Глава 2. Кассандра

Что такое новая жизнь?То есть, буквально у нас уже есть, у каждого своя, жизнь — со всеми привычками, рутиной и распорядком. Но когда что-то идет наперекосяк и катится к чертям, люди решают начать все с нуля. Зачем, если они и с обычной то жизнью справиться не могут?На минуточку, я никого не осуждаю. Просто никогда не видела смысла данного термина. И не видела смысла начинать эту «новую жизнь». Для чего? Кому это нужно?Я давно смирилась.«У тебя хорошо получается обманывать саму себя.»— Пожалуйста, не начинай.

Пять утра. Я стою на холодном кафеле ванной комнаты, пытаясь осмыслить хоть что-то. Мысли носятся беспорядочной стаей, оставляя за собой тяжесть.Струи ледяной воды скользят по лицу, стекая каплями вниз, словно непролитые слезы. Они переходят к шее, дрожат на ключицах и исчезают где-то под тканью. Черная майка с глубоким V-образным вырезом облегает плечи, открывая руки. Свет в ванной слишком яркий, слишком резкий — под ним моя кожа кажется почти прозрачной, болезненно-бледной. Выцветшие шрамы выглядят четче, чем обычно. Они словно оживают, проникая вглубь воспоминаний: тонкие серебристые полосы переплетаются с грубыми, неровными рубцами, проступающими красноватыми пятнами. Клеймо..Прошедшая ночь снова прошла без сна. Глаза не сомкнулись ни на миг — не от волнения, не от страха или предвкушения. Нет. Просто сон давно стал редким гостем в моей жизни, позабыв дорогу ко мне. Иногда удается вырвать из времени три часа беспокойного забытья, наполненного отрывками снов, которые быстро исчезают, как песок сквозь пальцы, но это если только повезет.Внимательно вглядываюсь в зеркало, пытаясь узнать ту, что смотрит на меня с другой стороны. Когда-то живые, ясно-голубые глаза теперь смотрят дико, с затаенной усталостью. Румянец на щеках давно стерт, оставив лишь серую бледность. Потрескавшиеся губы разодранны до крови. Челка, свисающая на левую щеку, отросла и мешает, тонкими прядями цепляясь за кожу.Подровняв челку, покидаю ванную, даже не бросив последний взгляд на Кассандру из зазеркалья. Ей тоже нельзя доверять. Никому нельзя.Натягиваю свитер на ходу, двигаясь к комнате. Вещи уже лежат в чемодане, хотя он по-прежнему выглядит полупустым. Я кинула туда все самое необходимое: несколько комплектов одежды, гигиенические средства, зарядное устройство. На этом мои личные вещи заканчиваются. Ни сувениров, ни книг, ни фотографий, которые можно было бы сжать в кулак от тоски.Я оглядываюсь, скользя взглядом по мебели, по углам комнаты, будто пытаюсь найти нечто незримое. В этот момент даже не замечаю, как она появляется. Тихая, как затихающий после дождя ветер, она уже сидит на краю кровати. Спина прямая, руки сложены на коленях. Смотрит сначала на чемодан, потом на меня. Голубые глаза полны упрека.— У меня было намного больше вещей, — говорит Элеанор. Голос ее звучит мягко, но каждое слово — как игла.— Не трави душу, — глухо отвечаю.Еще раз проверяю сейф. Закрыт наглухо, не поддается ни на миллиметр. Отлично.Подаренный револьвер я спрятала как можно дальше. Взять его с собой — идея плохая. Да и куда? Я вообще предпочитаю его не видеть.Застегиваю молнию на куртке, звук которой рвет тишину комнаты. Она все еще сидит на кровати, неподвижная и настороженная.— Не будешь скучать? — ее вопрос скользит между нами, обвивая пространство.Сухо отвечаю нет. — Вижу на диалог ты не настроена. Резко поворачиваюсь к ней, сжимая губы в тонкую линию.— Я ни на что не настроена, — процедила я. Молча, просверлив меня взглядом, Элеанор исчезает, растворяясь перед глазами. Только не навсегда, к сожалению. Свое нещадное прение она продолжит у меня в голове. Выходя из номера, оборачиваюсь в последний раз. Комната кажется чужой, безликой, как пустая оболочка.Нет. По этому месту я точно скучать не буду.

Замок щелкает, когда я запираю дверь, и в тот же миг за спиной раздается мягкий, но уверенный голос:— Уже уходите, мисс?Мистер Гарфилд стоит неподалеку, сложив руки за спиной. Его учтивой улыбке трудно не поверить - она словно успокаивает тревогу, даже если на миг.— Да. — Смотрю дружелюбно. Точнее, надеюсь, что смотрю дружелюбно. Протягиваю ему ключи. — Только никому.Он отвечает легким кивком — знаком доверия, которое мы оба понимаем без слов. Гарфилд — единственный человек в этом отеле, кому я частично могу доверять. Он работает здесь столько, сколько я себя помню. Седые волосы идеально приглажены, ни одного выбившегося прядка. Темный костюм безупречно выглажен, ткань ложится ровными линиями, будто создана для него. Небольшие морщинки на лице напоминают трещины в сухой почве. А темные глаза — до краев наполнены добротой.Если мистер Гарфилд что-то обещал, он непременно сдержит свое слово. Если за что-то взялся — дело будет доведено до конца. Именно поэтому ключи от моего номера — моей комнаты — я оставила ему. Никому другому.— Я обо всем позабочусь. — Говорит он. Его голос — словно тихий звон колокольчика в густом тумане. Внезапно он берет мою руку и крепко сжимает ее. — Берегите себя, мисс. Вы хороший человек. Какими бы ни казались плохими времена, все обязательно изменится. Не спешите тушить свечку. Бумеранг всегда возвращается, и зло настигнет тех, кто его посеял. У вас такие яркие глаза... не дайте им погаснуть.Тепло его рук обжигает. Я смотрю на него, а сердце болезненно сжимается. Сжимаю его руку в ответ, но слова, которые произношу, звучат сухо, выдавлены из уст:— Спасибо вам. За все.Его улыбка становится мягче, почти отцовской.— Да хранит вас Господь.Я не пытаюсь улыбнуться в ответ. Все равно не выйдет. Вместо этого разворачиваюсь и ухожу, чувствуя, как он остается за спиной, как тепло его взгляда еще держится на мне.Я знаю, что он говорил искренне. Знаю, что он убежден в своих словах. Да вот только мои глаза давно погасли. И в бумеранги я не верю. Как и в справедливость. Я хороший человек.Я хороший человек?

Лифт все еще не приехал, когда телефон в кармане тихо вибрирует. Достаю его и вижу сообщение:

Фиби: Я внизу.

Социальный работник Фиби уже несколько раз сопровождала меня на групповые встречи, назначенные «психологом», из-за чего можно не тратить время на обмен любезностями.Я глубоко вдыхаю. Невидимый узел, сжимающий горло, чуть расслабляется. Не развязывается совсем, конечно, но становится легче дышать. Хоть что-то.

На первом этаже меня уже ждут Линк и Фиби. Брат стоит, привалившись плечом к стене, но едва я выхожу из лифта, тут же выпрямляется и, увидев меня в куртке и тяжелых ботинках, поднимает вверх большие пальцы.— Другое дело, — широко улыбается он.У стены, чуть в стороне от лифта, стоит Виктория — некогда моя тетя. Она смотрит на меня с ледяным спокойствием — ни улыбки, ни тени какого-либо чувства. Просто наблюдает. Ее неподвижный взгляд колет под ребра, словно жало, а я будто вновь превращаюсь в маленькую девочку, которую она когда-то учила не плакать, даже если  больно.Я отвожу глаза, будто ее здесь вовсе нет, но ощущение остается.Еще до того, как я успеваю что-то сказать, Линк снова берется за свое: подробно объясняет маршрут, будто я могу забыть его за ближайший час. Просит позвонить сразу, как только мы доберемся. Напоминает Фиби присмотреть за мной, словно я ребенок, а не взрослый человек— Просто позвони, — повторяет он, уже с нажимом. — Обещаешь?Я молча киваю. Его руки внезапно обхватывают меня в крепком, почти отчаянном объятии — так обнимают только тогда, когда боятся, что видят тебя в последний раз. Его ладонь медленно скользит по моей спине, и я чувствую, как он сдерживает дыхание.Когда мы с Фиби отходим на несколько шагов, его голос догоняет меня:— Кассандра!Оборачиваюсь с немым вопросом. — С днем рождения.Я ничего не отвечаю.

Предстоящий нам путь чуть заковырист: несколько пересадок на автобусах, два часа в самолете, потом снова автобус. Если верить расписанию, мы будем в Нью-Йорке через пять часов. Но это если не случится ничего непредвиденного.Суровый ветер на улице не щадит никого. Он налетает с порывами, обжигая щеки и заставляя людей плотнее запахивать пальто. Сегодня первый день зимы. Люди суетятся, ожидая снег и Рождество. Кто-то уже выбирает подарки, перебирая разноцветные коробки с ленточками, кто-то мечтает о запахе хвои и мягком свете гирлянд. Все идет своим чередом. Ничего не изменилось. События, происшедшие шесть лет назад никак не повлияли на город. Прощай, Вудберри.

Весь путь Фиби о чем-то говорит. Ее голос звучит рядом, спокойный и ровный, но слова ускользают от меня, словно капли дождя скатываются по стеклу. Я пытаюсь слушать — правда, пытаюсь, — но смысл расплывается, растворяясь в гуле автобуса и ритме моих собственных мыслей.Я смотрю на нее. Пепельные волосы падают мягкими волнами на плечи, голубые глаза чуть темнее моих, спокойные и внимательные. В них хочется утонуть. Просто отпустить все, позволить себе пойти на дно и остаться там, где больше ничего не болит.Фиби немного за тридцать. Детей у нее нет. Отношений видимо тоже. В голове возникает непрошеный вопрос, который я никогда не задам: «Ты счастлива? Счастлива, что выбрала именно эту дорогу? Тебе ведь постоянно приходится сопровождать таких, как я. Помогать тем, кто давно не в праве помочь себе. Слушать тех, кого не слушает никто. Жить чужой болью.Ты счастлива, черт возьми?»— Ты в порядке, Кассандра?Моргаю, возвращаясь в реальность.— Конечно, — лгу я.

В самолете Фиби умолкает, ставя какой-то фильм. Свет экрана освещает ее лицо, но я едва его замечаю. Мои глаза смотрят на движущиеся образы, но картинка расплывается. Контуры размыты, словно нарисованы неуверенной рукой. Все кажется далеким, нереальным.На мгновение прикрываю глаза. Сердце в груди бьется неровно, готовое выскочить. Мысли словно шторм, обрушивающийся на хрупкие стены разума.Я всегда рядом.Всегда.

Мы наконец-то приземляемся. Тяжесть полета все еще тянет меня вниз, словно ноги не касаются земли. Дальше все как во сне: пересадка на автобус, шумные вопли Фиби, путь до отеля, где нас ждет очередное испытание — стойка регистрации.В отеле гул голосов сотрясает стены, слова сливаются в неразборчивое жужжание, подобное рою пчел. Очередь движется медленно, но людей меньше не становится. Напротив — их с каждой секундой все больше.Их слишком много... Слишком много... Слишком много...Воздух становится вязким, как патока. Меня бросает то в жар, то в холод. Легкие наполняются стеклом, а сердце стянуто в чьем-то невидимом кулаке. Кажется, вены вот-вот треснут.Мне срочно нужен воздух.— Я подышать, — хриплю я, не смотря на Фиби.Она что-то кричит мне вслед, но слова уже не достигают сознания. Мир смазан, как запотевшее стекло. Выхожу из отеля и иду прямо, не оглядываясь. Острый порыв ветра бьет в лицо, заставляя зажмуриться, но я не замедляю шаг, пока не отпустит стальная хватка в груди. Вдох. Выдох. Ноги все еще ватные, но сердце бьется ровнее.Только сейчас замечаю, как сотни людей заполняют улицы, и новый укол тревоги прокалывает виски. Одни смотрят прямо перед собой, словно боятся увидеть чужие глаза. Другие уткнулись в экраны телефонов, сжимая в одной руке картонный стакан кофе. Их лица безмолвны, маски, не оставляющие ни намека на жизнь.Высокие здания Нью-Йорка возносятся в серое небо, как великаны из стекла и бетона. Они громоздки и не внушают доверия. Легкие, словно игрушечные. Могут рухнуть в любую секунду.Прохожу дальше, пока мост сливается с серыми облаками. Сосредотачиваюсь на твердом асфальте, черных ботинках — шаг, еще шаг. Все вокруг дрожит. Что-то мелкое и мокрое начинает падать с неба. Снег.Внезапно мир встряхивает.Я в кого-то врезаюсь.