𝟑𝟖 𝐜𝐡𝐚𝐩𝐭𝐞𝐫.

🎵 𝐆𝐨𝐧𝐞! — 𝐄𝐱𝐢𝐬𝐭𝐞𝐧𝐜𝐢𝐚

18 декабря.03:25.

Сознание медленно возвращалось, словно сквозь густой-густой туман. Но тело оставалось чужим — тяжелым, одеревеневшим, не слушающимся. А потом пришла боль. Тупая, пульсирующая боль в лице, размывающая все остальные чувства.

И тогда нахлынули воспоминания. Резкий, как удар тока, кадр: сжатый кулак, летящий прямо в её лицо. Оглушающий хруст, от которого звенело в ушах. Падение. И резкая, пронзительная боль в затылке, когда он с силой ударился о что-то твердое. Темнота, поглотившая всё.

«Кай...»

Имя её сына пронеслось в сознании, как спасательный круг. Её мальчик. Её единственный, любимый сын. Что с ним случилось? Его тронули? Ему сделали больно? Ледяной ужас сковал её сильнее любой физической боли. Ей нужно было узнать. Сейчас же. Немедленно. Сколько времени она пролежала здесь, беспомощная? Минуты? Часы?

Алисента с усилием приоткрыла глаза, и тут же зажмурилась от пронзительной боли. Яркий, безжалостный свет впивался в сетчатку, посылая новые волны тошноты и глухую пульсацию в уже поврежденный затылок. Она лежала, пытаясь переждать этот шквал, слыша лишь собственное прерывистое дыхание.

Внезапно раздался щелчок, и дверь открылась. Свет из коридора ворвался в комнату, ещё более яркий и агрессивный. Алисента невольно болезненно нахмурилась, пытаясь отвернуться.

— Вы пришли в себя. Это радует, — раздался спокойный женский голос. Шаги приблизились к койке. — Как вы себя чувствуете?

Алисента попыталась ответить. Её губы слиплись, горло пересохло так, будто её пытались накормить песком. Вместо слов вырвался лишь хриплый, сорванный звук, который тут же перешел в приступ сухого, дерущего кашля. Каждое сокращение грудной клетки отзывалось острой болью в ребрах.

Доктор — это должна была быть доктор, судя по белоснежному халату — мягко улыбнулась, но её брови сочувственно сдвинулись.

— Тише, тише. Не торопитесь, — её голос был ровным, профессионально-успокаивающим. — Вам сейчас нельзя пить, поэтому, когда придет медсестра, она аккуратно намочит вам губы и протрет их. Сейчас вам нужно просто лежать и отдыхать.

Алисента сглотнула, пытаясь протолкнуть хоть какой-то звук через пересохшее, будто наждачной бумагой выстланное горло. Боль пронзила челюсть, но она проигнорировала её, уставившись на доктора расплывчатым, но полным отчаянной мольбы взглядом.

— Где... — вырвался у неё хриплый шёпот, больше похожий на скрип. Она снова сглотнула, чувствуя, как трескаются губы. — Где... мой... сын?

Она из последних сил подняла дрожащую руку, пытаясь схватить доктора за халат, но пальцы не слушались, лишь беспомощно поскребли по краю простыни.

— Кай... — снова просипела она, и в глазах её стоял такой животный, первобытный страх, что профессиональное спокойствие доктора дрогнуло. — Где... он? С ним... всё... хорошо?

Каждое слово давалось ей невероятным усилием, отнимая последние крохи сил. Она не думала о своей разбитой голове, о ноющей челюсти, о том, что с ней самим произошло. Весь её мир сузился до одного-единственного вопроса: где её ребёнок?

Доктор замерла на мгновение, и это мгновение для Алисенты показалось вечностью. Врач перевела взгляд на медсестру, стоявшую в дверях, почти незаметно покачала головой, и снова посмотрела на Алисенту. Её улыбка стала немного натянутой, сочувствующей, но в глазах появилась тревожная тень.

— Миссис... — доктор осторожно начала, подбирая слова. — Когда вас нашли... вас привезла скорая. Полиция тоже была на месте.

Она сделала паузу, давая Алисенте понять.

— Никто... ни врачи, ни полицейские... они не видели рядом с вами никого. Никакого мальчика.

Слова повисли в стерильном воздухе палаты, тяжелые и безжалостные. Алисента не дышала, уставившись на доктора.

— Вы были... одна, — тихо, но четко закончила врач. — Истекали кровью на полу. Больше никого не было.

Сначала это был просто ледяной укол в сердце. Потом холодная волна разлилась по всему телу, парализуя, сковывая. «Одна». «Никого». «Не видели».

«НЕТ».

Это не был крик. Это был беззвучный взрыв внутри, разрывающий её изнанку на миллионы окровавленных осколков. Её Кай. Её светловолосый мальчик с ямочками на щеках. Его не было? Его не нашли? Это невозможно! Он должен был быть там! Он...

Память, обрывочная и затуманенная болью, пронеслась перед внутренним взором. Крики. Не её. Его? Чьи-то чужие руки... Сирена... А потом темнота.

Её грудь перестала подчиняться. Она пыталась вдохнуть, но воздух не поступал, застревая где-то в сжавшихся тисках горла. Сердце заколотилось с такой бешеной скоростью, что ей показалось, будто оно вот-вот выпрыгнет из груди и разобьётся о кафельный пол. В ушах зазвенело, заглушая все остальные звуки, мир поплыл, расплываясь в пятнах — белый потолок, встревоженное лицо доктора, всё смешалось в кашу.

— Ка... й... — выдохнула она, и это было похоже на предсмертный хрип.

Она почувствовала, как её тело начало биться в конвульсиях, неконтролируемое, захлёбывающееся паникой. Кто-то кричал — может, доктор, отдалённо, будто из-под толщи воды: «Успокойтесь! Дышите!»

Но дышать было нечем. Нечем. Потому что с каждым ударом сердца в голове стучало только одно:

ОН ПРОПАЛ. ЕГО ЗАБРАЛИ. ОНА ЕГО ПОТЕРЯЛА.

Чёрные пятна поплыли перед глазами, становясь больше, сливаясь в сплошную, непроглядную пелену. Последнее, что она почувствовала, — это резкий укол в руку, холодок, разливающийся по вене. А потом чёрная бездна накрыла её с головой, унося прочь от невыносимой реальности, в безмолвие, где не было ни боли, ни этого всепоглощающего, разрывающего душу ужаса.

***

🎵 𝐋𝐣𝐮𝐛𝐢 𝐌𝐞𝐧𝐣𝐚, 𝐋𝐣𝐮𝐛𝐢 — 𝐑𝐚𝐝𝐨𝐬𝐭 𝐌𝐨𝐲𝐚

19 декабря.

Кресло плавно вращалось, а Сара, откинув голову, ловила этот момент невесомости. Ноги сами собой отталкивались от пола, снова и снова. Раз — и перед глазами проплывает пыльная полка с папками. Два — и вот уже Нейт, сгорбленный над столом, нервно перебирает бумаги. Три — и снова полка. Ритмично, как карусель. Успокаивающе.

Нейт что-то бормотал себе под нос, листая очередную папку. Страницы шуршали под его нервными пальцами. Он швырнул её на пол и схватил следующую, уже откровенно рыча от злости.

— Твою мать, где эта херь? — его голос прозвучал громко, вырывая Сару из транса.

Она замедлила вращение, наблюдая за ним с ленивым интересом. Он напоминал раздражённого бульдога, вцепившегося в невидимую кость.

— Что ты там так яростно ищешь? — наконец не выдержала она. Её голос прозвучал расслабленно, почти лениво.

Нейт резко обернулся. Его лицо было искажено гримасой раздражения.

— Заткнись, — прошипел он, и в его глазах вспыхнули злые искры. — Сиди и крутись дальше, как юла. Ничего не понимаешь.

Он с силой швырнул на стол очередную стопку бумаг, которые разлетелись веером по полу. Сара лишь фыркнула, сделала ещё один лёгкий толчок и снова закрыла глаза, продолжая своё монотонное вращение. Пусть ищет. Её мысли были далеко — там, где скоро должен появиться Том. И его новый сюрприз. От одной этой мысли по телу пробежали мурашки — смесь страха и предвкушения.

Сара сделала еще один медленный оборот, глядя на Нейта сверху вниз.

— Может, тебе помочь? — спросила она с притворной сладостью в голосе. — А то я боюсь, ты сейчас от злости эти бумаги съешь. Хотя, возможно, это улучшит твои аналитические способности.

Нейт даже не взглянул на нее, продолжая рыться в столе.

— Спасибо, не надо. Твое присутствие уже достаточно «помогает». Как зубная боль.

— Ой, — Сара притворно надула губки. — А я так стараюсь создать уютную атмосферу. Вращаюсь, как та самая юла из твоих детских кошмаров.

— Не беспокойся, у меня в детстве были куда более страшные кошмары, — проворчал Нейт, наконец подняв голову. Его взгляд скользнул по ней. — Например, что я вырасту и буду вынужден находиться с кем-то, чей главный талант — крутиться на стуле.

— Это искусство, — парировала Сара, делая еще один элегантный оборот. — Называется «терпеливое ожидание, пока мой... напарник... найдет то, что валялось у него под носом». Кстати, ты проверял под своим собственным эго? Оно такое объемное, наверняка что-то под ним завалялось.

Нейт на мгновение замер, затем медленно выпрямился.

— Знаешь, а у меня для тебя есть задание, — сказал он с фальшивой улыбкой. — Можешь пойти и принести мне кофе. Раз уж ты так прекрасно вращаешься, дорога до кухни не должна составить проблем.

— О, прости, — Сара прижала руку к груди с драматическим видом. — Но я на диете. Не потребляю кофеин... и не выполняю поручения для тех, кто не в состоянии найти свою собственную задницу без карты и компаса.

Она остановила стул, чтобы посмотреть на его реакцию. Уголок его рта дернулся.

— Понятно. Тогда, может, хотя бы помолчишь? В твоем возрасте это уже должно быть освоенным навыком.

— Мне? Молчать? — Сара снова оттолкнулась от пола, возобновляя вращение. — Но тогда кто же будет тебя развлекать, пока ты играешь в Шерлока Холмса с этими бумажками? Без моих остроумных комментариев ты заскучаешь до смерти.

— Попробую рискнуть, — пробормотал он, снова погружаясь в документы.

Сара ухмыльнулась, глядя в потолок. Эти перепалки стали их странным ритуалом. Не дружеским, нет — скорее, как два кота на одном подоконнике, которые шипят друг на друга из чисто спортивного интереса.

Сара сделала еще один неторопливый оборот, закинув ногу на ногу.

— Так что ты ищешь-то? — не унималась она. — Может, завещание своего чувства юмора? Похоже, оно где-то безвозвратно потеряно.

Нейт швырнул очередную папку на пол. Бумаги разлетелись веером.

— Ищу причину, по которой Том решил, что твое присутствие здесь необходимо. Пока безуспешно.

— Ой, — Сара приложила руку к сердцу с театральным видом. — Мне кажется, или ты ревнуешь? Не волнуйся, дорогой, в его сердце хватит места для нас обоих. Просто мне досталась часть побольше.

— Ему явно нравятся... живописные руины, — бросил Нейт, с насмешкой оглядывая ее брюки и растрепанные косы.

Сара лишь рассмеялась, продолжая качаться на стуле.

— По крайней мере, я не выгляжу как офисный планктон, застрявший в кризисе среднего возраста. Кстати, а ты точно проверял верхние полки? Ростом не вышел?

Нейт наконец оторвался от бумаг и медленно повернулся к ней. Его лицо озарила саркастическая улыбка.

— Знаешь, а ведь когда-нибудь ты перестанешь крутиться на этом стуле. И мне страшно представить, что произойдет, когда вся эта кинетическая энергия найдет другой выход.

— Не пугай меня, — Сара сделала еще один энергичный оборот. — А то я сейчас так разгонюсь, что создам черную дыру и засосу тебя туда вместе с твоими драгоценными бумагами.

— Обещаешь? — проворчал он, возвращаясь к поискам.

В дверь постучали. Оба замолчали, как по команде. Сара резко остановила стул, приняв внезапно деловой вид. Нейт откашлялся, проводя рукой по волосам.

Дверь открылась, и на пороге появился Том. Его взгляд скользнул по разбросанным бумагам, затем перешел на них.

Дверь открылась без стука, разрезая напряженный воздух в кабинете.

— Надеюсь, я не прервал вашу... оживленную дискуссию, — его голос был ровным и холодным, как сталь. Он обращался к ним обоим, но его ледяной взгляд был прикован только к Саре. Короткий взмах головы. — Нейт, свободен.

Диаз фыркнул, с насмешкой отшвырнул бумаги и ленивой походкой направился к выходу, на ходу похлопав Каулитца по плечу. Дверь с глухим щелчком закрылась, оставив их в гулкой тишине.

Том медленно перевел взгляд на нее. Она все еще сидела в его кресле, будто пытаясь занять пространство, которое он так безраздельно контролировал.

— Хозяйничаешь? — его голос по-прежнему не выдавал никаких эмоций. Он сделал неспешный шаг вперед, руки скрылись в карманах узких джинс.

Сара выдавила короткую усмешку и с вызовом прокрутилась на кресле еще раз, дернув уголком губ. Каулитц лишь ухмыльнулся в ответ, едва заметно покачав головой. И в этот момент, когда она готовилась к очередной колкости, он произнес совсем другое. Тихо, почти беззвучно, но так, что каждое слово отозвалось грохотом в тишине.

— Как ты себя чувствуешь?

Воздух застыл. Вопрос повис между ними, такой же неожиданный и острый, как удар кинжала. Сара замерла, ее бравада мгновенно испарилась, уступив место полной, оглушающей растерянности. Ее глаза, только что сиявшие дерзким огнем, потемнели и метнулись в сторону.

— Что? — это был всего лишь выдох, сломанный и недоумевающий.

Он не отводил взгляда. Его лицо оставалось каменной маской, но в глазах стояла непоколебимая серьезность.

— Как ты себя чувствуешь? — повторил он, на этот раз четко, по слогам, но без снисходительности. Словно констатируя факт, требующий точного ответа.

Внутри у Сары все сжалось. Ее пальцы бессознательно вцепились в подлокотники кресла. Все ее существо, еще несколько минут назад летевшее на высокой ноте, резко пошло вниз, и эта внезапная перемена заставила мир поплыть. И он, холодный и недосягаемый Том, видел это. Он заметил.

— А-а... Хорошо, — она машинально пожала плечами, отводя взгляд. — Нормально.

Он не двигался, его тень накрывала ее.

— Хорошо или нормально?

Ее нервы, натянутые как струна, дрогнули. Она резко подняла на него взгляд, нахмурившись, и развела руками в порывистом, отчаянном жесте.

— Зачем ты спрашиваешь?

Ее голос дрогнул, выдавая смятение, которое она так отчаянно пыталась скрыть. И в этот миг читатель мог почувствовать, как по спине бегут мурашки — от осознания, что этот железный человек увидел то, что скрыто от всех. И это его молчаливое, строгое внимание было страшнее и ценнее любой показной симпатии.

— Я не могу поинтересоваться, милая? — Он прошел дальше и обошел стол, оказываясь у нее за спиной. Его тень накрыла ее. — Ты помнишь, что я говорил тебе тогда?

Тишина повисла густая, звенящая. Сара застыла, ощущая каждый его шаг за своей спиной.

— В подвале? — ее голос прозвучал приглушенно, словно ей не хватало воздуха.

— Да. В подвале.

Она кивнула, не в силах оторвать взгляд от стены перед собой. Она буквально чувствовала его взгляд на затылке, тяжелый и сконцентрированный. Потом — тепло его дыхания на коже шеи. Мурашки побежали вниз по позвоночнику, заставляя ее инстинктивно сжаться в кресле.

— Что я сказал? — его вопрос был негромким, но он вибрировал в тишине.

— Что все будет хорошо. Что ты его... — голос дрогнул, но она сжала кулаки, заставив себя выдохнуть: — Убьешь.

Каулитц медленно кивнул, будто оценивая.

— Умница. Ты огромная умница.

Он сделал паузу, давая этим словам просочиться в ее сознание. Затем, без резких движений, он развернул кресло к себе. Плавно, так чтобы она не испугалась. Его руки легли на подлокотники, загораживая ей путь, а сам он наклонился так близко, что она могла разглядеть каждую ресницу, каждый оттенок серого в его глазах.

— А теперь, — он произнес это тихо, почти интимно, но с такой стальной интонацией, что спорить было невозможно, — я хочу знать ответ о твоем самочувствии. Я хочу знать, что происходит с твоим здоровьем.

Он еще чуть приблизился, и его следующая фраза прозвучала как самый интимный и личный обет.

— Пожалуй, это единственное, что я не могу контролировать. Пока.

— Я... Я не знаю.

— Ты не знаешь? — его бровь едва заметно дрогнула, единственный признак нетерпения.

Сара резко оборвала его, слова хлынули наружу, сметая все преграды:

— Это сложно. Днем я чувствую себя нормально, забываю о том, что произошло и что сделал Вилсон, но когда я остаюсь одна ночью в комнате... Я все вспоминаю. — Она и сама не заметила, как начала говорить, говорить и говорить, выпуская наружу демонов, которых так тщательно запирала. — Мне становится мерзко от себя, а еще я злюсь, очень много злюсь. В моей комнате на утро всегда полный беспорядок, потому что я разбрасываю вещи в гневе, не контролируя себя. А еще... — она закусила губу, сомневаясь, но поток уже было не остановить, — А еще я злюсь на тебя. Ты знал, как мне было плохо и как я долго приходила в себя, но потом ты забрал меня, заставлял валяться в снегу на морозе и неизвестно, что хотел сделать со мной. Теперь я не такая красивая, как раньше. Моя кожа вся в царапинах, шрамах и синяках. Теперь вряд ли кто посмотрит на меня, как когда-то. Но я и рада. Мне не нужно чье-то внимание. Мне нравится быть одной.

Том слушал. Не просто слушал — он сканировал. Его глаза, холодные и аналитические, жадно поглощали каждую эмоцию, сменявшуюся на ее лице: вспышку гнева, тень грусти, горькую усмешку отчаяния. Он видел не слова, а самую суть ее смятения.

Но последние слова. Ее слова о том, что она не так красива, как раньше, стали той спичкой, что подожгла сухую траву в его душе. Внутри него что-то сжалось, холодный гнев, тихий и смертоносный, пополз по венам.

Она не видит.Она не видит, какая она...

Ему яростно, до боли, захотелось доказать обратное. Взять и встряхнуть ее, заставить увидеть. Она была прекрасна в своем хаосе, в этих шрамах, которые были частью ее истории — истории, что теперь принадлежала ему. Ее отвратительный характер, ее буря — все это было ее, и поэтому — бесценно.

Она принадлежала ему. А значит, была совершенна. Восхитительна. Чудесна.

Он медленно выпрямился, его взгляд, тяжелый и пронзительный, не отпускал ее.

— Ты ошибаешься, — его голос прозвучал низко и глухо, почти как рычание. — Каждый твой шрам я помню. Каждую царапину. И знаешь, что я вижу, когда смотрю на них?

Он сделал шаг вперед, заставляя ее инстинктивно откинуться в кресле.

— Я вижу силу. Я вижу историю выживания. Мою историю. Твою историю. — Он наклонился еще ближе, и в его глазах вспыхнул тот самый, опасный огонь. — И никто, никто больше не посмотрит на тебя, потому что твое отражение с этого дня принадлежит только мне. И я говорю, что ты — идеальна.

Он не отводил взгляда, выжидая, пока его слова проникнут в её сознание, пока она не начнёт в них тонуть. Воздух сгустился, наполненный невысказанной яростью и чем-то ещё, более главным — собственничество, что пылал в его ледяных глазах.

— Ты думаешь, это случайность? — его голос был едва выше шепота, но каждый звук резал слух. — Эти шрамы? Эта «испорченная» красота? Это не отметины твоего падения, Сара. Это клеймо. Моё клеймо.

Он медленно, почти с болезненной нежностью, провёл кончиками пальцев по самому заметному шраму на её ключице. Его прикосновение было парадоксом — ледяным и обжигающим одновременно.

— Я не собираюсь делать тебя прежней. Прежняя была хрупкой. Сломанной. Её можно было сломать ещё раз. — Его пальцы переместились к её подбородку, мягко, но неумолимо заставляя её смотреть прямо в его глаза. — А ты сейчас... ты несокрушима. Ты прошла через ад и вышла из него, закалённая в моём огне. И эта ярость, что рвёт изнутри твою комнату... — Он ухмыльнулся, и в этой улымке не было ничего доброго. — Это не признак слабости. Это оружие. И я научу тебя им пользоваться.

Он отпустил её подбородок, выпрямился во весь свой рост, вновь становясь неприступной глыбой.

— Ты не справишься одна. Потому что я не позволю. Ты можешь злиться на меня до посинения. Можешь разнести в щепки всю свою комнату. Но ты будешь делать это под моим крылом. Ты будешь жить, дышать и сражаться под моим взглядом. И рано или поздно... — он сделал паузу, давая каждому слову обрести смертельный вес, — ...ты сама начнёшь видеть в своём отражении то, что вижу я. Совершенное, единственное творение, которое я позволил себе оставить.

Сара моргнула, не веря в услышанное. Слова, тяжелые и тиранические, висели в воздухе, но в их ядовитой сердцевине она с ужасом ощущала... заботу. Извращенную, удушающую, но единственную, на которую он был способен.

Она встала. Медленно, тягуче, словно поднимаясь со дна. Ее взгляд был прикован к его лицу. Она подняла руку, движение было неуверенным, почти предательским, желая коснуться его щеки, проверить границы этой новой, пугающей реальности. Она ждала, что он отшатнется, схватит ее за запястье, проучит.

Но парень напротив лишь усмехнулся, один уголок губ криво пополз вверх. Он едва заметно дернул бровью.

— Смелее.

Это было не поощрение. Это был вызов. Испытание.

Ее пальцы, холодные и чуть дрожащие, наконец коснулись его кожи. Она ожидала найти там ту же ледяную твердость, что и в его голосе. Но его кожа была... теплой. Живой. И от этого контраста у нее перехватило дыхание. Она провела подушечкой большого пальца по резкой скуле, ощущая под тонкой кожей твердую кость — основу его несокрушимости.

Том не шелохнулся. Он позволял ей это мелкое завоевание, его взгляд, тяжелый и оценивающий, следил за каждым микродвижением ее лица. В нем читалось не терпение, а любопытство хищника, наблюдающего, как его добыча сама подходит ближе.

И в тишине, разорванной лишь прерывистым дыханием Сары, это молчаливое разрешение касаться его, этого неприкосновенного, звучало громче любой клятвы.

— Ты приятный. Тебя приятно касаться, — слова сорвались с ее губ самопроизвольно, тихим, почти удивленным признанием.

Каулитц улыбнулся. Не та ядовитая усмешка, что была у него до этого, а что-то иное, редкое и потому ценное. Ее пальцы, все еще лежащие на его щеке, прошлись по дуге брови, скользнули вниз по переносице, очерчивая линию. Они коснулись его губ, и металл пирсинга холодной точкой отозвался на ее прикосновение.

Сара неожиданно поинтересовалась, ее голос стал тише:

— Было больно?

— Нет. — Его ответ был мгновенным и твердым. — Мне никогда не больно.

Она фыркнула, не веря, но руку не убрала. Она чувствовала, как под ее пальцами напряглась едва заметная мышца у его глаза. Ложь.

— Когда ты сделал его?

Он не ответил сразу, его взгляд на секунду уплыл в сторону, в прошлое.

— Когда был подростком, — наконец произнес он, и в его голосе появилась странная, отстраненная плоскось. — Я хотел показать отцу, что достаточно взрослый и умею делать безумные вещи, которые он просил от меня.

В этих словах не было ностальгии. Была холодная констатация факта: вот инструмент, который я создал из себя, чтобы соответствовать ожиданиям. И Сара вдруг с пугающей ясностью осознала, что его пирсинг, его броня, его холод — все это было не природной сущностью, а ответом на чью-то жестокость. Ответом, который застыл и стал его второй кожей.

— Наигралась? — его голос вернул себе привычную стальную ноту, но в ней не было прежней отстраненности. Теперь в нем чувствовалась скрытая напряженность.

— Нет, — ответила Сара, и в ее голосе прозвучала не детская обида, а тихое, но упрямое неповиновение.

Уголок его губ дрогнул. — Не хотел бы тебя расстраивать, но сюрприз не ждет.

Сара замерла. Сюрприз. Слово повисло в воздухе, тяжелое и двусмысленное. В его устах оно звучало как предупреждение.

— Он мне понравится? — спросила она, почти не надеясь на положительный ответ.

Каулитц коротко мотнул головой, его взгляд был прямым и честным. — Нет.

Сара нахмурила брови, пытаясь прочитать в его глазах хоть что-то, кроме ледяной решимости. — Тогда это не сюрприз, а...

— Шшш, милая. — Он не повысил голос, но в его тихом шипении был такой авторитет, что слова застряли у нее в горле. — Замолчи и просто дай мне руку.

Том протянул ей руку. Ладонь была открытой, но не как жест примирения, а как требование. Приказ.

Когда-нибудь, промелькнуло у нее в голове, она не протянет в ответ и развернется, уходя. Но это потом.

Сейчас же ее пальцы, будто движимые собственной волей, той самой больной потребностью в точке опоры, которую только он мог дать, вложились в его сильную ладонь. Ее прикосновение было ответом — не покорным, а выбранным. Она позволила ему сомкнуть пальцы вокруг своей руки, чувствуя, как холод металла его колец впивается в кожу.

И без единого слова она сделала шаг вперед, позволяя ему повести ее в неизвестность, которую он для нее приготовил.

Через несколько коридоров, погруженных в полумрак, они наконец остановились у неприметной двери. Оттуда доносился приглушенный шорох — шелест бумаг, тихий скрип кресла, — заставляя Сару инстинктивно навострить слух. Рука Тома исчезла с ее ладони, и она ощутила его ладонь на своей пояснице, твердое и безошибочное давление, слегка подталкивающее вперед.

— Пошли.

Ее сердце сделало тяжелый, неровный удар где-то в горле. Она сделала шаг, и дверь перед ней бесшумно отворилась.

В комнате, залитой мягким светом настольной лампы, сидел мужчина. Он был погружен в изучение бумаг, его ноги были сведены, поза выражала собранную внимательность. И она вспомнила его: Николай. Тот самый доктор, что собирал ее по кусочкам тогда. В ее памяти всплыли обрывочные образы: его спокойные руки, тихий голос, пробивающийся сквозь туман боли.

Он был средних лет, наверное, не младше сорока. Среднего роста, с начинающимися залысинами, но его зеленые глаза были поразительно яркими и внимательными, а телосложение выдавало скрытую силу. Глядя на него, невольно возникало желание выложить все, что творится на душе, довериться этому спокойствию. Но Сара сдержалась, сжав пальцы в кулаки.

Он поднял взгляд и улыбнулся, коротко кивнув. Улыбка была не широкой, но теплой и профессиональной.

— Здравствуй, Сара.

— Здравствуйте, — ее собственный голос прозвучал чуть хрипло.

Том наклонился к ее уху, его губы почти коснулись кожи, и прошептал так тихо, что только она могла услышать, вкладывая в слова и приказ, и странное ободрение:

— Иди садись в кресло.

Сара медленно подошла к глубокому кожаному креслу напротив стола и опустилась в него. Кресло было расположено так, что свет от лампы падал на нее рассеянно, не слепя. Том отступил к стене, прислонился к косяку и скрестил руки на груди, превратившись в молчаливого стража. Его присутствие было ощутимым, как давление атмосферы перед грозой. Николай отложил бумаги, сложил руки на столе и улыбнулся.

— Рад тебя видеть. Как твои дела? В целом, как проходят твои дни?

Сара пожала плечами, ее взгляд скользнул мимо доктора к неподвижной фигуре у стены.

— Бывает по-разному. Вроде нормально.

— По-разному — это интересно, — мягко парировал Николай. — Бывают ли дни, когда ты просыпаешься и чувствуешь, что можешь свернуть горы? Энергии — через край, идеи бьют ключом?

Вопрос повис в воздухе. Сара не ответила. Она повернула голову и уставилась на Тома, ее глаза сузились от непонимания и нарастающей досады.

— Зачем все это, Том? — ее голос прозвучал резко, нарушая спокойную атмосферу кабинета. — К чему этот цирк?

Николай не вмешивался, дав им пространство.

Том не шелохнулся, его скрещенные на груди руки не изменили положения. Его голос был ровным, но в нем не было привычной насмешки.

— Я волнуюсь за тебя.

Простое признание прозвучало как удар под дых. Сара застыла, переваривая его. «Волнуюсь». От него, холодного и расчетливого, это слово значило больше, чем любая клятва от другого.

— Ты думаешь, я больна? — выдохнула она, и в ее голосе дрогнула уязвимость, которую она так яростно скрывала.

Он медленно покачал головой, его взгляд был тяжелым и пристальным.

— Я думаю, что ты страдаешь. И я не намерен это терпеть.

В его словах не было диагноза, был приговор. И странным образом это придало ей сил. Она медленно перевела взгляд обратно на Николая, скрестив руки на груди в защитном жесте.

— Ладно, — она кивнула доктору, но ее поза оставалась скованной, а голос — натянутым. — Задавайте свои вопросы.

Николай, ничуть не смущенный, мягко повторил вопрос о днях с переполняющей энергией.

Сара ответила коротко, сдержанно, подбирая слова:

— Иногда... бывает. Недолго.

— А бывает наоборот? — продолжил он. — Как будто внутри все выключается? Тяжело встать, мир кажется серым?

Она кивнула, не глядя на него, уставившись в свою скрещенные руки.

— Бывает.

Ее ответы были обрывистыми, лишенными прежней спонтанности. Она чувствовала себя лабораторным образцом под двумя парами изучающих глаз, и каждая ее реакция теперь была под контролем. Но она отвечала. Потому что он попросил. Потому что он «волновался». И в этом болезненном признании была ее добровольная капитуляция.

Николай отложил ручку, его выражение лица оставалось нейтральным и располагающим.

— Спасибо, Сара. Ты очень помогаешь. Давай теперь попробуем разобраться немного глубже. Ты упомянула периоды невероятной энергии. Можешь описать один из таких дней максимально подробно? Что ты чувствуешь, проснувшись?

Сара молчала. Ее взгляд был устремлен в окно за спиной доктора, губы сжаты. Прошло несколько томительных секунд.

— Энергию, — наконец бросила она односложно, не глядя на него.

— Понимаю, — кивнул Николай, не выражая раздражения. — И в таком состоянии, эти планы... они кажутся тебе реалистичными? Например, ты можешь решить, что с легкостью освоишь новый язык за неделю?

Снова пауза. Она пожала одним плечом, жест был почти незаметен.

— Может.

— А в эти «быстрые» дни, твоя речь меняется? Окружающие могут заметить, что ты говоришь слишком быстро, перескакиваешь с темы на тему?

— Не знаю. Не слежу.

Николай терпеливо делал пометки. Диагностика превращалась в расшифровку молчания и скупых жестов.

— Теперь о рисках. В такие периоды, замечала ли ты за собой склонность к импульсивным, возможно, рискованным поступкам? Необдуманные траты, например?

Сара резко, почти дернутое, покачала головой. «Нет». Но ее пальцы судорожно сжали ткань пиджака на ее плечах, выдавая внутреннее напряжение. Она не смотрела ни на кого, уставившись в пол.

— Теперь о другом полюсе. В дни, когда все кажется бессмысленным, ты чувствуешь физическую тяжесть? Будто твое тело сделано из свинца?

Тишина. Потом едва кивок. Словно даже это признание давалось ей с огромным трудом.

— А как обстоят дела с концентрацией? Чтение, просмотр фильма... Ты можешь сосредоточиться?

— Нет.

Ее ответы были оборонительными крепостными стенами, возведенными вокруг ее внутреннего хаоса. Николай продолжал методично, но чем дальше, тем больше его вопросы упирались в глухую стену. Она отказывалась пускать его внутрь.

Не выдержав, Сара резко повернулась к Тому, ее глаза, наконец, ожили — в них горели обида и протест.

— Я не хочу здесь находиться. Мне не нравится это. Я хочу уйти. Сейчас же.

Ее голос дрожал, но в нем слышалась сталь.

Том, до этого бывший безмолвной тенью, медленно перевел на нее взгляд. Он изучал ее — сжавшуюся, готовую к бегству, отчаянно защищающую последние рубежи своей автономии.

Он не стал уговаривать или приказывать. Его губы тронула едва заметная тень улыбки.

— Выдержишь до конца сеанса — получишь кое-что.

Слова были произнесены тихо, но несли в себе весомость обещания и вызова. Это не была взятка. Это был контракт. Ее стойкость в обмен на его награду.

Сара замерла, ее протест наткнулся на этот неожиданный маневр. Она с ненавистью посмотрела на Николая, потом снова на Тома, оценивая ситуацию. Ее пальцы разжались. Она глубже ушла в кресло, ее поза кричала: «Ладно. Но только ради этого».

— Хорошо, — сквозь зубы прошипела она. — Быстрее.

Николай, наблюдавший за этим обменом, лишь кивнул и продолжил, как ни в чем не бывало, но его последующие вопросы стали еще более точными и краткими, будто он старался минимизировать ее дискомфорт, получив необходимое. А Том снова отступил в тень, его взгляд, прикованный к Саре, выражал нечто среднее между одобрением и холодным удовлетворением. Она осталась. Она держалась. И теперь это было его маленькой, но значимой победой.

Николай, уловив изменение в атмосфере, сменил тактику. Его вопросы стали еще более конкретными, требующими лишь коротких ответов.

— В те дни подъема, ты спишь меньше четырех часов и не чувствуешь усталости?

— Да.

— А в периоды спада, ты можешь спать больше десяти часов и все равно просыпаться разбитой?

Короткое кивание.

— Эти состояния длятся больше трех-четырех дней подряд?

— Да.

— Они мешают тебе работать? Общаться?

Взгляд Сары снова метнулся к Тому, ища подтверждения. Он стоял неподвижно, но в его позе читалась ожидающая напряженность. Она сглотнула.

— Да.

Николай отложил блокнот. Он получил необходимый минимум, пробившись через ее защиту.

— Спасибо, Сара. На сегодня все. Ты была очень стойкой.

Едва он закончил фразу, Сара вскочила с кресла, как пружина, ее движения были резкими, полными подавленной энергии. Она не смотрела ни на кого, устремляясь к двери.

Дверь с грохотом захлопнулась, эхо от которого медленно растаяло в тишине кабинета. Том повернулся от окна и медленно перевел взгляд на Николая. Он достал пачку сигарет, неспеша постучал ею о костяшки пальцев, вытащил одну и прикурил, не спрашивая разрешения. Дым легкой дымкой поднялся к потолку.

— Ну, — Том сделал первую затяжку, его голос был хриплым и лишенным эмоций. — Говори. Твой вердикт.

Николай снял очки, устало протер переносицу. Он выглядел именно как человек, который только что провел тяжелый сеанс.

— Вердикт? Я не судья, Том. Я врач. И как врач я тебе говорю: у девушки серьезные проблемы с регуляцией настроения.

— Конкретнее.

— Выглядит как биполярное расстройство. Циклы повышенной активности сменяются глубокими спадами. В народе это иногда называют маниакально-депрессивным психозом, но термин устарел.

Том молча курил, впитывая информацию. Его лицо оставалось каменным.

— Насколько серьезно?

— По шкале от «само пройдет» до «нужна срочная госпитализация» — ближе ко второму, но пока не критично. Без лечения будет хуже. В фазе подъема она может наломать дров, ввязаться в опасные истории, делать безумные вещи, убить человека. В фазе спада — не сможет встать с кровати, будут мысли о самоуничтожении. Это не капризы, Том. Это болезнь. Химический дисбаланс в мозге.

— Лечение есть? — вопрос был прямым и деловым.

— Есть. Нужен хороший психиатр. Врач, не психолог. Он назначит препараты — нормотимики. Они выравнивают фон. Без них любая терапия будет как зашивание раны, которая продолжает кровоточить.

— Побочки?

— Всегда. Возможна вялость, тремор, увеличение веса. Врач будет подбирать дозировку, чтобы минимизировать ущерб. Это компромисс: либо терпимые побочки, либо жизнь на американских горках, которые рано или поздно слетят с рельсов.

Том кивнул, оценивая риски как перед сделкой. Он подошел к пепельнице на столе Николая, сбил пепел.

— И что ей нужно от меня? Не травить ее таблетками, ясно.

— От тебя ей нужно понимание, что ты не будешь ее винить за срывы. Когда ей плохо, она не ленится. Когда ей «слишком хорошо», она не сошла с ума. Она больна. Твоя задача — обеспечить ей режим, следить, чтобы она принимала лекарства, и не допускать, чтобы в состоянии подъема она натворила чего-то непоправимого. Будь ей якорем. Предсказуемостью.

— Я не нянька, — холодно заметил Том.

— А она не ребенок, — парировал Николай. — Она взрослая женщина с болезнью, которая эту взрослость отключает. Хочешь помочь — придется взять на себя часть контроля. Иначе зачем ты ее вообще привел?

Том затянулся, выпустил дым струйкой. Вопрос повис в воздухе.

— Она моя, — просто сказал он. — И я не собираюсь позволить какому-то сбою в ее голове ее у меня забрать. Дай мне контакты психиатра. Лучшего. Деньги не имеют значения.

Николай достал из ящика стола визитку и положил на край стола.

— Договорись о приеме. Сопроводи ее. Скорее всего, ей будет стыдно и страшно. Твое присутствие ее успокоит.

Том взял визитку, не глядя сунул ее во внутренний карман пиджака.

— Что насчет сегодняшнего? Ее истерика.

— Это не истерика. Это реакция на вторжение. Она чувствовала, что ее «взламывают». Дав ей сегодня этот...обмен, ты все сделал правильно. Показал, что за сотрудничество следует награда. Деньги на ее счету работают хуже. Ей нужны жесты.

— Понятно. — Том потушил сигарету, раздавив огарок в пепельнице. — Больше вопросов нет. Я беру на себя организацию. Ты консультируешь. Держи меня в курсе всех нюансов. Я хочу понимать, что с ней происходит, без всяких там заумных терминов.

— Будет сделано, — кивнул Николай.

Том направился к выходу, его шаги были четкими и тяжелыми. На пороге он обернулся.

— И, Николай... Спасибо. — Слово далось ему с трудом, прозвучало необычно грубо.

— Всегда рад помочь, — доктор снова надел очки и потянулся к стопке других документов. Рабочий день был еще не окончен.

Том вышел, оставив за собой запах табака и ощущение неумолимой решимости. Проблема была идентифицирована. Теперь начиналась работа по ее устранению.

Он нашел ее в спальне. Дверь была приоткрыта. Сара сидела на краю своей большой кровати, спиной к нему, плечи неестественно напряжены. Она не обернулась, но он знал — она почувствовала его присутствие. Он всегда чувствовал ее, и она — его. Это было их проклятие и их спасение.

— Успокоилась? — спросил он, останавливаясь в дверном проеме и скрещивая руки на груди. Его голос прозвучал низко и ровно, без единой нотки упрека или раздражения. Просто констатация.

Она резко обернулась. Ее глаза, обычно такие яркие и живые, сейчас были мокрыми от слез и горели холодным огнем ярости.

— Нет, не успокоилась! — ее голос сорвался на высокой ноте, но она тут же взяла себя в руки, вставая. — Ты уже все договорился? Нашел мне лучших специалистов? Уже представляешь, как будешь кормить меня таблетками и смотреть, как я превращаюсь в овощ?

— Речь идет об амбулаторном лечении, Сара, — он ответил, не двигаясь с места. Его спокойствие действовало на нее как красная тряпка на быка. — Никто не собирается тебя никуда запирать. Никто не будет делать из тебя овощ. Цель — обратное.

— Ага, конечно! — она фыркнула, и этот звук был полон такого презрения, что даже у него внутри что-то екнуло. — Сначала милый разговорчик с психиатром, потом первые таблеточки «для настроения», а потом... а потом что, Том? Ты уже распланировал? Будешь привозить меня на процедуры? Забирать? Ставить галочки в дневнике наблюдений? Я не хочу, чтобы ты смотрел на меня как на больную! Как на проблему, которую нужно решить!

Она подошла к нему почти вплотную, запрокинув голову, бросая вызов. Ее дыхание было частым, грудь вздымалась. Он видел, как вздрагивают ее ноздри, как пульсирует жилка на шее.

— Я смотрю на тебя как на человека, которому нужна помощь! — его голос впервые за вечер повысился, прозвучав резко и властно, заставив ее на мгновение отступить на шаг. — Помощь, которую ты сама себе дать не можешь! Ты думаешь, мне нравится видеть, как ты разрушаешь себя? Как неделями не можешь встать с кровати? Как тратишь безумные деньги на хлам в припадке «гениальности», а потом ненавидишь себя за это? Это не жизнь, Сара. Это агония.

— А тебе-то что до этого? — она почти выкрикнула эти слова, и в ее глазах читалась настоящая боль. — Тебе что, больше нечем заняться? Надоело? Устал от моих истерик? Решил наконец-то починить сломанную вещь, чтобы она не мозолила глаза? Сдать в ремонт и забыть?

Он не ответил. Просто стоял и смотрел на нее, сжав челюсти так, что мышцы на скулах напряглись. Он позволял ей выплеснуть весь этот яд, всю накопленную горечь и страх. Он принимал это на себя, как всегда.

И тут ее гнев, достигнув пика, внезапно иссяк. Словно кто-то выдернул штепсель. Пламя в ее глазах погасло, сменившись пугающей пустотой. Ее плечи бессильно опустились, гордая осанка сломалась. Она отвела взгляд, и когда она снова заговорила, ее голос был тихим, надтреснутым, голосом потерянного ребенка.

— Ты уходишь. Всегда, — она прошептала, глядя куда-то в сторону, за его спину. — И я остаюсь одна. Своя одна. Мне так плохо, когда тебя нет. Так пусто и так страшно. А ты... ты всегда уходишь. Бросаешь одну разбираться с этим адом. Мне кажется... мне кажется, я сойду с ума по-настоящему, окончательно и бесповоротно, если ты... если ты...

Она не договорила, сдавив горло рукой, как будто пытаясь остановить рыдания. Она отвернулась, смахивая предательскую слезу, стыдясь своей слабости, своей мучительной потребности в нем.

Том замер. В этот момент он увидел не истеричку, не проблему, которую нужно решить. Он увидел ее. Ту самую Сару, которую он нашел тогда, на улице, — запуганную, сломленную, но не сдавшуюся. Он увидел ее страх. Глубинный, животный страх быть брошенной, страх перед собственной нестабильностью, страх потерять его — единственную постоянную величину в ее хаотичном мире.

Он медленно, почти бесшумно, закрыл расстояние между ними. Его шаги были неслышными по густому ворсу ковра. Он не говорил больше ничего. Никаких оправданий, никаких обещаний, которые можно было бы сломать. Он просто подошел вплотную, нарушая ее личное пространство, заставляя ее кожей почувствовать его тепло, его запах — смесь табака, дорогого парфюма и того неуловимого, чисто его аромата, который для нее стал синонимом безопасности и угрозы одновременно.

Сара не отстранилась. Она стояла, опустив голову, ее дыхание сбилось, превратившись в прерывистые всхлипы. Она ждала. Всегда ждала, когда он сделает следующий шаг.

Он протянул руку. Его пальцы, сильные и теплые, легли ей на шею, его большой палец уперся в чувствительную линию челюсти, мягко, но неумолимо заставляя ее поднять голову. Его прикосновение было твердым, властным, но не грубым. В нем читалось знание. Знание ее, ее тела, ее души.

— Я никуда не уйду, — тихо произнес он, его голос был низким, хриплым от сдерживаемых эмоций. Он наклонился чуть ближе, и его дыхание коснулось ее губ. — Ты моя. Слышишь? Моя. И твои демоны... твои страхи, твои срывы, вся эта чертовщина в твоей голове... — он на мгновение замолчал, его взгляд стал таким интенсивным, что у нее перехватило дыхание, — ...они тоже мои. Я не позволю им тебя забрать. И я не брошу тебя разбираться с ними в одиночку. Никогда.

И прежде чем она успела что-то сказать, возразить, излить новый поток гнева или страха, он наклонился и захватил ее губы своими.

Это был не нежный, вопрошающий поцелуй. Это был жест. Жест собственности, утешения, страсти и абсолютной, тотальной уверенности, смешанных воедино. Его губы были горячими, требовательными, почти жгучими. Он не просил — он брал. Одна его рука все так же держала ее за шею, пальцы впились в кожу у нее за ухом, в основание черепа, а другая обвила ее талию, прижимая к себе так сильно, что она почувствовала каждый жесткий мускул его торса, каждую пуговицу его рубашки через тонкую ткань ее футболки. Он вдавил ее в себя, стирая последние следы расстояния между ними.

Сара на мгновение замерла, ее тело напряглось в ответ, а затем... затем расслабилось, сдалось, капитулировало. Ее губы ответили ему — с той же яростью, с тем же отчаянием, с той же ненасытной жаждой. Ее руки поднялись и вцепились в его плечи, не то чтобы оттолкнуть, а чтобы удержаться, найти опору в этом внезапно нахлынувшем шторме, чтобы не утонуть в нем. Его язык вторгся в ее рот, и вкус его был знакомым и пьянящим — мятная жвачка, горьковатый привкус кофе и что-то неуловимо свое, мужское, то, что она узнавала бы с закрытыми глазами среди тысяч других. Он целовал ее так, словно хотел вдохнуть в себя всю ее боль, весь ее гнев, всю ее неуравновешенность и переплавить это во что-то прочное, неразрушимое, в то, что будет принадлежать только ему. Это был поцелуй-экзорцизм и поцелуй-клеймо одновременно.

Он оторвался, чтобы перевести дыхание. Их лбы соприкоснулись, дыхание у обоих было частым, прерывистым, горячим.

— Поняла? — прошептал он, его губы, влажные и распухшие от поцелуя, коснулись уголка ее рта, затем скользнули по щеке к мочке уха. — Ты никуда не денешься. От меня. От этого. — Его рука на ее талии разжалась и скользнула ниже, прижимая ее бедра к его, заставляя ее почувствовать его возбуждение, его физический ответ на их ссору, на ее слезы, на эту невыносимую близость. — И я... — он снова поймал ее губы своими, на этот раз кусая нижнюю, заставляя ее вздрогнуть от слабой боли и вспыхнувшего желания, — ...я — тоже. Никуда.

Она ничего не сказала. Не могла. Она лишь кивнула, ее глаза были по-прежнему полны слез, но теперь в них читалось не отчаяние, а полная, безоговорочная капитуляция и странное, болезненное облегчение. Он снова поцеловал ее, на этот раз медленнее, глубже, как бы запечатывая эту новую, непростую, страшную и прекрасную договоренность между ними. Его руки скользнули под ее футболку, ладони легли на горячую кожу спины, и она вздрогнула, прижимаясь к нему еще ближе, уже не пытаясь ничего понять, просто отдаваясь течению, которое всегда и неизбежно приводило ее к нему.

Его губы оторвались от ее губ лишь для того, чтобы с новым жаром обрушиться на ее шею, на ту самую чувствительную линию, где пульсировала жизнь. Он не просто целовал, он впивался в ее кожу, оставляя горячие, влажные следы, переходящие в легкие, обещающие укусы, от которых по ее телу пробегали судороги сладкой боли. Сара вскрикнула, запрокинув голову, ее пальцы впились в его волосы, не в силах решить — оттолкнуть или прижать ближе. Мир сузился до гула в ушах, до запаха его кожи, до жгучего прикосновения его губ.

— Том... — вырвался у нее прерывистый стон, больше похожий на мольбу.

Но слова потеряли смысл. Он одним плавным, мощным движением подхватил ее на руки. Она невесомо повисла в его объятиях, вся отдавшись ему, ее лицо прижалось к его шее, вдыхая знакомый, дурманящий аромат. Он не понес ее, а словно перенес — несколько шагов через спальню, и вот они оказались на широкой кровати, том самом ложе, которое было свидетелем и их страстных ночей, и леденящих дней отчуждения.

Он опустил ее на прохладную шелковую простыню, не отпуская, последовав за ней всем телом, своим весом, своей силой. Его колено раздвинуло ее ноги, устроившись между ними, создавая пространство для себя. Он снова нашел ее губы, и этот поцелуй был уже другим — не менее страстным, но более глубоким, исследующим, полным невысказанной нежности, прорывавшейся сквозь напускную суровость. Одна его рука все так же была у нее за шеей, в основании черепа, удерживая, контролируя, в то время как другая, наконец, скользнула под тонкий хлопок ее футболки.

Ладонь была шершавой, горячей, живой. Он медленно провел ею по ее животу, чувствуя, как под его прикосновением вздрагивает каждый мускул, как учащенно бьется ее сердце. Он не спешил, словно заново открывая для себя каждую клеточку ее тела, каждую родинку, каждую знакомую впадинку. Его пальцы скользнули выше, обойдя ребра, и нашли упругую грудь, туго налитую от желания. Большой палец провел по соску через ткань бюстгальтера, заставив ее выгнуться от внезапного удара наслаждения.

— Я ненавижу тебя... — прошептала она, зажмурившись, когда его пальцы ловко расстегнули застежку, и грудь освободилась от сковывающих объятий белья.

— Лжешь, — тихо и уверенно парировал он, его губы скользнули вниз, к обнаженной коже. — Ты всегда лжешь, когда боишься.

Его рот нашел ее сосок, и он закрыл его целиком, горячим и влажным. Язык кружил, ласкал, зубы слегка зажимали чувствительную плоть, и Сара закричала, ее крик потонул в подушке. Ее руки метались по его спине, срывая с него рубашку, жаждая ощутить под пальцами его горячую кожу, рельеф мощных мышц. Он помог ей, на мгновение оторвавшись, чтобы сбросить одежду, и вот они были кожей к коже, и жар, исходивший от их тел, был почти невыносимым.

Его торс был покрыт шрамами — старыми и не очень, молчаливыми свидетелями бурь, которые они пережили вместе и порознь. Она провела по ним пальцами, как слепая, читающая давно знакомую книгу. Он смотрел на нее, его глаза в полумраке комнаты горели темным огнем, в котором смешались голод, одержимость и та самая всепоглощающая ответственность, что сводила ее с ума.

Он снова опустился на нее, и теперь его руки были повсюду — они сдирали с нее остатки одежды, его ладони скользили по ее бедрам, раздвигая их еще шире. Он приподнялся, чтобы смотреть на нее — всю, растрепанную, плачущую, прекрасную в своей полной, безоговорочной капитуляции. И в его взгляде не было ничего, кроме абсолютной, тотальной принадлежности.

— Моя, — снова прошептал он, и это было не утверждение, а констатация некоего космического закона.

Он снова опустился на нее, и теперь его руки были повсюду — они сдирали с нее остатки одежды, его ладони скользили по ее бедрам, раздвигая их еще шире. Он приподнялся, чтобы смотреть на нее — всю, растрепанную, плачущую, прекрасную в своей полной, безоговорочной капитуляции. И в его взгляде не было ничего, кроме абсолютной, тотальной принадлежности.

— Моя, — снова прошептал он, и это было не утверждение, а констатация некоего космического закона.

Его рука скользнула между ее ног, и она инстинктивно сжалась, ее тело на мгновение стало жестким, непроницаемым щитом. В ее глазах мелькнула тень старого ужаса, быстрая, как вспышка. Он заметил. Всегда замечал.

— Ш-ш-ш, маленькая, — его дыхание коснулось ее губ. — Это я. Только я.

Он не стал настаивать, не стал грубо вторгаться. Его пальцы нежно водили по самой чувствительной коже на внутренней стороне ее бедер, не касаясь центра, заставляя ее нервные окончания петь от предвкушения. Он заново учил ее телу доверять ему.

— Том, пожалуйста... — ее голос сорвался в шепот, в нем была и мольба, и остаточный страх.

— Пожалуйста, что? — его губы снова нашли ее ухо, его дыхание обжигало. — Говори. Я не прочту твои мысли. Только твои слова.

— Я не могу... Боюсь...

— Можешь. — Его палец медленно, с бесконечным терпением, коснулся ее снаружи, нашел бугорок ее клитора, скрытый влажными складками, и описал вокруг него медленный, давящий круг. — Со мной. Только со мной. Я не причиню тебе зла. Никогда.

Он ввел палец в ее лоно — не спеша, всего на одну фалангу, давая ее телу привыкнуть, принять его. Сара застонала, не в силах сопротивляться волне желания, которая оказалась сильнее страха. Ее ноги обвились вокруг его бедер, притягивая его ближе, в парадоксальном единстве отторжения и притяжения. Он позволил ей это, позволил ей чувствовать его мощный член, давящий на ее лоно, но не давал большего. Его палец двигался внутри нее с невыносимо медленным ритмом, а большой палец продолжал нежно тереть ее клитор, и с каждым движением ее дыхание становилось все чаще, а стоны — все громче, вытесняя последние остатки паники.

— Ты вся дрожишь, — прошептал он, наблюдая, как ее лицо искажается от борьбы и наслаждения. — Моя девочка. Тебе будет хорошо, обещаю.

Он добавил второй палец, растягивая ее влажную, горячую плоть, наполняя, и она вскрикнула, ее бедра сами пошли навстречу его руке, требуя большего, требуя глубины. Но он был неумолим в своей осторожности. Он изучал каждую ее реакцию, каждый вздох, каждый судорожный вздох, готовый отступить при малейшем признаке настоящей боли.

Затем он медленно вынул пальцы. Прежде чем она успела издать звук протеста, он перевернул ее на живот одним властным, но не грубым движением. Она снова напряглась, чувствуя себя уязвимой в этой позе.

— Лежи, — его голос прозвучал как приказ, но в нем была и защита. — Я с тобой. Я не отпущу.

Его ладонь легла на ее спину, тяжелая и успокаивающая, прижимая к матрасу. Она послушно замерла, чувствуя, как ее сердце колотится где-то в горле. Он опустился на колени между ее ног, раздвинул их еще шире. Его руки легли на ее ягодицы, грубые и горячие. Он сжал их, заставив ее ахнуть, а затем — шлепок. Резкий, громкий, наполняющий кожу жгучим теплом. Сара вскрикнула, вжимаясь в матрас, и сладкая, контролируемая боль смешалась с пульсирующим между ног желанием, выжигая память о другой, чужой боли.

— Еще, — простонала она, уже не стыдясь, не думая, желая этой новой боли, которая принадлежала только ему.

Он шлепнул ее снова, сильнее, и она взвыла, ее тело выгнулось. Он наклонился, его губы прижались к ее позвоночнику, к самому чувствительному месту между лопаток, и он оставил там влажный, горячий след поцелуя, а затем укусил, заставив ее содрогнуться.

— Ты вся горишь, — прошептал он, его голос был густым, как мед.

Его руки скользнули с ее ягодиц на бедра, раздвигая их, готовя. Он приподнялся, и она почувствовала, как его член, твердый и влажный от ее соков, коснулся ее самых сокровенных мест. Он медленно, мучительно медленно, направил головку к ее растянутому, готовому для него лону и начал входить в нее сзади.

Он входил неумолимо, но с бесконечным терпением, растягивая ее, заполняя до предела, давая ей время принять каждый миллиметр себя. Она чувствовала, как ее внутренности обжимают его толстый ствол, как ее тело, вопреки старой памяти, раскрывается, принимая его. Когда он полностью вошел, они оба замерли, тяжело дыша. Он был в ней до самого основания, и она чувствовала его пульс внутри себя — живой, настойчивый, но не угрожающий.

— Теперь ты понимаешь? — его голос был хриплым от сдерживаемой страсти. — Теперь ты чувствуешь? Это — я. Только я. Ты моя, Сара. Вся.

Он пошевелил бедрами, и она застонала. Одна его рука обвила ее талию, приподнимая ее к себе, другая рука легла на ее шею, не сдавливая, а просто лежала там, тяжелая и горячая, напоминая о его власти, о его контроле, который был ее единственным спасением от хаоса в ее голове.

Он начал двигаться. Медленно. Глубоко. Каждый толчок был выверенным, неспешным, достигающим самой ее сути. Он не торопился, растягивая каждое мгновение, заставляя ее чувствовать все — трение его члена о ее внутренние стенки, давление, заполняющее ее, нарастающую волну, которая поднималась от самых пяток и смывала все мысли, все старые страхи, оставляя только это животное, всепоглощающее чувство здесь и сейчас, с ним.

— Ты... так глубоко... — выдохнула она, уткнувшись лицом в подушку, и в ее голосе не было страха, только изумление. — Чувствую тебя... везде...

Его рука на ее шее слегка надавила, перекрывая поток воздуха на секунду, две... В глазах потемнело, и все ощущения обострились до предела — звук их тяжелого дыхания, запах их кожи, хлюпающий звук его члена, входящего и выходящего из ее мокрого лона, невероятное чувство полноты и безопасности, захлестывающая волна, которая уже была готова обрушиться.

Он отпустил, и она судорожно вдохнула, ее тело затряслось в предоргазменной дрожи. Его пальцы нашли ее клитор спереди, надавили, закрутили, и это стало последней каплей.

— Со мной, — приказал он, его ритм сбился, стал более порывистым, но все еще контролируемым. — Кончай со мной, моя Сара. Моя хорошая девочка.

Его слова стали тем спусковым крючком, которого она ждала. Волна накрыла ее с такой силой, что она закричала, ее крик был полон облегчения и освобождения, и абсолютного, безоговорочного триумфа над прошлым. Ее лоно сжалась вокруг его члена в серии судорожных спазмов, и это стало его разрешением. Он с громким, хриплым стоном, в котором слились ее имя и ее прозвище, вонзился в нее в последний, сокрушительный раз, и она почувствовала, как внутри ее живота разливается горячая струя его спермы, заполняя ее, помечая изнутри.

Он не уходил сразу, тяжело дыша ей в спину, его член все еще пульсировал внутри нее. Он медленно, чтобы не причинить ей дискомфорта, выскользнул из ее лона и перевернул ее на спину, снова оказавшись над ней, заслоняя собой весь мир. Его пальцы мягко отодвинули влажные пряди волос с ее лба. В ее глазах не было ужаса. Была усталость. Была чистота. Было доверие.

Он смотрел на нее — разбитую, опустошенную, но наконец-то очищенную. В ее глазах не осталось ни демонов, ни чужого прикосновения. Только тишина. И его отражение.

— Моя, — прошептал он в третий раз, целуя ее в лоб. И на этот раз в его голосе не было ни грубости, ни требования. Только бесконечная, всепоглощающая нежность и обещание, что эта территория — их общая, и никому больше не позволено здесь хозяйничать.

***