𝟑𝟕 𝐜𝐡𝐚𝐩𝐭𝐞𝐫.

🎵 𝐓𝐚𝐤𝐞 𝐚 𝐒𝐥𝐢𝐜𝐞 - 𝐆𝐥𝐚𝐬𝐬 𝐀𝐧𝐢𝐦𝐚𝐥𝐬

Шаги. Я услышала шаги. Их было двое. Совсем разные.Одни — тяжелые, гулкие. Так будто по бетону ступает не человек, а что-то огромное и железное. Каждый шаг отдавался в моих зубах. Другие шаги — мелкие, быстрые, робкие. Они путались вокруг этих мощных ударов, как перепуганная собачонка.

Вдруг — оглушительный хлопок! Я дернулась и подняла голову. Дверь с скрипом открылась, и в лицо ударил холодный ветер. Он пах свободой. Такой далекой сейчас.

— Проходи, драгоценная. Не стесняйся.

Голос был мужским... и на удивление приятным. Глубоким и бархатным. От этого стало еще страшнее.

— То... Том... — выдавил женский голос.

Он тихо хмыкнул. Я зажмурилась, но буквально кожей почувствовала его ухмылку.

— Не бойся, — сказал он, и я услышала, как он манит кого-то рукой. — Она еще живая.

«Еще»?Слово прозвучало так спокойно. Так буднично. Как будто речь шла о сломанной игрушке, которая вот-вот развалится.Что значит «еще»?

Справа от меня что-то шевельнулось. Я резко дёрнулась в сторону, губы сами собой задвигались, пытаясь что-то сказать, но вместо слов получился только сиплый, беззвучный хрип. Я закашлялась, давясь собственным страхом.

Кто-то засмеялся. Не тот. Другой. Противный и визгливый смех.

— Сделали всё, как я наказывал? — раздался спокойный голос босса.

— Так точно, босс.

«Босс».Вот он. Тот самый. Тот, чье имя все здесь боялись произносить.

— За работу.

Послышалось шуршание — будто пересчитывали пачку денег. Потом — тот самый хлопок. Он заплатил им. Положил купюры в руку. Получается, они всё это делали со мной... за деньги?

— А теперь — валите, — сказал он, и в его голосе не было ни злости, лишь легкая скука.

— Как скажете, господин! — почти пропел тот, кто только что смеялся. Тот, кто мучил меня все эти дни.

— Да пошел ты, — тихо хмыкнул босс, и в его тоне сквозило такое презрение, что стало ясно — он даже не считает этого человека за того, кого стоит всерьез ненавидеть.

Тихое шарканье, шаги... и тишина. Они ушли.

Но не все ушли.Чья-то рука коснулась моего лица. Не грубо, а почти по-хозяйски, будто проверяя товар. Кожа на его пальцах была странно гладкой и холодной, как у змеи. Я дернулась назад, и из моего горла вырвался не звук, а хриплый, сорванный визг. Прядь моих волос — тех самых белых волос, которыми я когда-то так гордилась, — упала мне на лицо. Они были мокрыми и липкими, свисая сосульками, и пахли пылью, потом и страхом.

— Видишь, дурная? — его голос прозвувал так близко, что горячее дыхание обожгло мочку моего уха. От него по телу побежали мурашки. — Так выглядит твой «сюрприз». Я хочу, чтобы ты запомнила этот момент. Вживила его в кости.

Я замерла, не в силах пошевелиться.

— Кто это? — робко спросила девушка где-то в стороне. Ее голос прозвучал молодо и неуверенно.

Дыхание на моей шее исчезло, и я на секунду бездумно, по-животному, расслабилась. Но передышка была короткой. Его рука вернулась — не к лицу, а к горлу. Она медленно, почти ласково обхватила мою шею, как змея обвивает свою добычу перед тем, как задушить. Пальцы чуть сжались. Не чтобы причинить боль, а чтобы напомнить: они могут. В любой момент.

Повязка на глазах была влажной и плотной. Я ничего не видела, и от этой слепоты каждый звук, каждое прикосновение оборачивалось пыткой. Меня бросало в жар, липкий пот стекал по вискам.

— Мой брат довольно предсказуем, — начал парень, и его голос был сладок, как яд. Он говорил не спеша, наслаждаясь моментом. — Он правда думал, что, переписав всё свое имущество, включая наследственный пост, на первую же левую дуру, которая повелась на три нуля в контракте, он меня остановит? Как мило. Он очень, очень ошибался.

Я сглотнула. В горле пересохло так, что даже сглотнуть было больно.

— Вилсон? — просипела я, и мой голос был чужим, разбитым.

— Верно, Кэтти. Вилсон, — тут же откликнулся он, и в его тоне слышалось подначивание, торжество кошки, которая долго играла с мышью. — А теперь давай поговорим о том, что бывает с глупыми девчонками, которые лезут не в свои дела.

Его рука исчезла. Горячее дыхание, опалявшее мою кожу, отступило. Воцарилась тишина, густая и давящая, будто перед грозой. И сквозь эту тишину прозвучал его голос. Тягучий, сладкий, как патока, и до жути интимный. Словно он делился не смертным приговором, а любовным признанием.

— Давай, драгоценная моя. Ты вправе распоряжаться своим подарком, как хочешь.

«Подарком». Он назвал меня подарком. От этого слова в животе всё сжалось в ледяной ком.

— Что? — снова прозвучал девичий голосок, Сара. В нем слышалась не просто растерянность, а какое-то детское любопытство, и от этого становилось в тысячу раз страшнее.

— Это твой подарок, Сара, — пояснил босс, и я представила, как он снисходительно улыбается, глядя на нее. Будто объясняет ребенку правила новой игры. — И я даю тебе право выбора: пощадить...

Он сделал театральную паузу, и я замерла, пойманная в ловушку этого момента.

— ...или казнить.

Казнить.

Слово повисло в воздухе, тяжелое и острое, как лезвие гильотины.

Нет. Нет-нет-нет-нет. Слово застряло у меня в горле, беззвучная мантра ужаса. Я не хочу умирать! Не здесь, не сейчас, не как подарок какой-то Саре! Моё сердце заколотилось так бешено, что я боялась, что оно вырвется из груди. В висках стучало: «Жить, жить, я хочу жить!»

Боже, пожалуйста, если Ты есть, если Ты меня слышишь... Помоги мне. Сделай что-нибудь. Умоляю. Я мысленно взывала к пустоте, сжимаясь в комок под взглядом невидимой девушки, от которой теперь зависела моя судьба.

— Нет.

Тишина повисла на волоске после её ответа. Она длилась всего секунду, но за эту секунду сердце успело забиться так, будто пыталось вырваться из грудной клетки.

— Нет? — переспросил Том. Всего одно слово, произнесённое тихо, почти задумчиво, но от него по спине пробежали ледяные мурашки. Я инстинктивно сжалась, пытаясь стать меньше, незаметнее, вжаться в липкий, пахнущий плесенью пол. Казалось, сам воздух сгустился, давя на виски.

Девушка, Сара, тут же подхватила, её голос дрожал, но звучал твёрдо:

— Нет. Я не убийца.

— О-о, правда? — Том протяжно, с притворной грустью, цокнул языком. Я услышала его тяжёлые, мерные шаги. Они приблизились и остановились прямо рядом со мной. Я чувствовала тепло его тела, слышала скрип его кожаной куртки. Он наклонился так близко, что его дыхание, пахнущее мятой и дорогим табаком, опалило мою кожу. — Как жаль. А я-то думал, у нас семейная традиция. Бедная Ханна...

Он сделал паузу, давая этим словам просочиться в сознание.

— ...её личико было одно сплошное мясо, когда ты захуярила её осколком винной бутылки. Помнишь тот хруст, Сара? Как хрустел хрящ? Будто давишь насекомое. Только громче.

Мой желудок сжался в тугой, тошнотворный комок. Кто? Эта девушка? Она... она уже убивала? Мысли путались, не желая верить. Но Том не лгал. В его голосе звучала не просто констатация факта, а сладострастное воспоминание. Он наслаждался этим. Наслаждался её страхом, её шоком, моим ужасом.

— Зачем... зачем ты это говоришь? — прошептала Сара, и в её голосе не было ничего, кроме пустоты и леденящего ужаса.

— А затем, дурная, — его голос снова приобрёл ту же тягучую, интимную интонацию, — что раз уж ты не хочешь пачкать ручки... то сделаю я.

Я услышала, как он выпрямился. Раздался мягкий, зловещий щелчок — он достал нож. Я знала этот звук. Я чувствовала запах стали, который вдруг перебил всё остальное.

— И поверь, — добавил он уже почти шёпотом, обращаясь ко мне, — я не буду так нежен, как наша маленькая Сара.

Слова Тома повисли в воздухе, тяжелые и ядовитые. Прежде чем кто-либо успел что-то понять, его рука с молниеносной скоростью впилась в мои волосы и резко дёрнула голову назад, обнажая шею. Из моего горла вырвался не крик, а короткий, сиплый вопль ужаса, который тут же был придушен.

— Нет! Том, остановись! — взвизгнула Сара, сделав шаг вперёд, но её ноги будто приросли к полу. Она была парализована страхом.

Он проигнорировал её. Лезвие его ножа, длинное и узкое, холодно блеснуло при тусклом свете. Он приложил его к щеке, совсем не надавливая.

— Видишь, Сара? — его голос был спокоен, почти лекционным. — Кожа. Такая хрупкая. Как пергамент. Она рвётся от самого лёгкого усилия.

И он приложил это усилие.

Раздался тихий, влажный звук — неглубокий порез от скулы к уголку рта. Я затряслась, мои глаза закатились, полные невыразимого ужаса. Из раны медленно, почти лениво, выступила алая черта. Мой стон был прерывистым, пузырящимся.

— Тише, тише, дорогая, — прошептал Том, и его губы изогнулись в сладострастной улыбке. — Мы только начинаем. Это искусство. А искусство требует... времени.

Он переместил кончик ножа ниже, к ключице, и снова надавил. На этот раз медленнее, вдумчивее, следя за тем, как плоть расступается под сталью. Я  забилась в конвульсиях, мои сломанные пальцы царапали бетон пола. Мой вой, наконец, вырвался на свободу — протяжный, животный, разрывающий душу крик, полный такой первобытной агонии, что у Сары перехватило дыхание.

— ХВАТИТ! ПРЕКРАТИ! Я ВСЁ СДЕЛАЮ! ЧТО ТЫ ХОЧЕШЬ! — закричала она, сжимая кулаки, слёзы текли по её лицу ручьями.

Том на мгновение остановился, повернул к ней голову. В его глазах горел нездоровый, лихорадочный блеск.

— Слишком поздно для сделок, дурная. Ты отказалась от своего выбора. Теперь наблюдай. Наблюдай и учись. Это твой урок на сегодня.

Он вернулся ко мне. Его движения стали более целенаправленными, методичными. Это уже не было просто причинением боли. Это было проникновение. Разрезание. Исследование. Он что-то искал там, внутри, под кожей и мышцами. Пальцы его свободной руки грубо ощупывали мою шею, нащупывая что-то.

— Вот... вот он, — пробормотал он с одержимостью учёного, нашедшего редкий артефакт. — Сонная артерия. Пульсирует. Чувствуешь? Она умоляет о свободе.

Я уже не кричала. Я издавала непрерывный, монотонный, горловой стон, похожий на вой раненого зверя. Мое тело билось в беспомощных судорогах, залитое кровью и потом. Воздух наполнился медным, тёплым и тошнотворно-сладким запахом свежей крови и выделившегося от ужаса адреналина.

— Пожалуйста... умоляю... — хрипела я, мой взгляд, полный мольбы, был устремлён в пустоту, уже ничего не видя.

— Скоро, дорогая, скоро, — успокаивал её Том, всё так же методично работая ножом. Его дыхание участилось, на лбу выступили капельки пота. Он получал от этого кайф. Настоящий, наркотический восторг. Это было не просто убийство. Это был акт творения. Создания ужаса. И Сара, бледная, дрожащая, не в силах отвести взгляд, была его пленённой аудиторией.

Он не останавливался. Казалось, мои мольбы и крики Сары лишь подливали масла в огонь его безумия. Он работал ножом с ужасающей методичностью, словно проводил хирургическую операцию, где анестезией была сама боль.

— Видишь, как она трепещет? — его голос был хриплым от напряжения, но в нем плясали нотки восторга. — Это и есть жизнь, Сара. Самая ее суть. Голая, ничем не прикрытая. Когда остается только это... животное желание дышать.

Лезвие вошло глубже. Хрящ хрустнул с отвратительным, влажным звуком, похожим на разламывание сырой куриной кости. Мое горло издавало булькающие, клокочущие звуки. Мое тело билось в последних, агонизирующих конвульсиях, ноги судорожно дрыгали по бетону, оставляя кровавые полосы.

Sarah.

Сара стояла, не в силах пошевелиться. Ее тело сотрясали спазмы, но взгляд не мог оторваться от этого кошмара. От того, как свет угасает в широко раскрытых, ничего уже не видящих глазах. От того, как Том, сконцентрированный и увлеченный, будто скульптор, доводит до совершенства свое творение.

Наконец судороги прекратились. Тело обмякло, стало просто холодной, безжизненной массой плоти и крови. Тишину нарушало лишь тяжелое, прерывистое дыхание Тома. Он вытер лезвие о свою куртку небрежным, привычным движением и медленно выпрямился.

Он повернулся к Саре. Его лицо было залито потом, в волосах застыли брызги крови. Но его глаза... Его глаза сияли чистым, незамутненным триумфом. В них не было ни капли раскаяния, лишь глубокая, всепоглощающая удовлетворенность.

— Вот видишь... — прошептал он, и его дыхание, пахнущее кровью и мятой, обожгло ее кожу. — Теперь ты поняла? Теперь ты видишь, кто я? И кто ты... рядом со мной.

— Ты сумасшедший, — выдохнула она, и голос её дрожал, но слова прозвучали твёрдо. Взгляд, полный смеси ужаса и вызова, впился в Каулитца. Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, но почти не чувствовала боли — только дикую дрожь, пробивавшую всё тело. Её трясло, будто от пронизывающего холода, а царапины на руках горели и зудели, умоляя о том, чтобы их разодрать до крови.

Ответ не заставил себя ждать.

— И ты тоже, — тихо, почти нежно произнёс Том. Его губы растянулись в улыбке, лишённой тепла. — Просто ещё не приняла этого.

Он вышел из тени, отодвинувшись от сгорбленной фигуры Кэтти, и двинулся к Саре. Каждый его шаг был плавным, почти звериным — будто хищник, знающий, что добыча уже в ловушке.

— Вспомни наши гены, Сара, — он сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию. — Вспомни, из какой мы крови. Мы не обычные люди. Мы — иначе устроены.

— Зачем ты говоришь мне это? — голос Сары сорвался, в нём послышались слёзы и ярость. — Ты же прекрасно знаешь, что я ничего не знаю об отце! Ты никогда не говорил правды о нём! Никогда!

Том медленно вскинул бровь. Усмешка стала шире. Кончик его языка скользнул по губам, задевая холодный металл пирсинга. Ещё шаг. Казалось, сам воздух вокруг него сгущался — тяжёлый, сладковатый и опасный. Его безумие начинало заполнять комнату, заражая её, как яд.

Он слушал её, но казалось, слова до него не доходили — или он просто отбрасывал их, как ненужный хлам.

— Наши предки — сильные люди, Сара. Не такие, как все. Ты должна это принять. Должна почувствовать. — его голос стал громче, в нём зазвучали нотки нарастающего гнева. — Но вместо этого...

Внезапно он резко рванулся вперёд, с размаху отшвырнув тяжёлый деревянный стол, стоявший между ними. Грохот был оглушительным.

— Ты отвергаешь это, блять! — проревел он, и его лицо исказила ярость. — Ты бежишь от себя! От меня! От всего, что ты есть на самом деле!

Сара отпрянула, прижавшись к стене. Дрожь в её теле стала только сильнее, но в глазах, помимо страха, читалось что-то ещё — странное, почти одержимое любопытство.

Она резко выбросила руку вперёд, ладонью вперёд, словно пытаясь остановить лавину.

— Хватит.

Его лицо исказила гримаса нетерпения, смешанная с брезгливостью.

— Нет, дурная, нет, — он покачал головой, делая ещё шаг. Расстояние между ними сократилось до пары метров. — Я не буду останавливаться... Не в моей компетенции.

Он резко двинулся вперёд, и Сара, не раздумывая, рука сама потянулась к тяжёлому, холодному предмету на столе. Пистолет Тома. Тот самый, что он так небрежно оставил на виду, будто проверяя её. Или подстрекая. Пальцы сомкнулись на рукоятти, и она направила ствол прямо в его грудь. Рука дрожала, но решимость в её глазах была настоящей.

— Я сказала, хватит! — её голос сорвался, но не сломался. — Я не буду этого больше терпеть.

Каулитц замер. Но не от страха. Усмешка медленно поползла по его лицу, растягивая губы. Он протянул руку вперёд, ладонью кверху, и медленно, соблазнительно подозвал пальцами.

— Стреляй.

Сара проигнорировала его вызов, но ствол не опустила. В её глазах стояли слёзы ярости и долго копившейся боли.

— Господи! Сколько я терпела! — выкрикнула она, и голос её звенел от надрыва. — Я терпела все эти гребанные шесть месяцев, думала, может, всё изменится! Может, ты перестанешь относиться ко мне как к дерьму! Но нет! Ты, блять, продолжаешь это делать! И мне это... надое...

Не успела она договорить, как комната вдруг взорвалась ярким, кроваво-красным светом. Он был не снаружи, он возникал прямо в голове, выжигая сетчатку. Сара инстинктивно зажмурилась, пошатнувшись. В висках застучало, а в груди запульсировала острая, выворачивающая боль, заставляя грудную клетку сжиматься в тисках. Пистолет в её руке дрогнул, стало трудно дышать, но пальцы лишь сильнее впились в шершавую рукоятку. Она не отпустила. Она сжала его крепче, как якорь в этом внезапном шторме безумия.

За те несколько секунд, пока она была дезориентирована, Том мог бы сделать что угодно. Выбить оружие, скрутить её, влепить такую пощёчину, от которой она не пришла бы в себя несколько дней. Но он лишь стоял. Наблюдал. Его глаза, суженные от интереса, не отрывались от неё. Как хищник, изучающий предсмертные судороги добычи. И она, сквозь боль и ослепляющий свет, поняла.

Даже так. Даже когда она стоит с оружием, направленным в него, она всё равно остаётся жертвой. Его жертвой. Игрушкой в его больной игре.

Секунда — и свет исчез. Боль отступила, оставив после себя лишь глухую ломоту в костях и оглушительный звон в ушах. Она нахмурилась, с силой тряхнула головой, пытаясь прогнать остатки видения. Потом подняла взгляд. Глаза были влажными, но взгляд — твёрдым.

— Я так не могу, Том, — прошептала она, и в её голосе слышалась не мольба, а констатация факта, полная усталости и отчаяния. — Я не всесильная. Я не как ты. Меня можно убить, как ты этого не понимаешь? Ты, сука, убиваешь меня! Каждый день. По кусочкам. И ты делаешь это с такой... с такой улыбкой на лице.

Он рассмеялся. Коротко, глухо, без тени веселья. Этот звук был похож на лязг металла в полной тишине.

— Убиваю? — он повторил, делая медленный шаг вперед, не обращая внимания на пистолет, всё ещё направленный на него. — Нет, дурная. Я не убиваю. Я леплю. Я создаю. Ты думаешь, сильные рождаются в шелках и нежности? Нет. Их выковывают в огне и боли. Ты — мой самый многообещающий проект.

Еще шаг. Расстояние между ними стало опасно малым.

— Ты чувствуешь, как бьется твое сердце? — его голос упал до интимного шепота. — Дико, хаотично, как у загнанного зверя. Это и есть жизнь, Сара. Не то спокойное ровное биение, что ты слышишь в своей опостылевшей обыденности. Это — настоящая жизнь на грани. И ты боишься её. Боишься самой себя. Твоя рука дрожит не от страха передо мной. Она дрожит от желания опустить курок. Потому что часть тебя уже поняла. Поняла, кто ты.

Сара сглотнула ком в горле. Его слова, как ядовитые шипы, впивались в самое сердце, находя отклик в том тёмном уголке её души, который она так старательно пыталась задавить.

— Я... не хочу быть такой, — выдохнула она, но в её голосе уже не было прежней уверенности.

— Не хочешь? — он усмехнулся. — А кто тогда сжал рукоятку крепче, когда боль пыталась выбить у тебя из рук оружие? Кто сейчас смотрит на меня не с мольбой, а с вызовом? Обычные люди ломаются. Ты — нет. Ты борешься. И в этом твоя суть.

Он наклонился ближе, его дыхание коснулось её лица.

— Курок или жизнь, Сара? Сделай выбор. Стань той, кем должна быть. Или умри той, кем ты была. Жалкой, слабой и никому не нужной.

Его слова повисли в воздухе. Пистолет в её руке казался невыносимо тяжелым. Это был уже не просто выбор — стрелять или нет. Это был выбор между двумя версиями самой себя. И обе вели в кромешную тьму.

Её палец непроизвольно сжался на спусковом крючке. Белый. От напряжения дрожали не только руки — вибрировала каждая клеточка. В ушах стоял оглушительный гул, в котором тонули все звуки, кроме тяжёлого, ровного дыхания Тома. Он не дышал — он втягивал в себя её страх, её смятение, наслаждался им, как наркотиком.

Внезапно что-то ударило в голову, и все звуки мира провалились в вату. Гул, собственное дыхание, шепот Тома — всё исчезло. Остался только один. Пришедший. Родной. Тягучий, будто мёд, стекающий в самую душу. Тот, что всегда спасал.

НЕ БОЙСЯ.

Слова отдались не в ушах, а прямо в костях, вибрируя где-то в основании черепа.

НЕ БОЙСЯ.

Сара медленно выдохнула. Ее взгляд затуманился, зрачки расширились, отражая мерцающий свет. Она уставилась на Тома, пытаясь поймать движение его губ, понять — он ли это сказал? Но он стоял неподвижно, лишь слегка склонив голову, с холодным, аналитическим интересом наблюдая за её метаморфозой. Его губы были сжаты.

НЕ БОЙСЯ.

Это был приказ. Успокоение. То, что она так отчаянно жаждала услышать.

И тогда пришло следующее. Тот же голос, лишенный пола, возраста, всего человеческого. Просто сущность, звучащая в пустоте её сознания.

Я РЯДОМ.

Сара непроизвольно повертела головой, пытаясь найти источник. Но его не было. Никого. Только Том и она в гулкой тишине. Но она СЛЫШАЛА его. Так же ясно, как сейчас слышала собственное сердцебиение. Он приходил и раньше. В моменты крайнего отчаяния, шепча ободрение в ночи. Она никогда не видела его лица, но узнавала этот голос из самых тёмных уголков своей памяти.

И теперь он вернулся. Сильнее, чем когда-либо.

Я РЯДОМ.

И тогда прозвучало новое слово. Простое. Чёткое. Неоспоримое.

НАЖМИ.

Пальцы Сары на рукоятке пистолета судорожно дёрнулись.

НАЖМИ.

Она почувствовала, как холодный металл спускового крючка впивается в плоть. Её взгляд, остекленевший, уставился в пространство перед собой, но она уже не видела Тома. Она видела только команду, горящую в её мозгу огненными буквами.

НАЖМИ.

— Сара?

Голос Тома прозвучал приглушённо, будто из-под толстого слоя воды. Он сделал шаг вперёд, и в его глазах впервые мелькнуло не понимание, а любопытство к тому, что он в ней разбудил. Он видел, что она больше не здесь. Что она слушает кого-то другого.

НА КУРОК.

Слово врезалось в сознание, как раскалённое железо, выжигая всё на своём пути. Оно не просило. Оно приказывало. И в её пальцах, сжатых на рукоятке, не осталось ни страха, ни сомнений, только слепая, животная потребность подчиниться.

НА КУРОК.

Палец Сары судорожно дёрнулся, встретив холодное сопротивление спускового крючка. Она уже чувствовала отдачу, уже слышала грохот в своих костях.

Но в самый последний миг её руку с силой, способной сломать кости, перехватили и резко вздёрнули вверх. Оглушительный выстрел разорвал тишину, ударив в слух оглушительным грохотом. Пуля впилась в потолок, осыпая их облаком штукатурной пыли.

Сара инстинктивно зажмурилась, вжимая голову в плечи, прижимая свободной рукой ладони к ушам, пытаясь заглушить звон, заполнивший её череп. Мир на секунду сузился до этой пронзительной боли в барабанных перепонках и едкого запаха пороха.

Когда она осмелилась открыть глаза, то увидела его. Том стоял в сантиметре от неё, его пальцы всё ещё сковывали её запястье стальным обручем. Его лицо, залитое пятнами чужой крови, было искажено не яростью, а чем-то более острым и холодным — ледяным, безраздельным презрением.

С резким, брезгливым движением он вырвал у неё пистолет и отшвырнул его в угол. Оружие с глухим стуком ударилось о стену и замерло.

— Ты совсем ебнулась? — его голос был тихим, шипящим, как удар плети. Он не кричал. В этом не было необходимости. Каждое слово обжигало сильнее крика. Он повернул её к себе, заставляя смотреть на него, на кровь на его лице, на бездну в его глазах. — Совсем крыша поехала, дурная? Ты вообще понимаешь, что сейчас сделала?

Он рванул её на себя — резко, почти жестоко, и она уже приготовилась к удару, вжав голову в плечи. Но вместо боли её вдруг окружили его руки. Жесткие, как сталь, обвившие её сломанную фигуру. Это не было объятием. Это была ловушка из плоти и костей, клетка, в которой он держал её с мучительным, одержимым желанием.

И вдруг... всё внутри неё переломилось.

Сара — та самая Сара, что всего час назад с вызовом смотрела ему в глаза, что твердила себе, что сильная, что вынесет всё это дерьмо, что справится с ним и с его безумием... — заплакала. Не тихо, не украдкой. Её тело содрогнулось с таким сильным, надрывным всхлипом, что, казалось, оно вот-вот разорвётся. Слёзы хлынули ручьём, смешиваясь с пылью, потом и чужой кровью на её щеках. Это был горький, детский, безутешный плач полного краха. Краха силы, воли, самой надежды.

— Отпусти меня, — её голос был не криком, а стоном, вырвавшимся из самой глубины души. Она слабо барахталась в его объятиях, но её движения были беспомощны, как у птенца. — Отпусти!

Она повторяла это снова и снова, заливаясь слезами, её кулаки бессильно били его по спине, не причиняя боли, а лишь подчёркивая её абсолютную побеждённость.

— Отпусти, отпусти меня, хватит! Умоляю... хватит...

Том не отпускал. Он держал её. Крепче. Его лицо уткнулось в её волосы, и он, казалось, вдыхал её отчаяние, как аромат. В его глазах не было ни капли жалости. Было что-то другое. Глубокое, тёмное, почти религиозное удовлетворение.

— Тише, тише, дурная, — его голос прозвучал приглушённо, прямо у её уха. Он был низким, вибрирующим, почти колыбельным, и от этого становилось в тысячу раз страшнее. — Никуда ты не уйдёшь. Ты никому не нужна. Сломанная. Вся в крови. Кто тебя возьмёт? Кто тебя поймёт?

Он гладил её по спине одной рукой, а другой сжимал так, что на её руке проступали синяки. Это была не ласка. Это было заклинание. Маркировка.

— Только я. Только я тебя понимаю. Только я вижу, кто ты на самом деле. Вся твоя боль... она теперь моя. Твои слёзы... они для меня. Ты плачешь, потому что наконец-то всё поняла, да?

Сара всхлипывала, её тело обмякло, истощённое рыданиями. Она больше не просила, не умоляла. Она просто плакала. А он держал её, свой сломанный трофей, своё самое ценное приобретение, и шептал ей на ухо слова, которые были одновременно и ядом, и единственным, что у неё осталось в этом рушащемся мире.

— Убей, — заревела она, и голос её сорвался на хриплый, нечеловеческий вопль. — Убей его! Я не могу дышать, пока он ходит по этой земле! Пожалуйста, умоляю!

Она заикалась, слёзы текли по её лицу ручьями, но сквозь рыки и всхлипы смысл был ясен и страшен. Каулитц не ответил. Он лишь глубже вжался лицом в её шею, с силой втягивая воздух, будто вдыхал не запах её кожи, а сам её сломленный дух. Он наслаждённо прикрыл глаза, поглощая её истерику, как нектар.

— Я клянусь! — Сара снова забилась в его железных объятиях, её пальцы впились ему в спину. — Клянусь тебе, слышишь?! Если ты не убьёшь его, я сама наложу на себя руки! Убью себя, Том! Клянусь всем, что у меня осталось! Я сделаю это!

Она упиралась руками в его живот, пытаясь оттолкнуть эту непробиваемую стену, чтобы увидеть его лицо. Ей нужно было увидеть боль. Хоть каплю.

— Ты вернёшься и найдёшь мой труп! Понимаешь?! Ты будешь реветь над моим гребанным телом, как последняя сука! — её крик звенел безумием и отчаянием.

— Успокойся, — его голос прозвучал приглушённо, у её шеи. Спокойно. Словно он уговаривал разбушевавшегося ребёнка.

— ГДЕ ТВОЯ СПРАВЕДЛИВОСТЬ?! — взвыла она в ответ. — Где всё твоё «я хочу, чтобы ты была моей»?! Твой мудак-брат причинил мне такую боль, о которой ты и не знаешь! Он... он тронул меня! Понимаешь?! А ты... почему ты ничего не делаешь?! Почему ты всегда, всегда врёшь?!

Она из последних сил оттолкнулась, и на мгновение их взгляды встретились. Её лицо было искажено гримасой страдания, его — оставалось маской, но в глазах, в самых их глубинах, что-то дрогнуло.

— Почему ты не говоришь правду о моём отце? — прошипела она, обессиленно обвисая в его руках. — Это твой папаша его убил, да? Ты что, стыдишься? Или... боишься?

И вдруг её гнев исчез. Куда-то испарилась вся ярость, оставив после себя лишь пустоту и глухую, всепоглощающую усталость. Её плечи обмякли, голова бессильно упала ему на грудь.

— Просто... отпусти меня, — прошептала она, и голос её стал тихим, почти детским. — Я так устала, Том. Всё болит. Всё время болит. Я не могу...

Она замолчала, уставившись в одну точку. Слёзы текли по её лицу, но теперь она даже не всхлипывала — просто плакала беззвучно, будто её душа медленно вытекала через глаза.

Том наблюдал. Впервые за всё время его маска непоколебимости дала трещину. В его взгляде, всегда таком уверенном и пронзительном, мелькнуло нечто новое — не понимание, а скорее осознание. Осознание того, что эта буря внутри неё — не просто гнев или отчаяние. Это что-то другое. Что-то глубокое и тёмное, что переключает её из ярости в полное безразличие за считанные секунды.

Он медленно провёл рукой по её волосам, и на этот раз его прикосновение было лишено той собственнической жесткости. Оно стало... изучающим.

— Всё кончено, — сказал он тихо, но уже не приказывая, а констатируя. — Всё уже позади.

Она не ответила. Просто сидела в его объятиях, безвольная и разбитая, словно кукла с перерезанными ниточками. А он смотрел на неё, и впервые за долгое время в его глазах не было ни триумфа, ни удовлетворения. Только странная, настороженная мысль, будто он держит в руках не просто девушку, а бомбу с непредсказуемым механизмом, которая в любой момент может снова взорваться — то ли слезами, то ли смехом, то ли новым витком ярости. И это... это пугало его куда больше, чем любые её угрозы.

***

Он сидел в тишине своего кабинета, перебирая в ухе тяжёлый серебряный кафф. Сцена с Сарой продолжала прокручиваться перед глазами. Не её истерика — с этим он давно научился справляться. А то, что произошло после. Этот мгновенный переход от кипящей ярости к абсолютной пустоте. Будто в её сознании кто-то резко повернул рубильник.

«Это не просто слом», — думал он, вставая и подходя к окну. «Слом — это когда человек гнётся, пока не треснет. Здесь же... здесь будто сработал какой-то внутренний предохранитель».

Он начал вспоминать другие эпизоды. То внезапное возбуждение, когда она за минуту переходила от апатии к лихорадочной активности. То необъяснимое уныние, накатывавшее на неё без видимой причины. Он всегда списывал это на последствия своего воздействия, но теперь...

Теперь он видел: узор был слишком чёток, чтобы быть случайностью. Фазы подъёма и спада, резкие перепады настроения, которые не зависели от внешних обстоятельств. Всё это складывалось в картину, которую он раньше отказывался замечать.

«Биполярное расстройство», — промелькнула у него мысль, и он почувствовал странное облегчение от того, что наконец нашёл возможное объяснение.

Это меняло всё. Если он прав, то Сара была не просто его жертвой — она была больна. И её болезнь делала её одновременно и более уязвимой, и более опасной. Предсказуемые модели поведения, которые он так тщательно выстраивал, могли в любой момент быть разрушены химическим дисбалансом в её мозгу.

Он медленно вернулся к столу и провёл пальцем по экрану телефона. Один номер он знал наизусть — доктор Николай. Психиатр, который уже помогал ему однажды... в других обстоятельствах.

«Завтра, — решил Том. — Вызову его завтра».

Это было не проявление слабости. Наоборот — это было укрепление контроля. Если он хочет полностью владеть Сарой, ему нужно понимать все аспекты её существа, включая те, что скрыты в извилинах её мозга.

Он представлял, как доктор Николай будет осматривать её, задавать вопросы, проводить тесты. И впервые за долгое время Том чувствовал не ревность, а нетерпение. Ему нужны были ответы. Нужно было понять, с чем именно он имеет дело.

Потому что если её состояние действительно было болезнью, а не просто следствием его воздействия, то это открывало новые возможности. Возможности для более глубокого контроля. Для более изощрённого влияния.

И в то же время... где-то в глубине души шевелилось странное чувство, которое он не мог определить. Нечто, похожее на ответственность. Будто обнаружив эту болезнь, он взял на себя новую обязанность — не просто владеть ею, но и... управлять её состоянием.

Он откинулся на спинку кресла, закрыв глаза. В его сознании уже выстраивался план. Доктор Николай, диагностика, возможно, лекарства... Всё это становилось новыми инструментами в его арсенале. Новыми способами привязывать её к себе.

Но где-то очень глубоко, в тех уголках души, что он давно забросил, теплилась тревога. Потому что если Сара действительно была больна, то всё, что он с ней делал, приобретало новый, ещё более мрачный оттенок.

Он отогнал эти мысли. Нет места сомнениям. Только контроль. Только власть.

Завтра он позвонит доктору.

***

тгк — https://t.me/fanfiikacoo «твои любимые истории🍂»тик ток — klochonn