Глава 2. Аффектация

Аффектация (affectation) – это поведение, при котором человек притворяется или изображает чувства, образ обычно отличается от естественного и искреннего выражения эмоций. Это часто проявляется в неестественных жестах, позах, мимике, манере речи и интонациях.

ИНФОРМАТОР

Эвелин вернулась домой лишь под утро. Воздух уже пропитался предрассветной прохладой — тонкой, почти ледяной вуалью, которая проникала через приоткрытое окно, словно незваная гостья.

Она бесшумно переступила порог своей маленькой комнаты. В квартире царила сонная тишина — мама давно погрузилась в безмятежный сон. Здесь, в этом знакомом до боли пространстве, всё казалось одновременно родным и чужим. Потрёпанные обои, скрипучий комод, занавеска, едва колышущаяся от сквозняка — каждая деталь будто отстранялась от неё, становясь частью иного мира, куда ей больше нет доступа.

Пустота медленно обволакивала сердце, расползаясь по венам, как ядовитый туман. В голове снова и снова всплывал его образ — тот мужчина из бара. Его взгляд, холодный и пронзительный, будто видел её насквозь. Что скрывалось за этой непроницаемой маской? Почему он так резко отреагировал на её присутствие? И главное — что он знал?

Мысли, тяжёлые и вязкие, давили на сознание, словно камни на груди. Она пыталась разобрать его слова, разложить по полочкам каждую интонацию, каждый жест. «У тебя нет права врываться в чужую жизнь...» В его голосе не было гнева — только ледяная уверенность человека, который привык контролировать всё вокруг.

За окном робко пробивался рассвет, бледные лучи пытались рассеять тьму, но лишь подчёркивали её глубину. Шелест листвы, едва уловимый птичий щебет — всё это звучало как насмешка над её внутренним хаосом. Ни нежный свет, ни тихие звуки пробуждающегося мира не могли пробиться сквозь мрак, окутавший её душу.

Она закрыла глаза, но перед внутренним взором снова возник он — его тёмный, непроницаемый взгляд, в котором читалось что‑то древнее, зловещее. Что‑то, что она не могла — или не хотела — понять. Может, он и прав? Может, она действительно сунула нос туда, куда не следовало? Но тогда почему её так тянет разгадать его тайну? Почему, несмотря на страх, внутри разгорается неистребимое любопытство? Эта ночь оставила на ней след. Не просто царапину — глубокий, ноющий шрам, который не заживёт. Но в этом шраме таилось нечто большее, чем боль. Призыв, обращённый именно к нему, к этому человеку, который одним взглядом перевернул её мир.

Сбросив обувь, она бесшумно пересекла комнату и направилась к столу — к своему алтарю наблюдений, заваленному заметками, потрёпанными книгами и фотоаппаратом. Ещё вчера это пространство казалось уютным убежищем, местом, где рождались её тайные истории. Но теперь, в тусклом утреннем свете, всё выглядело чужим, будто она вернулась в заброшенную лабораторию алхимика, где некогда кипела жизнь, а теперь остались лишь следы былого пламени.

Она аккуратно разложила фотографии на столе, выстраивая молчаливую исповедь своей души. Получился не просто ряд снимков, миниатюрная выставка её внутреннего мира, где каждый кадр был осколком зеркала, отражающим зловещую красоту реальности.

Взгляд задержался на одном из снимков. Мелани. Её глаза...

Эвелин почувствовала, как внутри что‑то сжалось — щемящее, горькое ощущение, от которого невозможно было избавиться. Эти глаза будто шептали: «Ты видишь меня, но не понимаешь, что видишь».

Она провела пальцем по глянцевой поверхности снимка, словно пытаясь стереть невидимую пелену между реальностью и тем, что скрывалось за ней. В каждом блике, в каждой тени ей мерещилось послание — не для всех, только для неё. Послание, сотканное из полутонов и недосказанностей, из того, что нельзя выразить словами.

Её пальцы скользнули по фотографии, замерли на силуэте парня рядом с Мелани. И в тот же миг по спине пробежал ледяной озноб, будто сама картинка источала холод, проникающий под кожу.

Он стоял неподвижно, но в этой статике таилась угроза. В его взгляде, даже запечатлённом на фото, читалась странная отстранённость — как у человека, который давно перестал видеть в других людей. Только объекты. Цели. Почему её сознание выхватывало именно эти детали? Угол губ — не улыбка, а намёк на оскал, глаза, в которых не отражалось ни единой эмоции, будто за ними пустота.

Эвелин невольно сжала край снимка. Что‑то в его облике заставляло сердце биться чаще — не от восхищения, а от инстинктивного, животного страха. Это было глубже разума: первобытный сигнал опасности, прошивающий каждую клетку. Руки дрожали, но она не могла отвести глаз. В этом мрачном очаровании было что‑то гипнотическое — как в пламени, которое манит, несмотря на то, что сожжёт.

Её план был до банальности прост: отдать фотографии, получить деньги и вычеркнуть всё это из памяти, как кошмар, от которого просыпаешься в холодном поту. Но с каждым новым взглядом на снимки внутренний голос становился всё настойчивее, превращаясь из шёпота в назойливый гул. Он твердил: за этими кадрами кроется нечто большее.

Она открыла программу для редактирования. Обычно этот процесс приносил успокоение — методичное движение ползунков, точная коррекция, игра со светом и тенью. Но сегодня всё было иначе. Каждое действие превращалось в пытку. Экран словно ожил, высвечивая то, чего раньше она не замечала — или не хотела замечать.

Детали, прежде ускользавшие от внимания, теперь кричали ей в лицо:

- едва уловимый изгиб губ Мелани, не радость, а маска;

- тень в углу кадра, похожая на силуэт наблюдателя;

- странное отражение в зеркале на заднем плане — будто кто‑то стоял за её спиной. Или это было игрой ее воображения?

Когда она увеличила изображение, его взгляд пронзил её. Холодный, бездонный, лишённый малейшего проблеска тепла. Он не просто смотрел с экрана — он следил. Проникал под кожу, обвивал позвоночник, заставлял кровь стынуть в жилах.

Эвелин отшатнулась от монитора. На секунду ей показалось, что его зрачки расширились, что он видит её через экран, читает её мысли, знает, как она колеблется.Пальцы дрожали над клавиатурой. Она могла стереть снимки. Закрыть программу. Забыть. Но вместо этого приближала кадр, всматривалась в каждую деталь, искала знаки — как будто сама стремилась разгадать зловещий код, скрытый в этих изображениях.

«Это бред. Просто игра света и воображения», — попыталась она успокоить себя, но пальцы, вопреки воле, продолжали увеличивать масштаб, выхватывая детали, которых раньше она не замечала.

Тонкая морщинка у внешнего уголка глаза — не от смеха, а от постоянного напряжения. Лёгкий шрам, почти невидимый, прячущийся в тени скулы. И самое тревожное — едва уловимый блеск в глубине зрачков. Не отражение света, а что‑то иное. Что‑то живое.

Эвелин отстранилась, потерла глаза. Когда она вновь взглянула на экран, всё выглядело обычным — просто фотография, просто лицо. Но осадок остался. Ощущение, что за ней наблюдают.

Прошло несколько часов. За окном рассвет перерастал в утро — небо из бледно‑розового стало светло‑голубым, туман над городом постепенно рассеивался, обнажая контуры зданий. Первые лучи солнца пробивались сквозь жалюзи, рисовали на полу неровные полосы света. Но Эвелин по‑прежнему сидела перед экраном, словно прикованная невидимыми цепями.

Она машинально потянулась к кружке с кофе — та давно остыла, на поверхности образовалась невзрачная плёнка. Сделав глоток, Эвелин поморщилась и отставила кружку. Вкус казался ей теперь таким же безжизненным, как и всё вокруг.

Каждый снимок на мониторе жил своей жизнью. Они не просто лежали в папке — они дышали. Требовали внимания, шептали, взывали. Это уже не было редактированием фотографий. Это превратилось в отчаянную попытку упорядочить хаос в собственной голове, превратить бурю эмоций в нечто осязаемое, в чёткий узор из света и тени.

Эвелин встала, чтобы отдохнуть, но её мысли не оставляли её в покое. Она сделала несколько шагов по комнате, однако ни одно движение не могло освободить её от тисков внутреннего напряжения. Кодекс жизни, холодность и жестокость, с которыми она сталкивалась в своей работе, упорно преследовали её. Каждый кадр, каждая история, которую она фиксировала с помощью своего фотоаппарата, обременяли её душу, давя на неё, как тяжелый камень, который она несла с собой.

Уставшая, но истощённая от внутренних терзаний, Эвелин поднялась в свою спальню и рухнула на кровать, словно камень, который утратил всякую легкость. Её глаза сомкнулись, но мысли не желали утихать, мелькая в сознании, как обрывки пленки, пропущенной через старый проектор.

Сон был беспокойным. Она то погружалась в глубокую дрему, то вновь стояла у той стены в баре, где они столкнулись лицом к лицу. Поспать удалось немного, режим уже был достаточно сбит, проснувшись, она обнаружила, что за окном светит солнце, наполняя комнату ярким светом. Встала, потянулась и, наконец, решила налить себе чашку чая, мир казался таким, каким она его помнила - светлым, спокойным и теплым, не взирая на мрачные тени.

Услышав тихие шаги, Эвелин обернулась. Мама уже проснулась — в домашнем халате, с ещё сонным, но тёплым взглядом. Эвелин невольно улыбнулась и вернулась к заварке чая, стараясь придать движениям непринуждённость.

— Привет, дорогая! Как у тебя дела? — голос мамы звучал легко, по‑домашнему, словно окутывая комнату мягким пледом.

— Привет, мам! Всё в порядке, — ответила Эвелин, тщательно контролируя интонацию. Слишком бодро? Слишком натянуто? Она поспешно добавила: — Просто много работы.

— Знаю, знаю. Но ты не забывай про себя, — мягко предостерегла мама, подходя ближе. — Что нового? Как твоя работа над фотосессией, которая была накануне?

Эвелин помешала чай ложкой — звук получился слишком резким. Мысли мгновенно вернулись к нему. Холодный взгляд, сдержанные жесты, слова, от которых по спине пробегал ледяной озноб. «Чёрт возьми, да уйди из моих мыслей, поганая сволочь!»

— На самом деле, я работаю над новым проектом, — запнулась она, пытаясь собраться. — Ещё в самом начале, пока трудно что‑то конкретное сказать.

— Правда? Это звучит интересно, — в голосе мамы зазвучал искренний энтузиазм. — Но ты ведь осторожна, да?

— Да, стараюсь, — ответила Эвелин, хотя внутри росло знакомое чувство — смесь страха и лихорадочного возбуждения.

— Главное, чтобы ты оставалась в безопасности. Не ввязывайся в неприятности, — мама на мгновение задержала на ней взгляд, будто пытаясь прочесть что‑то за этой вежливой маской.

Эвелин сглотнула. Знает ли она? Догадывается? Наверное, понимала, что ночные вылазки с фотоаппаратом не просто хобби. Что за кадром порой скрывается нечто более тёмное, более опасное.

— Спасибо, мам. Ты всегда знаешь, что сказать, — произнесла она тихо.

— Всегда, дорогая. Будь осторожна.

Мама улыбнулась и направилась на кухню. Эвелин осталась стоять у стола, сжимая в руках чашку. Тепло керамики не могло согреть её изнутри.

Взглянув на часы, она вдруг резко выпрямилась. Авви! Встреча в кафе, о которой она совершенно забыла. Они не виделись почти месяц — и это был шанс вырваться из замкнутого круга мыслей, отвлечься хотя бы на пару часов.

Она быстро допила остывший чай, бросила взгляд в зеркало: немного бледная, с тенями под глазами. «Приведи себя в порядок, ты же не на похороны идёшь», — мысленно одёрнула она себя.

Эвелин быстро собрала необходимые вещи и переоделась. Она остановила выбор на простой юбке и белой блузке — сочетание получалось одновременно элегантным и удобным, позволяло чувствовать себя естественно.

Подойдя к зеркалу, она внимательно оглядела своё отражение. Лёгким движением рук поправила волосы, придав им чуть больше объёма, затем нанесла на губы прозрачный блеск. В целом вид был приличный, хотя в глубине глаз всё ещё читалась усталость.

Выйдя из квартиры, Эвелин вызвала такси. Пока ждала машину, нервно поглядывала на часы — не хотелось опаздывать. Когда автомобиль подъехал, она села на заднее сиденье и назвала адрес кафе.

По дороге она смотрела в окно, наблюдая за привычной городской суетой. Мимо проплывали знакомые витрины магазинов, перекрёстки, пешеходы с утренними кофе. Эти обыденные картины действовали успокаивающе — на несколько минут ей удалось отвлечься от тревожных мыслей, просто наблюдать за течением жизни.

Такси остановилось у нужного места. Эвелин расплатилась и вышла на улицу. Сразу же уловила аппетитный аромат свежей выпечки и свежесваренного кофе — он будто обволакивал, приглашая забыть о проблемах хотя бы на час.

Она направилась к открытой террасе кафе. Каждый шаг будто снимал с плеч невидимую тяжесть, освобождал от накопившегося напряжения. И вот — за столиком у перил она увидела Авви. Подруга заметила её, и лицо её озарилось тёплой, искренней улыбкой, которая мгновенно согрела и придала сил.

Эвелин невольно улыбнулась в ответ и ускорила шаг. В этот момент все тревоги отступили на второй план, оставив место только радостному предвкушению встречи.

— Привет! — громко воскликнула Авви, вскинув руку.

Эвелин подошла к столику. Как только они встретились, подруга крепко обняла её — тепло, искренне, с той безоговорочной поддержкой, которой так не хватало в последние дни. Это объятие на миг стало спасительным островком в ледяном океане её тревог.

— Я так рада тебя видеть! Как ты? — в голосе Авви звучала неподдельная забота.

— Привет... Всё хорошо, просто устала ночью, — тихо ответила Эвелин, понизив голос до шёпота. Тревога ледяными щупальцами сжала сердце, а в горле встал ком. Она взглянула на подругу с лёгким смущением, боясь, что излишняя откровенность лишь усилит беспокойство Авви. — Меня спалили на заказе.

— О боже, Эвелин! — Авви резко выпрямилась, глаза расширились от испуга. — Как такое вообще могло произойти? Ты хоть понимаешь, какие могут быть последствия?! — её голос дрогнул, вырвавшись за пределы допустимого тона.

Пара за соседним столиком переглянулась, и Авви тут же осеклась, смущённо покраснев.

— Прости... — прошептала она, опустив взгляд. — Так кто тебя увидел? Мелани?

— Я зацепила парня, который был не очень рад, что его снимают, — медленно, почти беззвучно произнесла Эвелин, стараясь не привлекать внимания. Слова давались тяжело, будто каждое вытягивало из неё остатки сил.

— Вы переспали? — без предисловий выпалила Авви, приподняв бровь. В её тоне смешались игривость и искренняя обеспокоенность.

— Авви, ты чокнутая, конечно нет! — Эвелин нервно усмехнулась, но смех вышел сухим, безжизненным. — Но я не думала, что он окажется таким... холодным. Он просто посмотрел на меня — и сразу будто прочитал каждую мысль, понял, что я здесь не просто так. Это был один из самых напряжённых моментов в моей жизни, наверное.

Она замолчала, вспоминая тот пронизывающий взгляд — как будто сквозь неё видели саму суть, все потаённые страхи и сомнения. Внутри снова зашевелился ледяной ужас, от которого хотелось спрятаться, но некуда.

— Хотя, с другой стороны, — продолжила она, пытаясь придать голосу лёгкость, — кто из посетителей бара ходит с фотоаппаратом? Конечно, никто.

— Как он выглядит? — спросила Авви, и в её глазах отразилась сложная смесь любопытства и тревоги. — И... ты в порядке?

Эвелин замерла, подбирая слова. Как описать то, от чего по спине бегут мурашки?

— Высокий, — начала Эвелин, рассеянно глядя сквозь ряды столиков кафе, будто видела там не посетителей, а призрачные отголоски минувшей ночи. — Черты лица резкие, будто высеченные из камня. Но главное глаза. Тёмные, бездонные. В них нет тепла. Совсем. Когда он смотрит, кажется, будто проникает внутрь, разбирает тебя на части, изучает, как редкий экземпляр под микроскопом.

Её пальцы непроизвольно сжались вокруг пустой чашки — кофе ещё не принесли, но она будто пыталась ухватиться за что‑то реальное, чтобы не утонуть в воспоминаниях.

— После того взгляда я не могу перестать думать о нём. Не могу понять, кто он на самом деле. И это пугает больше всего.

Слова повисли в воздухе, словно туман, окутывая их столик невидимой пеленой. Эвелин почувствовала, как прошлое накатывает новой волной — образы, взгляды, невысказанные угрозы. Каждый фрагмент памяти оставлял в душе трещину, из которой сочилась тревога. Она пыталась собрать себя по частям, но осколки никак не складывались в цельную картину.

Авви внимательно смотрела на подругу, в её глазах читалась смесь беспокойства и настойчивого желания помочь.

— Опиши его подробнее, — мягко попросила она. — Что ещё запомнилось?

Эвелин глубоко вздохнула, словно набираясь сил перед погружением в тёмные воды воспоминаний.

— Он высокий, с тёмными, как ночное небо, волосами. Они кажутся погружёнными в какую‑то первозданную тьму, будто поглощают свет вокруг. А глаза... янтарные. Но не тёплые, как у обычного человека. Нет. Они словно пламя, горящее в бездне. Не освещают — пожирают.

Она замолчала, пытаясь подобрать слова, которые смогли бы передать то необъяснимое ощущение ужаса, сковывающее при одном воспоминании о нём.

— Эти глаза не просто смотрят — они проникают внутрь, как острые иглы. Будто он считывает каждую мою мысль, каждую слабость, скрытую за маской спокойствия. В них не было ни капли тепла, только холодное пламя, которое могло сжечь всё живое внутри меня, оставляя лишь пепел отчуждённости.

Авви невольно вздрогнула, хотя старалась сохранять внешнее спокойствие. Она потянулась к руке Эвелин, слегка сжала её пальцы — молчаливое обещание поддержки.

— Надеюсь, всё обернётся благополучно, — произнесла она тихо, но твёрдо. — Андерсон уже ждёт от тебя отчёт в ближайшие дни, но, Эвелин, тебе следует действовать осторожно. Очень осторожно.

Эвелин улыбнулась, чувствуя, как тепло заботы подруги мягко обволакивает её, словно защитный кокон. В этом простом проявлении внимания она на мгновение забыла о ночных кошмарах, о пронизывающем взгляде, о тревожных мыслях, что не отпускали её с прошлой ночи.

Они продолжили разговор, осторожно отступая от тёмных тем, позволяя себе погрузиться в привычную лёгкость общения. Слова лились непринуждённо — о мелочах, о планах, о чём‑то совершенно обыденном. И с каждым таким словом Эвелин ощущала, как напряжение понемногу отпускает её, как ледяные щупальца тревоги ослабевают хватку.

ХИЩНИКВ это же время

Данте сидел в тени, в дальней части бара — там, куда не добирался ни яркий свет неоновых огней, ни гул голосов. Воздух был пропитан тяжёлым ароматом алкоголя и застоявшегося табачного дыма. Он наблюдал. Холодные, расчётливые взгляды скользили по входящим и выходящим, по людям, которые жили своей рутинной жизнью, не подозревая, что за кулисами этого заведения разворачиваются истории, способные сломать судьбы.

Для них он был просто ещё одним мрачным посетителем с пустым стаканом — невыразительный силуэт в полумраке. Но за этим фасадом скрывалась жизнь, где каждое слово могло стать ловушкой, а каждый шаг — последним.

Мысли снова вернулись к той встрече. Она ворвалась в его мир, как искажённое отражение в мутной воде — тревожное, неуместное, опасное. Эвелин. С её любопытством, с её дерзкой смелостью, с этим нелепым фотоаппаратом в руках. Она говорила о «моментах, лжи и правде» с наивной уверенностью человека, который ещё не понял, что некоторые истины лучше не вытаскивать на свет. В её глазах светилась искра — та самая, что могла в любой момент погаснуть, если он не будет предельно осторожен.

Он знал: эта девчонка способна стать угрозой. Как огонь, который сначала греет, а потом пожирает всё вокруг. Её любопытство было подобно спичке в комнате, полной сухих дров — достаточно одного неосторожного движения, чтобы вспыхнуло пламя.

Мелани он подцепил тем же вечером — спонтанно, без раздумий. Просто способ сбросить напряжение, утолить животный инстинкт. Она была доступна, наивна, предсказуема. Он не думал о её чувствах, не задумывался о последствиях. Эмоции давно стали для него чуждыми, словно забытый язык. В его мире не было места привязанностям только задачи, только цели, только холодная логика выживания.

Данте медленно провёл пальцами по краю стакана, ощущая прохладу стекла. В голове крутились варианты — как нейтрализовать угрозу, которую представляла Эвелин, как стереть её следы, пока она не навлекла беду на них обоих.

Её вопросы, её настойчивость, её желание «поймать момент» могли разрушить слишком многое. А он не имел права позволить этому случиться. Не сейчас. Не тогда, когда на кону стояло так много.

Взгляд его снова скользнул по залу — оценивающе, цепко. В каждом посетителе он видел потенциальную проблему, в каждом движении скрытый смысл. Это был его мир, где доверие было роскошью, а милосердие — слабостью.

И в этом мире он был не просто наблюдателем. Он был тем, кто решает, кто живёт, а кто исчезает без следа.

Он уже знал о ней — об Эвелин — больше, чем она могла себе представить. Её образ давно перестал быть для него просто случайным силуэтом в объективе. Она превратилась в проблему. В угрозу. В тень, которая слишком настойчиво пыталась проникнуть в его тень. Сначала он счёл её наивной искательницей «моментов» — очередной фотохудожницей с романтическими иллюзиями о правде и красоте. Но вскоре понял: за этой маской скрывалось нечто куда более опасное. Её следы вели в самые тёмные уголки сети. В даркнет, где она пробиралась сквозь лабиринты зашифрованных форумов, оставляя за собой едва уловимые цифровые отпечатки. В её фотографиях не просто кадры, а зашифрованные послания, мозаичные фрагменты истины, которую она упорно собирала по крупицам. В её разговорах осторожные вопросы, замаскированные под светскую болтовню, но с чётким прицелом на цель.

Многие пытались её устранить. Многие считали лёгкой добычей — мелкой сошкой, не стоящей внимания. Но все они отступали. Почему? Другие могли считать её безобидной: мелкая сошка, бродящая с фотоаппаратом, не стоящая внимания. Те, кто смотрел на неё сверху вниз, не видели главного — или не хотели видеть. Для них она не представляла угрозы. Просто раздражающий мошкара, которого можно прихлопнуть, но не хочется марать руки.

Но для Данте она стала иной. Потому что однажды попала в её кадр.

Один снимок. Один момент, когда объектив уставился прямо на него — и мир качнулся. Он не просто оказался в кадре. Он остался там — в цифрах, в пикселях, в зашифрованных файлах, которые она прятала лучше, чем кто‑либо мог предположить. Она не размахивала оружием. Не угрожала открыто. Она собирала фрагменты — взгляды, жесты, тени, полуслова — и складывала их в картину, которую никто не должен был увидеть. И чем больше деталей она находила, тем отчётливее проступала правда, которую он так тщательно хоронил.

Данте знал, такие, как она, не останавливаются. Они копают, пока не доберутся до дна. А дно его мира — это могилы. Многочисленные, безымянные, скрытые от посторонних глаз. И если она доберётся до них...

На самом деле он был наёмным убийцей, бесшумным инструментом в руках тех, кто предпочитал оставаться в тени. Грязная работа, отсутствие моральных терзаний, чёткое понимание: мир не делится на чёрное и белое — он состоит из оттенков серого, где выживает лишь тот, кто умеет растворяться в полумраке. Ему не нужны были свет или одобрение, он знал цену каждому своему шагу и принимал последствия без колебаний.

Но теперь эта фотографка ворвалась в его упорядоченный хаос, словно камень, брошенный в стоячую воду. Ситуация начала усложняться. Маленькая, назойливая, она прилипла, как репейник, маленький сталкер с камерой, мать её.

Его клиенты не знали сомнений. Они требовали результата, и в этом мире не было места для сантиментов. Именно поэтому мысль о том, что кто‑то пытается разгадать его маршруты, проследить его шаги, вызывала глухой, нарастающий гнев. Он давно отучил себя от эмоций — они были роскошью, которую он не мог себе позволить. Но её присутствие пробуждало странное, неприятное ощущение уязвимости, словно тонкая трещина в броне, которую он выстраивал годами.

Она стала занозой — острой, неотступной, раздражающей, которая не желает растворяться в свете. Он не мог допустить, чтобы она превратилась в объект его внимания — потому что понимал: она способна разрушить всё, что он создал. Его тень. Его маску. Его тщательно выстроенную анонимность.

В тот день, когда она «спалила» его, внутри все закипело. Её небрежность, с которой она держала камеру, её лёгкость, граничащая с безрассудством, — всё это разъедало его изнутри. Она играла с огнём, даже не осознавая этого.

Он привык к уязвимости своих «объектов» — к их страху, к дрожи в голосе, к тому, как они сжимались перед неизбежным. Но она не была такой. Каждый её шаг, каждый щелчок затвора камеры звучал в его сознании как тиканье часов — отсчёт времени до момента, когда придётся принимать решение. Устранить угрозу. Стереть её из своей реальности. Потому что в его мире не было места тем, кто слишком много знает.

Я уже начал прослеживать её следы. В баре, где всё произошло, я почувствовал, что это было не случайно. Всё — игра, в которую она решила вмешаться. И я знал, что охотник никогда не станет жертвой собственной ненадежности. Мои шаги были точны, холодны, безупречны. Я чувствовал, как напряжение нарастает, как тень, которая медленно, но верно, приближается к своей цели.

Мне нужно было выяснить, что она знает, что скрывает и почему так упорно лезет в этот бар. Внутри меня бушевала буря, ядовитая смесь гнева и холодного, почти болезненного любопытства.

Я привык к абсолютной контролируемости. Каждый шаг, каждый вздох, — всё подчинялось моему замыслу. В моём мире не существовало случайностей — только тщательно выверенные ходы, как в шахматной партии, где я всегда играл белыми. Но эта девчонка... Она нарушала порядок. Она была аномалией — крошечной, едва заметной трещиной, через которую в мою отлаженную систему просачивался хаос.

Время становилось моим врагом. Каждая секунда, потраченная на раздумья, увеличивала риск. А риск в моей профессии — это не азартная игра, это смертельная ловушка. Но именно риск сейчас был моим единственным шансом восстановить контроль.

Она напоминала искру, случайно упавшую на пропитанную бензином ткань. Пока что — лишь слабое мерцание. Но стоит ей задержаться чуть дольше, и пламя вспыхнет, поглотив всё без остатка. Она могла стать той самой опасной переменной, что разрушит годами выстраиваемую конструкцию — мою тень, моё имя, мою жизнь.

В голове уже складывался план — чёткий, безжалостный, без лишних деталей. Никаких колебаний. Никаких «если». Только действие. Только результат.

Я знал, чтобы сохранить контроль, придётся играть по своим правилам. И если для этого нужно будет пойти на риск — я пойду. Без сожалений. Без оглядки.

Её любопытство должно быть погашено. Как искра, раздавленная каблуком.

Потому что в моём мире выживают только те, кто умеет быть безжалостным. И сегодня я напомню ей, и себе, кто здесь хозяин.