Глава 1. Алекситимия

Информатор:

- Улыбнитесь! - с усмешкой произношу я, настраивая в фотоаппарате диафрагму, параллельно смотря на молодую пару. Вздыхаю.

Они выглядят такими беззаботными, такими свободными, словно светлое пламя, что не знает тени. Их улыбки — искренние, чистые, будто бы в этом мире еще осталась какая-то искренняя, светлая любовь, способная растопить даже самую тёмную ночь. Но я знаю — за этим фасадом скрывается что-то иное. Что-то, что на кончике языка, будто острое лезвие, готовое разрезать всё до крови, — что-то, что проглатывается с тяжестью, словно яд, оставляющий после себя только пустоту и холод.

Что вообще означает этот термин — любовь? Что скрыто за этим словом, что прячется в глубине души, когда оно произносится? В этом мире, где всё — ложь и предательство, где свет — лишь иллюзия, а тьма — реальность, понятие «любовь» кажется таким же чуждым, как последний глоток воздуха

- Девушка, Вы тут? - заносчиво произнесла она, с испепеляющим взглядом оглядывая мое задумчивое лицо.

- Да, прошу прощения, задумалась. Встаньте немного ближе по левую сторону от молодого человека, приложите ладонь к его щеке. - Да, вот так. Замрите. - Прикрываю глаз. Снимок. Мы сделали порядком 30 фотографий и им мало, хотят больше. Как она мне сказала, как ее звали? Мэри, точно. Как сказала Мэри, она хочет запечатлеть этот "счастливый" момент. Парень в это же время стоит в стороне, полностью погруженный в телефон. Ему плевать? Очевидно. Видит ли она это? Конечно нет. Розовые очки, которые она налепила на свои глаза, как она говорит: "10 лет назад", так и не снимались.

Делая еще порядка 10 фотографий, наконец-то выдыхаю, так как ей ее величество устала.

- Спасибо еще раз, Эвелин! Скинь на email результат, как будет готов, я буду ждать! - улыбаясь, проворковала девушка, и, взяв под руку молодого человека, ушла настолько быстро, насколько это было возможно. Хотя бы избавила меня от объяснений того, что я буду делать, каким образом, и в какой дедлайн уложусь.

Раньше я и представить не могла, что моя жизнь свяжется с фотоаппаратом. Но однажды, открыв материнский альбом, я словно погрузилась в поток времени — всматривалась в каждый снимок, в каждый запечатлённый миг, который мама стремилась сохранить. В этих кадрах жила её память, сопротивлявшаяся неумолимому течению лет. Именно тогда во мне зародилась твёрдая решимость посвятить себя фотосъёмке.

Я полюбила ловить мгновения: видеть, как загораются глаза людей, ощущать их искреннюю благодарность, становиться свидетелем самых неожиданных, порой нелепых, а иногда — по‑настоящему счастливых эпизодов их жизни. Камера стала моим проводником в мир человеческих эмоций.

Но была и другая сторона моей работы — тёмная, скрытая от посторонних глаз. Я превращалась в невидимого наблюдателя, подмечавшего то, что люди тщательно прятали: потаённые страхи, странные влечения, безумие, таящееся за фасадом обыденности. Это была жизнь, которую общество предпочитало не замечать, — бурлящая, тревожная, настойчиво напоминающая о себе сквозь трещины показного благополучия.

Меня нанимали для слежки. Мотивы заказчиков различались: одни искали улики, другие стремились укрепить власть, а кто‑то, движимый ревностью, надеялся с помощью моих снимков развеять тени недоверия. Я не придумывала эти истории — я проживала их, погружаясь в лабиринт человеческих страстей и страхов, где за внешней нормальностью часто скрывался хаос.

Секреты, открывавшиеся мне, были одновременно шокирующими и завораживающими — словно шёпоты запретного, окутанные плотным покровом тайны. Нельзя сказать, что это вызывало отвращение: оплата была щедрой, но я отчётливо осознавала двойственность своего положения. Постепенно я начала осознанно спускаться в этот сумрачный мир, и последствия не заставили себя ждать.

Я стала зеркалом, отражающим человеческие безумства. И в этом отражении невозможно было не увидеть правду: каждым снимком, каждым решением я словно скрепляла печатью свой контракт с танцем теней — танцем, из которого уже не вырваться.

Я была не просто фотографом. Я превратилась в хранительницу чужих тайн и ужасов, странницу, проходящую сквозь жизни, которые общество предпочло бы навсегда стереть из памяти.

Мне двадцать шесть. Два года назад я перевезла маму в Касталию — тихую деревушку в штате Огайо, где население едва ли дотягивает до миллиона.

Всё изменилось после того, как отец ушёл из жизни, сраженный раком. Мама словно погасла. Она превратилась в живого призрака: ест, спит, выполняет привычные домашние дела, изредка роняет обрывки фраз — и ни тени прежней жизни в глазах. Уже и забыла, как выглядит её улыбка, как вспыхивал когда‑то живой огонёк в её взгляде.

Я бросила все силы на то, чтобы вернуть ей радость, заполнить чудовищную пустоту, разъедающую её расколотое сердце. Понимаю, что отца мне никогда не заменить. Наши отношения с ним были особенными. Он всегда был рядом, и в радости, и в беде. Помню, как он заклеивал пластырем мои разбитые коленки, а потом с лёгкой улыбкой отпускал меня кататься на велосипеде, прекрасно зная, что очередная попытка едва ли обернётся успехом.

Мама, напротив, всегда была воплощением тревоги, волновалась из‑за каждой царапины, из‑за моего неуёмного нрава. В этом заключалась их удивительная гармония: он - ее спокойствие, она - его пожар. Два года назад спокойствие было утеряно, пожар - стих.

Я приняла решение развиваться не только в рамках блестящей карьеры фотографа с изысканной редактурой, филигранной обработкой снимков и безупречной подачей. Меня всё сильнее влекла иная, теневая сторона профессии.

Мне стало жизненно необходимо проникнуть вглубь той мрачной реальности, что скрывается за фасадом счастливых улыбок и идеальных кадров. Этот контраст между сияющим светом парадной жизни и тёмными глубинами человеческого бытия превратился в главный вектор моего творчества. Я жаждала исследовать пограничные состояния, ловить неуловимое, раскрывать новые измерения в искусстве запечатлевать мгновения.

Погрузившись в эти размышления, я даже не заметила, как телефон в очередной раз завибрировал в кармане.

Взяв в руку, закатываю глаза:- Я слушаю. - протягиваю, стараясь скрыть свое недовольство. Ненавижу, когда мне названивают, неужели сложно отправить email или смс? Мы живем в 21-м веке, где уже давно все придумано буквально за нас.- Эвелин, мать его, Девис, почему я должна названивать тебе, если в твоих интересах принимать заказы? - гневно ворчит Авви, и я уверена, начинает грызть ручку от злости. Авви моя подруга детства и по совместительству мой секретарь, так уж вышло, что ей необходимы были деньги, я ей предложила подработку - находить заказчиков, и тех и других. Мы вместе с пятого класса и, если честно, я не могу представить, что бы было, если бы эта сучка исчезла из моей жизни, так уж к ней я привязалась.- Ты могла выслать мне смс. Ближе к делу, что хотела? Я занята. - проворчала в ответ, и я знаю, что именно сейчас не права, плевать. Я не в настроении после фотосессии с Мэри, работать с ней больше не собираюсь. Всё её невозмутимое спокойствие, её безмятежная улыбка — это лишь маска, за которой скрывается холодная, безжалостная игра. Она живет в мире иллюзий, где всё кажется идеальным, где любовь — это лишь красивый фасад, за которым скрываются грязь и предательство.

Я знаю, её муж подлец. Уже полгода он изменяет ей с какой‑то блондинкой, которую подцепил в забегаловке, словно бездомную собаку подхватил на обочине. И, конечно, у них «любовь». Такая, что, по его словам, обзавидуешься.

В этом мире, где ложь стала второй натурой, где даже чувства превратились в оружие, она цепляется за свою сказку. Для неё это последний оплот иллюзий, хрупкая крепость, за стенами которой она пытается укрыться от правды.

Но я вижу сквозь маску. Вижу, как внутри неё всё давно разрушено. Её сердце пустая оболочка, наполненная лишь ледяным разочарованием. Оно трещит по швам, но она упорно делает вид, что всё в порядке.

Мне хочется закричать, разорвать эту тишину: «Очнись! Всё это — фикция! За твоей улыбкой — тьма, которая рано или поздно поглотит тебя, как поглощает всё, что слишком долго живёт во лжи!»

Единственное, в чём я не сомневаюсь, — маска не вечна. Рано или поздно она рухнет. И тогда останется лишь горькая правда:обида, разочарование, пустота. Ничего больше.

— Андерсон хочет, чтобы ты взялась за его дочь. Двадцать лет, невысокая. Он уверен: девчонка скатывается в пропасть. Не просто капризы — реальный риск всё порушить.

Авви усмехнулась, и в её голосе зазвенела сталь:

— Ему нужно не за дочерью присмотреть — себе доказать. Что наследие ещё живо, доля в деле не рассыпалась в прах, а эта девица — последний рычаг, за который можно уцепиться. Если убедит себя, что она — дешёвая шлюха, идущая по наклонной, то получит карт‑бланш. На жестокость. На любые меры.

— Принято. Скинь координаты, точки её маршрутов, места обитания. Передай: отчёт через неделю, — отрезала я, уже раскладывая в голове схему работы по полочкам. Ни тени сомнения, ни капли лишней рефлексии.

Разговор оборвался резко, без церемоний. Трубка легла на место с сухим щелчком. Напряжение накатило волной. Мозг уже работал на полную, просчитывал маршруты, фиксировал уязвимые точки, выстраивал цепочки наблюдений.

Впереди грязь, тени, скрытые камеры. Вперёд в зону, где нет места сантиментам.

Через час телефон резко завибрировал в кармане. Я мгновенно выхватила его, пробежала глазами по экрану — и внутри вспыхнуло холодное удовлетворение. Авви прислала всё, что нужно: досье, маршруты, точки интереса.

Губы сами растянулись в хищной улыбке. Я скользнула в салон, небрежно швырнув сумку с фотоаппаратом на заднее сиденье. Пальцы с лёгким треском впились в руль. Мотор взревел, отзываясь на поворот ключа, и машина рванула с места, подчиняясь моему напору. По позвоночнику пробежала волна острого возбуждения. Каждая деталь складывалась в идеальную картину.

Дорога стелилась под колёса, а я уже видела её — девушку, о которой шла речь. Видела её неосознанные движения, случайные взгляды, незаметные для других мелочи, которые станут моими уликами. В этом была своя эстетика, ловить мгновения, превращать их в оружие. Мотор гудел в унисон с пульсом.

Приехав домой, я замерла в прихожей. Из кухни лилась мелодия, тихая, чуть дрожащая, словно старый винил с поцарапанной дорожкой. Мама. Она стояла у плиты, покачиваясь в такт песне своей молодости, и в этом простом движении было что‑то до боли знакомое, почти забытое.

Я задержала дыхание, боясь нарушить хрупкую идиллию. Улыбка тронула лишь уголок губ — мимолетная, как тень.

— Привет, мам, — прошептала я, проскальзывая мимо.

Она обернулась, хотела что‑то сказать, но я уже поднималась по лестнице. Ступени едва слышно поскрипывали под ногами, отсчитывая секунды между миром внизу и тем, что ждало меня наверху.

Дверь моей комнаты закрылась с глухим щелчком, словно замок на клетке, где томилось моё беспокойство. Тишина навалилась сразу, плотная, осязаемая. Ни звука с улицы, ни отголоска маминой песни, только биение собственного пульса в ушах.

Эта ночь обещала быть долгой.

Я опустилась на край кровати, чувствуя, как холод пробирает до костей. Внутреннее состояние ускользало от определений, оно существовало где‑то за гранью слов, в области инстинктов и предчувствий. Но тело знало больше: мурашки бежали по спине, волоски на руках вставали дыбом, а в груди разрасталось что‑то тяжёлое, липкое.

Предчувствие.

Оно сжимало сердце железной хваткой, будто невидимая рука постепенно затягивала удавку. Я знала: что‑то надвигается. Что‑то необратимое. Не просто неприятный сюрприз или досадная неприятность — нечто, способное расколоть мою реальность на части.

Сердце забилось чаще, кровь застучала в висках. Разум, словно загнанный в ловушку зверь, начал рисовать картины одна мрачнее другой. Образы вспыхивали перед глазами: разбитые стёкла, оборванные провода, пустые комнаты, чьи‑то тени, скользящие по стенам. Я пыталась ухватиться за логику, найти рациональное объяснение своему страху, но алекситимия глумилась надо мной — она лишала меня языка для собственных эмоций, оставляя лишь сырой, неоформленный ужас.

Я стояла на краю пропасти. Каждое дыхание отдавалось эхом в пустоте, словно я говорила в бездонный колодец. А вокруг, будто живой организм, сгущался мрак. Он колыхался, пульсировал, готовился к прыжку. Казалось, ещё миг, и он поглотит меня целиком, растворит в своей непроглядной тьме.

Я сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Боль — вот что было реально. Боль и холодный пот на висках. Остальное — лишь игра воображения? Или предвестник катастрофы?

Часы на стене тикали слишком громко. Каждая секунда растягивалась в вечность. Где‑то далеко за окном проехала машина, и этот звук, такой обычный, показался мне криком в безмолвной пустыне.

Что же грядет?