𝟑𝟔 𝐜𝐡𝐚𝐩𝐭𝐞𝐫.

🎵 𝐖𝐯𝐟𝐟𝐥𝐢𝐟𝐞 — 𝐁𝐥𝐯𝐜𝐤 𝐂𝐞𝐢𝐥𝐢𝐧𝐠

Рев мотора разрывал тишину салона, сливаясь с бешеным стуком собственного сердца Сары. Холодный ветер, врывавшийся в приоткрытое окно, хлестал по лицу, путал волосы и высушивал слезы на ее щеках. Она украдкой посмотрела на Тома. Его пальцы, сжимавшие руль, были белыми от напряжения, а челюсть сведена так, что казалось, вот-вот треснет. Взгляд, прикованный к дороге, был пустым и в то же время полным какой-то адской ярости.

Сара скользнула взглядом по спидометру. Стрелка зашкаливала где-то далеко за пределом разумного, заставляя ее живот сжиматься в ледяной ком.

— Том, пожалуйста... — ее голос прозвучал как тоненькая ниточка, едва слышная в реве двигателя. — Сбавь скорость. Умоляю.

Он резко дернул головой в ее сторону, и на мгновение она увидела в его глазах то, что заставляло ее кровь стынуть — не просто гнев, а пожирающую, всепоглощающую одержимость.

— А что? — прорычал он, его слова были острыми, как лезвие. — Тебе не нравится? А вот то, как ты сегодня вела себя с тем ублюдком... это тебе нравилось? Улыбаться ему, вертеть перед ним своей... задницей? Выставлять себя на показ, как дешевую шлюху? Это нравится?

«Хватит. Мне страшно. Мне противно», — кричало все внутри нее. Но губы не слушались. Она лишь сглотнула горький комок, подступивший к горлу, и вцепилась пальцами в кожаную обивку сиденья так, что ногти вот-вот готовы были проткнуть материал.

Внезапно он с оглушительным ревом ударил ладонью по рулю. Машина вильнула, и у Сары перехватило дыхание.

— Сара! — его крик был диким, животным. Он снова посмотрел на нее, и в его взгляде плясали бесы. — Сколько раз мне нужно повторять? Ты слышишь меня? Ты — моя! Моя, блять! От кончиков этих дурацких волос до пят!

Он наклонился к ней чуть ближе, и его шепот стал еще страшнее крика.

— Я клянусь всем, что у меня есть... если я еще раз увижу, как ты на кого-то так смотришь... я не стану тратить патроны на него. Нет. Я выпущу всю обойму в твою пустую, дурную головушку. Чтобы никто и никогда не посмел до тебя дотронуться. Поняла? Ты поняла меня?!

Сара зажмурилась, изо всех сил сжав губы, чтобы не издать ни звука. Но глубоко внутри, под толщей леденящего страха, шевельнулось что-то темное и непризнанное — крошечная, ядовитая капля лести. Его безумие было ужасающим, но оно было доказательством — доказательством того, что она для него не просто девушка. Она была его навязчивой идеей, его единственным воздухом. И в этом омуте безумия была своя, извращенная цена ее значимости. Она боялась до тошноты, но в этом страхе была и своя, жуткая власть над ним.

— Ты, сука, поняла меня? — его голос прорвался сквозь зубы, будто вырываясь из самой глотки.

Сара молчала, застывшая в своем коконе страха. Глаза предательски застилало влажной пеленой, в горле стоял колючий ком, не дававший произнести ни звука. Воздух выбило из груди, а сердце вело себя как раненная птица — то замирало, словно готовясь остановиться навсегда, то принималось колотиться с утроенной силой, отдаваясь оглушительным стуком в висках.

Не дождавшись ответа, Том с яростью вывернул руль, резко свернув на грунтовую дорогу. Сару с силой бросило на дверь, и ее голову с глухим стуком ударило о стекло.

— Ай! — ее собственный крик прозвучал для нее чужим.

Машина резко замерла, и вместе с ней окаменело ее тело. Где они? Почему здесь? Это и есть тот «сюрприз», о котором он намекал с таким странным блеском в глазах?

Дверь со стороны водителя с грохотом распахнулась. Том выпрыгнул и с такой яростью, что казалось, земля дрогнула, обошел капот, направляясь к ней. Сара замотала головой, инстинктивно отползая к другому краю сиденья.

— Нет... нет, пожалуйста, — забормотала она, бессмысленно пытаясь открыть заблокированную дверь, а потом развернувшись, словно хотела вжаться в сиденье, спрятаться.

Но дверь рядом с ней уже распахнулась. Сильная рука вцепилась в ее плечо, безжалостно выдергивая из салона. Она отчаянно забилась, ее кулаки беспомощно били по его груди и спине, ногти царапали кожу, но он казался нечувствительным, словно сделанным из гранита.

— Нет! Том, отпусти! — ее визг, высокий и полный чистого ужаса, разорвал лесную тишину.

Он одним движением вышвырнул ее из машины. Сара с криком приземлилась на колючий, промерзший снег. Холод и боль пронзили ее насквозь, смешавшись в один колющий удар, вышибивший из легких весь воздух. Она лежала, задыхаясь, смотря на него снизу вверх.

— Я... я всегда защищал тебя, Сара, — его голос был хриплым, дыхание сбитым. Он стоял над ней, смотря на ее корчащееся от боли и холода тело, на эту слабость и беспомощность. И в его взгляде, сквозь ярость, читалось что-то еще — темное, болезненное восхищение. Восхищение собственной силой, властью над ней. — Всегда! А ты... ты так со мной поступаешь?

— Я... — она попыталась подняться на локти, дрожа всем телом. — Том, я ничего не сделала! Я просто... просто веселилась...

Он нахмурился, и его лицо исказилось гримасой неподдельного непонимания. И тут Сара замерла, присмотревшись. Его глаза... они блестели? От злости? Или это... слезы? Возможно, оба чувства слились воедино, создавая эту жуткую, неустойчивую смесь.

— Сука, — он вдруг громко, откровенно заржал, отворачиваясь и опуская голову, нервно кивая, будто соглашаясь с каким-то внутренним голосом. — Сука, ты такая дура, Сара. Ты до сих пор не поняла правил моего мира?

«Какие, к черту, правила? Какой нафиг его уродский мир?»

Эти вопросы не звучали в голове громко. Они были тихими, острыми, как осколок стекла, вонзившийся в сознание сквозь толщу страха. Ее не интересовала эта извращенная логика, его больная философия, где любовь измерялась синяками и унижением. Ее мозг, перегруженный адреналином, отбросил все сложное и оставил лишь один, жгучий и простой вопрос: почему тому, кто говорит о любви, нужно видеть ее слезы? Почему ее боль — это то, что заставляет его глаза гореть?

Она не молилась о спасении. Спасение было слишком далекой, почти нереальной абстракцией. Ее мольба была куда более приземленной и от того — еще более горькой. Отстранившись в уголок собственного разума, она мысленно сложила ладони и послала в пустоту отчаянный шепот:

«Господи, просто пусть сегодня будет не слишком больно. Сделай так, чтобы он ограничился парой ударов и ему надоест. Пожалуйста, просто заставь его остановиться».

Это была не молитва к богу, а торг с дьяволом, у которого было лицо самого близкого человека. И цена ее души измерялась не вечностью, а тем, сколько минут продлится сегодняшняя пытка.

— Как мне вбить в твою пустую голову мои правила? — его голос сорвался в отчаянный шёпот, полный бессильной ярости. — Я хотел... хотел показать тебе сюрприз, порадовать, а ты...

Сара попыталась подняться. Холод уже проедал кожу до костей, и лежать на снегу стало невыносимее, чем смотреть на его истерику. Она уперлась руками в мерзлую землю, приподнялась, но он резко толкнул ее плечо, и она снова грузно шлепнулась на живот, выдохнув от боли.

— Том, хватит, — её голос дрожал, но звучал твёрже, чем она ожидала. — Мне холодно. Я замерзаю.

Его пальцы внезапно впились в её мокрые волосы, с силой оттягивая голову назад. Боль резко пронзила кожу, и Сара зашипела, зажмурившись.

— Сиди смирно. И тогда я, возможно, подумаю, стоит ли тебя отпустить.

— Что, чёрт возьми, с тобой происходит? — крикнула она, отчаянно пытаясь вырваться, мотая головой из стороны в сторону. — Это не ты, Том! Ты же не такой! Я тебя знаю!

И тут его хватка внезапно ослабла. Пальцы не отпустили волосы, но давление смягчилось, превратившись из жестокого захвата в почти нежное прикосновение. Он наклонился ниже, и его шёпот прозвучал прямо у её уха — не зловещий, а какой-то надломленный, полный отчаяния.

— Нет, Дороте. Я именно такой. Просто ты никогда не хотела видеть меня настоящим.

Он назвал её Дороте. Старым именем, которого не было между ними уже много времени. От этого простого слова по её спине пробежали мурашки — не от страха, а от чего-то гораздо более сложного и пугающего. В этом шёпоте она услышала не угрозу, а признание. И это было страшнее любой его ярости.

— Ты злишься из-за того, что я повеселилась? — её голос сорвался на крик, в котором смешались боль и давно копившаяся ярость. Она впервые за все время посмотрела на него не с мольбой, а с вызовом. — Из-за того, что мне было хорошо? Без тебя?

Она резко дернулась, пытаясь вырваться, но его хватка лишь усилилась.

— Знаешь что? — Сара почти выплюнула слова, её глаза сверкали ледяной ненавистью. — Ты больной ублюдок. Ты не хочешь, чтобы я была твоей. Ты хочешь, чтобы я была несчастной. Ты не выносишь, когда кому-то хорошо, особенно мне! Тебе плевать на мои правила, на мой мир! Лишь бы всем, и мне в первую очередь, было так же хуево, как в твоей больной голове!

Том замер. Его лицо исказилось от шока, будто она ударила его ножом. На секунду в его глазах мелькнуло что-то неуверенное, почти растерянное, прежде чем их вновь затянула непроглядная тьма.

— Хуево? — тихо, с опасной мягкостью переспросил он. Его пальцы впились в её плечи так, что она вскрикнула. — Ты называешь мою заботу — «хуево»? Всё, что я для тебя делаю?

Он резко встряхнул её, отшвырнув от себя. Сара отлетела и грузно упала на спину, выдохнув весь воздух из легких. Взгляд её устремился в темное, беззвездное небо, такое же пустое и безнадежное, как и её будущее. Конечности одеревенели от холода и шока, а по телу разлилась свинцовая усталость — не физическая, а душевная, та, что высасывает последние силы.

И в этот миг к ней пришло леденящее, кристально ясное понимание. Озарение, от которого кровь стынет в жилах.

«Если он не остановится, я умру. Прямо здесь. От его рук».

Горькая ирония судьбы — умереть от руки того, с кем мечтала разделить жизнь. Но странное спокойствие, последовавшее за этой мыслью, было пугающим. «А будет ли смерть освобождением?» — пронеслось в её голове. Ведь покоя не было ни в его объятиях, ни в бегстве от него. Нигде.

Может, только небеса дадут ей то, чего она не нашла на земле?

Она медленно перевела на него взгляд, её глаза были огромными на бледном лице.

— Ты... хочешь убить меня? — её голос был тихим и хриплым, но в нём не было страха. Только усталое принятие.

Том, который уже готов был снова наброситься, опешил. Он смотрел на неё сверху вниз, и на его лице застыла гримаса недоумения. Затем он тихо, почти невесело усмехнулся и покачал головой.

— Нет, глупая. Я никогда не убью тебя.

Он внезапно присел перед ней на корточки, и его выражение лица смягчилось, став почти нежным, что было в тысячу раз страшнее его ярости.

— Сара, ты всё ещё не понимаешь? — он протянул руку и отстранил с её щеки мокрую прядь волос, его прикосновение было пугающе ласковым. — Я всегда буду рядом. Всегда. Я не позволю ни себе, ни кому-либо другому отнять тебя у меня.

Его губы растянулись в медленной, многозначительной улыбке, в которой не было ни капли тепла.

— Поэтому я и приготовил тебе подарок. Он ждёт нас дома, драгоценная моя.

Слово «подарок» прозвучало как самый страшный приговор. И эта ласка, эта собственническая нежность, были хуже любой угрозы. Потому что они означали, что этот кошмар не закончится. Никогда.

***

🎵Планка — болевой порог.

Сознание возвращалось к ней обрывками, будто сквозь толстый слой ваты. Она ничего не видела. Глаза, если она еще могла ими управлять, были заклеены чем-то липким и грубым — возможно, скотчем. Густая, непроглядная тьма была абсолютной. Она ничего не слышала, лишь собственное прерывистое, хриплое дыхание и оглушительный звон в ушах, заглушавший все остальные звуки мира.

Время перестало существовать.

Оно растянулось, порвалось и потеряло всякий смысл. Может, с момента того удара прошёл час? А может, уже наступил следующий день? У неё не было ни малейшего предположения. Её тело было её единственными часами, и они отстукивали время ударами пульса в разбитом виске и ноющей болью в каждом мускуле.

Память возвращалась обрывками, яркими и обжигающими, как вспышки магния.

Тот день. Последний день нормальной жизни. Она поворачивала ключ в замке своей квартиры, уставшая, но спокойная. Мыслями она была уже в теплой ванне. Первый шаг за порог — и тут, из темноты прихожей, навстречу ей обрушился стремительный силуэт.

Удар в лицо. Не боль сначала, а ослепительная белая вспышка, поглотившая зрение и слух. Ощущение полета и тяжелый, глухой удар о стену. И всё. Сознание растворилось, не успев даже зафиксировать страх.

А потом... потом был ад, растянутый во вневременном промежутке. Она приходила в себя уже здесь, в этой липкой темноте. Мужские голоса, приглушенные, переходящие в усмешки. Агрессивные, изучающие взгляды, которые она чувствовала кожей, даже не видя их. И руки. Много рук. Грубые, безжалостные.

Однажды, собрав остатки воли, она попросилась в туалет. Голос её был чужим, разбитым шепотом. В ответ раздался короткий, беззвучный смех, и в следующий миг чей-то ботинок со всей силы врезался ей в живот. Воздух с хрипом вырвался из легких, оставив её задыхаться на холодном бетонном полу. В другой раз ударили по ногам. А потом... потом был удар чем-то тяжелым и холодным. Железным. Пронзительная, белая молния боли — и потом... ничего. Теперь она уже не чувствовала свою левую ногу. Там была лишь странная, пугающая пустота, тяжесть и неподвижность.

Страх стал её постоянным спутником, физическим ощущением, как эта пустота в ноге. Она пыталась готовить себя к худшему, уговаривала себя, что всё это лишь дурной сон. Но сейчас, в этой кромешной тьме, к ней пришло холодное, неоспоримое знание: к собственной смерти нельзя подготовиться.

Можно принять её неизбежность. Можно даже, в моменты просветления, желать её как конца мучениям. Но тот первобытный, животный ужас, сжимающий горло и заставляющий сердце бешено колотиться в предсмертной агонии... от него нельзя убежать. Он будет с тобой до самого конца.

И ей было бесконечно, до слез, страшно.

Она лежала в луже собственной мочи и крови, не в силах пошевелиться. Воздух в помещении был спертым, пах пылью, потом и чем-то еще — сладковатым и тошнотворным, словно начали портиться сырое мясо.

— Думаешь, она еще что-то чувствует? — раздался где-то сверху равнодушный голос.

— Неважно. Главное, чтобы формально была жива, когда он приедет. Таков приказ.

Слово «приказ» прозвучало как приговор. Оно висело в воздухе, тяжелое и неоспоримое.

Внезапно чья-то рука грубо схватила ее за волосы и дернула. Голова запрокинулась, обнажив горло.

— Слышишь нас, шлюха? — другой голос, сиплый и хриплый, прозвучал прямо у ее уха. Его дыхание пахло табаком и перегаром. — Наш босс очень тебя хочет. Так хочет, что готов был перевернуть весь город.

Из темноты донесся короткий, беззвучный смех.

— Желание босса — закон. А он желает видеть тебя сломленной. Так что извини, красавица, ничего личного.

Что-то холодное и острое медленно провело по ее ребру. Не резало, просто скользило, обещая боль. Она зажмурилась, пытаясь снова уйти в небытие, но ее вернул резкий щелчок зажигалки прямо перед лицом.

— Не засыпай. Босс хочет, чтобы ты все чувствовала. Каждое прикосновение.

Пальцы, липкие и грубые, впились в ее запястье, прижимая к чему-то металлическому. Потом раздался скрежет, и ее руку сдавила стальная хватка наручников. То же самое проделали со второй.

— Он сказал, что ты любишь убегать. Теперь, дорогая, у тебя не получится.

Сиплый голос снова приблизился, его губы почти касались ее щеки.

— Он дал нам карт-бланш. Поняла? Мы можем делать все, что захотим. Лишь бы к его приезду ты дышала. Слышишь? ВСЕ, что захотим.

Она услышала, как кто-то неторопливо подошел, и звонкий, металлический звук — будто по чему-то железному провели молотком. От этого звука по ее коже пробежали мурашки, предвещая новую волну боли. Это был не просто звук. Это было обещание.

— Он любит, когда его подарки хорошо упакованы, — процедил кто-то, и в его тоне сквозило больное удовольствие. — Давай сделаем красиво. Для господина.

Они говорили о нем, об их «боссе», с благоговейным ужасом. Его желание было для них высшим законом, оправдывающим любое зверство. И она понимала — самое страшное было еще впереди. Ее страдания были лишь прелюдией, упаковкой для того подарка, который они готовили для своего господина.

Металлический звон снова прорезал тишину, на этот раз громче и отчетливее. Кто-то методично выкладывал инструменты на стол — она слышала глухие стуки и зловещий лязг. Её воображение, обострённое слепотой, рисовало ужасающие картины: щипцы, ножи, предметы, назначение которых она не могла и не хотела понимать.

— Держи её крепче, — раздалась команда.

Грубые руки снова впились в неё, прижимая к холодной, липкой поверхности. Она почувствовала, как что-то холодное и твёрдое коснулось её левой ладони, прижало её к полу.

— Босс ценит... внимание к деталям, — сиплый голос прозвучал прямо над ней. — Говорит, что метка — это как подпись на произведении искусства.

Раздался оглушительный, отвратительный хруст.

Боль была невыносимой, белой и горячей, разрывающей нервные окончания. Она закричала, но её крик превратился в хриплый, беззвучный стон — горло было слишком пересушено от предыдущих мучений. Это был не просто перелом. Кости в её пальцах превратились в осколки, в крошево под кожей.

— Красиво, — оценил кто-то со стороны. — Теперь она никому не подаст эту изящную ручку. Разве что как сувенир.

Они засмеялись — коротко, глухо, как те, кто давно потерял связь с человечностью.

Сиплый голос наклонился к её уху, и его шёпот был полон больного торжества.

— Он сказал, что ты слишком много о себе возомнила, — голос прозвучал прямо над ней, холодный и безразличный, как сталь. — Позволила поставить себя на её место. Сравнивать себя и неё.

В этих словах не было злобы. Была лишь констатация факта, словно он зачитывал приговор. И в этом была особая, леденящая душу жестокость.

— А босс этого не допустит.

И тут другой голос, тот самый сиплый, проник прямо в ее сознание, обходя уши. Он звучал как ядовитый шепот в самой глубине черепа, от которого кровь стыла в жилах:

«Он не позволит».

Это было не просто предупреждение. Это было пророчество. Закон, высеченный в камне. Сама вселенная, казалось, сговорилась против нее, и ее главным инструментом был этот незримый «босс», чья воля исполнялась с религиозным рвением.

Она лежала, не в силах пошевелиться, ее разум цеплялся за эти обрывки фраз. «Она». Кто эта другая? Бывшая? Новая жертва? Идеал, которому она не соответствовала? Неважно. Важно было то, что она, по мнению этого «босса», совершила непростительную дерзость — посмела сравниться. Посмела занять чужое место. И за эту провинность ее стерли в порошок.

Сиплый голос снова зазвучал в ее голове, и теперь в нем слышалось нечто, похожее на жалость, от которой становилось еще страшнее.

«Он строит свой мир. По своим правилам. И ты... ты оказалась не той деталью, которую он хотел видеть. Ты — брак. А брак подлежит утилизации».

Она лежала, не в силах пошевелиться, её сознание плавало в море боли. Их слова долетали до неё обрывками, как сквозь толщу воды.

— ...приедет к ночи...— ...нужно подготовить...— ...не должна потерять сознание до его прихода... Босс хочет видеть её глаза...

Один из них, тот, что пахнет табаком, грубо схватил её за подбородок.

— Ты слышишь, сучка? Он едет. Ты продержалась не зря. Скоро ты увидишь того, ради кого всё это затевалось. Того, чьё желание — твой закон.

Он отпустил её голову, и она безвольно упала на бетон. Где-то вдали щёлкнул замок, и дверь с скрипом открылась, впустив поток холодного воздуха. Но это не принесло облегчения. Это означало лишь одно — финал приближается. И самый страшный палач ещё в пути.

***

тгк — https://t.me/fanfiikacooтик ток — klochonn

всем привет! ребята, у меня новость. прошлый мой аккаунт заблокировали и мне пришлось перейти в другой. поэтому... новый тгк! Хотите узнать новости, спойлеры, подписывайтесь на телеграмм канал! Спасибо 😌