слов для описания чувств».

ИНФОРМАТОР

Я не знаю, сколько времени прошло с того момента, когда волосы у меня на затылке встали дыбом. В комнате царила мёртвая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием и тиканьем часов, будто отсчитывающих последние секунды перед взрывом.

Внутри меня разворачивалась безжалостная борьба. Что‑то медленно поглощало душу, как невидимый паразит, прорастающий корнями в каждую мысль. Страх укоренился в сердце, пустил глубокие щупальца, и внезапно я осознала: какая‑то часть меня уже не принадлежит мне. Она стала добычей этого всепроникающего ужаса.

Я попыталась сосредоточиться на редактировании фотографий. Пальцы привычно легли на клавиатуру, но вместо отточенных движений лишь судорожные нажатия. Щелчок мыши, зум, коррекция, отмена... Снова и снова. Обычно этот процесс занимал час, но сейчас растянулся на четыре мучительных часа бездумного блуждания по ярким кадрам.

Экран мерцал, сливаясь в размытое пятно. Я резко отодвинула стул, вскочила, прошлась по комнате. Остановилась у окна. За стеклом  ночь, поглотившая мир в свою густую тьму. Ни звёзд, ни лунного света. Только моё бледное отражение в стекле, похожее на призрака.

Вернулась к столу, сжала кулаки до боли в костяшках. Вдох‑выдох. Ещё раз. Попыталась всмотреться в снимок — размытые очертания парка, качели, тени. Ничего не вижу. Глаза слезятся, фокус ускользает.

Мама давно спит. Из‑за двери доносится едва уловимое дыхание, ровное и спокойное. На кровати уютно свернулась клубочком кошка — пушистая жертва моего тревожного состояния. Она приподняла голову, посмотрела на меня с молчаливым вопросом, потом снова уткнулась носом в лапы.

Я провела рукой по её тёплой шерсти, пытаясь уловить успокаивающий шорох. Не получилось. Звуки растворились в гуле тревоги, заполнившей черепную коробку. Время остановилось. Дыхание замедлилось до состояния ступора.

Резко закрыла ноутбук. Встала. Прошлась по комнате, считая шаги: раз, два, три... Остановилась у зеркала. Вгляделась в своё отражение. Кто это? Бледное лицо, расширенные зрачки, дрожащие губы. Незнакомец.

Поднесла ладонь к стеклу, коснулась холодной поверхности. Ощущение реальности ускользало, как песок сквозь пальцы. Что со мной? Когда это началось? И главное — когда закончится?

Но почему я так нервничаю?

Этот вопрос бился в голове, как птица в клетке, отчаянно, беспорядочно, до боли. Недосказанность терзала изнутри, разрастаясь тёмной пустотой, куда проваливались все попытки найти объяснение. Безмолвные крики в сознании становились всё громче, сливаясь в глухой, непрерывный гул.

Что‑то зловещее клубилось за границами рассудка, затуманивало мысли, царапало изнутри, грозя вырваться наружу. И самое страшное, я не могла отделаться от ощущения, что всё это не просто совпадение. Что‑то должно произойти. Что‑то уже происходит.. или нет?

Дрожащими пальцами достала телефон. Экран вспыхнул в полумраке, ослепляя резким светом. Сообщение от Авви.

«Девушка — Мелани. Невысокая, худощавая. Последние месяцы находит утешение в барах — среди громких разговоров и рваных аккордов музыки. Увлекается степом — странный контраст: грация и жёсткий ритм. Ненавидит животных».

Я перечитала текст трижды. Ужасно примитивный список. На первый взгляд — ничего особенного. Но в этой простоте таилась какая‑то тревожная сложность, словно за каждым словом скрывалась тень недоговорённости.

Пролистала прикреплённые фотографии. Мелани. Улыбка — слишком широкая, глаза — чуть расфокусированные. Она повисла на плече молодого человека, прижалась к нему с наигранной беспечностью. Обычная пара. Так кажется.

Но что‑то в их позах, в том, как он держит её за талию, не нежно, а скорее удерживая, заставило меня прищуриться. Что‑то не складывалось.

У неё есть парень?

Этот вопрос навис над мыслями, как тяжёлая грозовая туча, готовая разразиться ливнем. Я увеличила фото, вглядываясь в детали: его пальцы на её бедре, её рука, вцепившаяся в его плечо, будто ища опоры.

Обычная пара? Или что‑то большее? Что‑то опасное?

Экран погас, оставив меня в темноте, наедине с вопросами, которые множились быстрее, чем я успевала их формулировать.

Волнение растекалось по телу, словно тонкий электрический ток, пробуждающий каждую клеточку. Предвкушение предстоящей слежки окутывало меня, как густой наркотический туман. Сердце билось чаще, чувства обострялись до предела, я различала каждый шорох в доме, улавливала едва заметные запахи, видела мельчайшие детали в полумраке комнаты. Адреналин пульсировал в венах серебристым потоком, разжигая восторг, от которого кружилась голова. Это было больше, чем работа. Гораздо больше. Это было первобытное влечение — жажда проникнуть в тёмные закоулки человеческой души, разглядеть то, что люди так старательно прячут.

Я отложила ноутбук, резко встала и подошла к окну. За стеклом ночь, редкие огни далёких фонарей. Вдохнула поглубже, пытаясь унять внутреннюю дрожь. Бесполезно. Огонь внутри разгорался только сильнее.

Вернувшись к кровати, рухнула на неё всем телом. Усталость накатила внезапно, придавила к матрасу, словно бетонная плита. Взгляд упёрся в потолок — безликий, равнодушный. Брови сами собой сдвинулись к переносице. Мысли полезли наружу, одна за другой, царапая сознание.

Хорошо ли я делаю свою работу?

Этот вопрос давно точил меня изнутри. Я перебирала в памяти прошлые задания, выискивала ошибки, придирчиво анализировала каждый шаг. Где‑то я была безупречна. Где‑то допустила промахи. Но достаточно ли этого? Достаточно ли, чтобы считать себя... ценной?

Действительно ли я для кого‑то важна? Или я просто тень? Ещё одна безликая фигура в толпе, которая исчезнет, и никто даже не заметит?

Я перевернулась на бок, подтянула колени к груди. В темноте комнаты эти мысли звучали особенно громко, эхом отдаваясь в голове. Поднялась, включила ночник. Тёплый свет залил пространство, рассеяв тени по углам. Подошла к зеркалу. В отражении усталые глаза, бледное лицо, напряжённая линия плеч. Кто эта женщина? Мастер своего дела или просто человек, потерявшийся в лабиринте чужих тайн?

Провела рукой по лицу, словно стирая невидимую пелену. Нужно собраться. Завтра — новый день, новая слежка. Мелани ждёт своего наблюдателя. А мои сомнения... Они останутся здесь. В этой комнате. За закрытой дверью.

Но едва я опустилась на кровать, как ледяные щупальца волнения снова оплели меня. В темноте комнаты они обретали форму — извивались, шептали, касались висков. Я лежала, уставившись в потолок, а где‑то за окном, в безмолвной вышине, звёзды смотрели на меня с холодным недоумением. Их свет пробивался сквозь занавески, ложился на пол рваными пятнами — будто молчаливые судьи, выносившие приговор без слов.

«Ты здесь, но где ты на самом деле?» — казалось, шептали они.

Мысли кружились, сбиваясь в хаотичный вихрь. Они напоминали опавшие листья в осеннем шторме — беспорядочные, рваные, не подчиняющиеся никакому закону. В висках уже пульсировала головная боль — методичная, безжалостная, как удары барабана в ритуальном танце. Недосып. Проклятый недосып, который подкрадывался всё ближе, обволакивал, затягивал в вязкую трясину усталости.

Авви не раз говорила мне: «Ты медленно убиваешь себя этой работой».

А я лишь усмехалась. Потому что эта работа давала мне всё: деньги, адреналин, острые грани реальности, которые я могла трогать пальцами. Возможность проникать в чужие жизни, разбирать их на детали, как сломанный механизм, искать скрытые пружины, заставляющие людей двигаться, лгать, любить, предавать. Я изучала их тайны с тщательностью патологоанатома, вскрывающего тело в поисках причины смерти.

Но чем глубже я погружалась в лабиринты чужих душ, тем меньше понимала свою собственную. Где выход из этого мрака? Где та нить, что выведет меня к свету?

Я закрыла глаза, пытаясь утихомирить бурю внутри. Дыхание замедлялось, мысли становились тягучими, расплывались, как чернила в воде. Сон накатывал волнами, сначала робкими, потом всё более настойчивыми. В полудрёме я осознала: утро наступит быстрее, чем я успею подготовиться. И тогда снова в бой. Снова в тень. Снова в чужую жизнь, где нет места моим сомнениям.

Приоткрываю глаза и с досадой сжимаю кисть — снова затекла. В висках пульсирует лёгкая боль, словно отголосок бессонной ночи. Сегодня день слежки.

Тянусь к телефону, набираю знакомый номер. Экран вспыхивает в полумраке комнаты, будто напоминая: пора выходить из укрытия.

— Да? — раздаётся в динамике мурлыкающий голос, и я невольно улыбаюсь. Авви.

— Авви, ты уже сообщила Андерсону о новых ставках? — говорю, не отрывая взгляда от окна. — Пора поднять цену за всё это дерьмо, которое я разгребаю за другими. Риск — моя ежедневная рутина, знаешь ли.

За окном противное солнечное утро. Лучи пробиваются сквозь шторы, рассекают комнату на полосы света и тени, будто кричат: «Вставай! Действуй!»

— Конечно, ставки уже повышены, малышка, — в её голосе слышна улыбка, широкая, уверенная. — После твоей работы нам срочно нужно будет выпить! Я просто умираю от усталости, особенно от вечного нытья Грега. Всё жалуется, что я не уделяю ему достаточно внимания.

На фоне раздаются приглушённые звуки, то ли посуда, то ли ключи. Авви погружается в детали своих отношений, которые меняются чаще, чем я меняю носки. Десятые? Двадцатые? Я давно сбилась со счёта.

Она обожает убеждать себя, что настоящая любовь живёт в каждом из нас. Не биохимические реакции, не банальная привязанность — а именно любовь. Великое, всепоглощающее чувство. Я слушаю вполуха, привычно фильтруя её монолог.

— С радостью, Авви, — отвечаю, потягиваясь. — Вся неделя прошла в бесконечной гонке. Работала как проклятая. Уже не помню, когда последний раз нормально выходила в люди. Может, встретимся в субботу? Или, на худой конец, в воскресенье?

— Давай в субботу! — её голос мгновенно оживляется. — Как раз нечем будет заняться.

Что‑то звякает на заднем плане, возможно, она роняет ложку или ключи. Я представляю её на кухне: взъерошенная, в старом свитере, с чашкой кофе в руке. Такой контраст с тем, какой она предстаёт перед клиентами — хладнокровной, расчётливой, неуязвимой.

— Отлично, — киваю я, хотя она не видит. — В субботу так в субботу.

Я отключаюсь, откладываю телефон. Солнце уже заливает комнату целиком. Тени отступают, оставляя лишь чёткие контуры реальности. Пора собираться

Между нами всегда существовала особая лёгкость, та редкая, драгоценная способность говорить обо всём без прикрас, о мимолетных радостях и горьких разочарованиях, о глупой ерунде и вещах, что разрывают душу. С такими друзьями, как Авви, даже самый мрачный день становится чуть светлее. Её смех, её бесцеремонная прямота, её умение видеть абсурд в самых безнадёжных ситуациях, словно невидимый канат, за который можно ухватиться, когда кажется, что падаешь в пропасть.

С ней даже молчание не тяготит, оно уютное, наполненное невысказанным пониманием. И в этом, пожалуй, и кроется секрет настоящей дружбы, не в громких клятвах и пафосных заверениях, а в той тихой уверенности, что рядом есть человек, который примет тебя любой — с твоими страхами, глупостями и неудачами.

— Договорились. Во сколько Мелани обычно появляется в «Флориде»? — спрашиваю, приподнимая бровь. В голове щёлкает тревожный звоночек, я совершенно забыла, что у каждой «жертвы» своё, особенное понимание времени.

— Дай подумать... Я вроде спрашивала его. А, точно! — в голосе Авви слышится лёгкое торжество от того, что она всё‑таки вспомнила. — В девять вечера она там появляется и только к утру возвращается домой. Именно поэтому он и попросил проследить за ней, сделать пару снимков, чтобы подтвердить её вечерние похождения.

Я киваю, хотя Авви этого не видит. В голове мгновенно начинает выстраиваться план: точки наблюдения, возможные маршруты, тайминг. Мышцы невольно напрягаются, будто перед забегом.

— Я поняла. Всё будет сделано. Долю, как обычно, переведу тебе. До субботы, дорогая.

— Ой, могла бы чаще звонить мне не только по работе, — фыркает Авви с привычной ноткой укоризны. Она знает, я не отвечу.

Моя социальная батарейка действительно не настолько велика, чтобы часто быть в её компании. Не то чтобы я не ценила нашу дружбу — просто энергия уходит на другое.

Лениво приподнимаюсь с дивана, провожу рукой по каштановым волосам, взбиваю пряди, придавая им хоть какое‑то подобие порядка. Подхожу к зеркалу. Взгляд цепляется за отражение: усталые глаза, бледные скулы, напряжённая линия губ. Пытаюсь улыбнуться. Получается криво, неестественно.

Зеркало молчит. Оно никогда не лжёт.

— Чем ты занимаешься, Эвелин? Тянешь дерьмо наружу? Ради чего? — шепчу в пустоту, и собственный голос звучит чуждо, будто доносится из‑за толстой стеклянной стены.

В груди разрастается вязкая скука, не просто тоска, а что‑то более зловещее, похожее на медленно сжимающуюся петлю. Я знаю, ответа не будет. Только эхо моих мыслей, только тени, шевелящиеся в углах сознания, словно незваные гости, которых я не в силах прогнать.

Резким движением смахиваю наваждение и ныряю в утренние ритуалы — в эту хрупкую иллюзию порядка. Волосы струятся по плечам, как тёмный водопад, но даже их блеск не может скрыть усталости в глазах. Зеркало бесстрастно фиксирует каждое движение, лёгкий слой туши, чтобы ресницы заиграли на солнце, не сильно яркий блеск на пухлых губах. Достаточно, чтобы подчеркнуть черты.

Я не считаю себя уродиной. Худощавое телосложение, хорошая задница, упругая грудь, вполне достаточно, чтобы выглядеть «подобающе» для той роли, которую играю. Но в отражении вижу не себя, а маску — идеально выверенную, отточенную до мелочей.

Сегодня будет жарко. Я чувствую это нутром — не как предвкушение, а как предчувствие. Как будто воздух сгустился, пропитался электричеством, и вот‑вот грянет гроза. Что‑то надвигается. Что‑то неизбежное.

Время уже близилось к полудню. Пора собираться, но сначала — проверить, как мама.

Я бесшумно спустилась по лестнице. Ещё на подходе к кухне уловила сладкий, почти забытый аромат — блины. Как всегда, она стояла у плиты, сосредоточенная, с чуть нахмуренными бровями, будто готовилась не к завтраку, а к важному ритуалу.

— Привет, мам! — голос вырвался неожиданно звонким, почти детским. Сама не поняла, откуда эта радость. Может, оттого, что сегодня всё сложится? Может, именно сегодня я сорву куш?

— Доброе утро, — отозвалась она, не оборачиваясь. В её тоне сквозил привычный сарказм. — Ты, как обычно, встаёшь очень рано.

Она ловко поддела лопаткой очередной блин, переложила его в стопку, затем поставила на стол банку джема. Движения точные, выверенные — годами отточенный ритуал.

Я подошла ближе, оперлась на столешницу.

— Не начинай, мам. Сама знаешь — работа нас кормит.

Она наконец повернулась, окинула меня долгим взглядом — не осуждающим, нет, скорее усталым. Таким, каким смотрят на то, что давно перестали понимать.

— Конечно‑конечно. Когда вернёшься сегодня?

Я помедлила с ответом. В голове промелькнули точки наблюдения, тайминг, возможные сценарии. Всё это требовало времени. Много времени.

— Поздно буду. Не жди меня.

Мама кивнула, будто ожидала именно этого. Снова повернулась к плите, будто разговор был исчерпан. А я стояла и смотрела на её спину, на привычные движения, на аромат блинов, окутывающий кухню, и чувствовала, как между нами растёт та самая пропасть — молчаливая, неизбежная. Пропасть между её миром и моим. Между тем, что она понимает, и тем, чем я живу.

Мама лишь вздыхает, не отвечая. В её глазах — густая, напитанная годами усталость. Она не знает, чем я занимаюсь помимо фотосессий. И не должна знать.

Я ловлю её взгляд и чувствую, как внутри сжимается привычный узел молчания. Как бы ни хотелось поделиться — хоть краем, хоть отголоском той жизни, что бурлит за пределами этого уютного дома, я научилась держать язык за зубами. Научилась так же естественно, как дышу.

Не скажу ей, что давно переступила границы, о которых она даже не догадывается. Не расскажу, что моя жизнь — постоянная игра на грани, где каждый шаг может стать последним. Где правила пишутся кровью, а ставки выше, чем можно представить.

Не стану описывать, как недавно снимала голого мужчину, изменившего жене, не ради пошлого удовольствия, а чтобы зафиксировать, насколько мир грязен и предсказуем в своих пороках. Не объясню, как пробралась в тот самый клуб, где нет чистых душ, где все носят маски, а под ними — лишь искажённые лица, лишённые иллюзий.

Она вышвырнет меня из дома, едва узнав правду.

Но эти фотографии — мой билет в игру. Мой козырь. Мой рычаг влияния.

Здесь, в этом сумрачном мире, я не просто наблюдатель. Я — игрок. Тот, кто разворачивает события, кто держит нити в своих руках, кто может заставить мир согнуться под собственным весом.. до поры, до времени.

И пока мама помешивает чай, не зная, чем живёт её дочь, я мысленно возвращаюсь к завтрашней слежке. К Мелани. К новым кадрам. К новой власти, которую дают мне объектив и знание чужих слабостей.

Быстро позавтракав, я благодарно коснулась губами маминой щеки и принялась собираться. Протёрла линзу, проверила запасную, уложила в футляр, добавила блокнот и ручку, на всякий случай. Волосы стянула в тугой хвост. Время неумолимо близилось к вечеру.

Попрощавшись кивком — слов уже не осталось, — я вышла, села в машину и повернула ключ зажигания. Из динамиков полилась случайная радиоволна. Ненавижу новости, их циничная прямота режет слух, но и в тишине оставаться не могу. Музыка, даже самая безликая, служит щитом от собственных мыслей.

Дорога до бара «Флорида» прошла ровно, без сюрпризов. Выйдя из машины, я замерла на мгновение, впитывая обстановку. Оглядела окрестности, прикидывая, где лучше затаиться, где ракурс окажется идеальным.

У входа уже толпились люди: подростки с горящими глазами, взрослые в поисках острых ощущений и те, кто просто отчаялся найти приключения в обыденности. Воздух гудел от предвкушения, от едва уловимого запаха риска.

Небо держалось светлым — почти белые ночи дарили избыток света, превращая улицу в естественную фотостудию. Идеальное освещение для моих кадров. Иначе и быть не могло: я всегда выполняю работу безупречно, продумывая каждую мелочь до последнего штриха.

И всё же... по коже вдруг пробежали мурашки, холодные, настойчивые. Не тревога, нет. Что‑то иное. Предчувствие. Словно невидимая камера уже нацелилась на меня, а не на Мелани.

Я поправила фотоаппарат, ощутив под пальцами знакомый рельеф корпуса. Металл был холодным, реальным — единственным якорем в этом зыбком мире, где грань между охотником и добычей стирается с каждым щелчком затвора.

— Спокойно, Эвелин. Обычный заказ. Сфотографируешь, отдашь снимки, получишь деньги. Чего переживать? — шепчу себе, но внутри всё равно скребёт.

Что‑то сегодня не так. Воздух будто гуще, чем обычно. Людей на улице больше, все куда‑то спешат, толкаются. Оглядываюсь — и никак не могу отделаться от чувства, что за мной кто‑то наблюдает.

Гоню ненужные мысли прочь. Сейчас не до этого.

Я отбрасываю прочь навязчивые мысли, словно мусор, и медленно, осторожно, пробираюсь к соседнему дому. В этот раз мне повезло — бабушка, как всегда, оказалась в нужном месте и в нужное время. Под предлогом: «Извините, я забыла ключи, впустите меня», она открыла дверь, и я бесшумно прошмыгнула внутрь. Внутри — тишина, только тихий шорох моих шагов по лестнице, которая скрипит под каждым моим движением, словно протестует против моего присутствия.

Поднимаясь на последний этаж, я ощущаю, как сердце бьется в груди — не от страха, а от предвкушения. Внутри меня — напряжение, словно натянутая струна, готовая лопнуть. Я тихо открываю дверь, выхожу — и сразу бьёт в лицо холодный ветер. Пробирает до костей. Вдыхаю, воздух пахнет так, как перед грозой. Осматриваюсь. Крыша — моё укромное место. Пристраиваюсь в углу, где тень гуще. Отсюда всё как на ладони, а меня не видно. Взгляд скользит по улице. Прикидываю, где лучше встать, куда отойти при необходимости. Всё должно быть под контролем. В руке новый, проверенный временем фотоаппарат, который я тщательно подготовила. Это не просто камера — это целая система, набор приспособлений, что позволяют мне следить за девушкой с максимальной точностью.

Объектив — мощный, с возможностью увеличения до 50 крат, чтобы запечатлеть мельчайшие детали. Внутри стабилизатор изображения, чтобы кадры были четкими даже при слабом освещении или ветре. В руке — миниатюрный пульт управления, подключённый к камере через беспроводной модуль, чтобы я могла менять ракурсы и настройки, не привлекая внимания. В кармане — запасные батареи, фильтры, чтобы адаптировать изображение под любые условия.

Я аккуратно настраиваю объектив, вращая кольца, регулируя фокус и экспозицию. Внутри всё, как у хирурга, каждая настройка точна, без ошибок. Вижу через прицел мир в миниатюре, каждая мельчайшая деталь как часть моей игры. Вдох, выдох и я готова к съемке, к тому, чтобы запечатлеть её, скрытую за масками, за иллюзиями.

​​​​​​​Шоу начинается.