𝟑𝟒 𝐜𝐡𝐚𝐩𝐭𝐞𝐫.

🎵𝐃𝐚𝐯𝐢𝐝 — 𝐋𝐨𝐫𝐝𝐞.

Бархатная тишина библиотеки, пахнущая старой бумагой и пылью, была обманчива. Она не могла заглушить гулкий отголосок недавнего хаоса, что все еще звенел в ушах Нейта. Он пялился в книгу, но слова расплывались перед глазами в бессмысленные строчки. В голове снова и снова прокручивалась та сцена: искаженное, незнакомое лицо Сары, животный ужас в ее глазах, яростные споры.

Внезапно дверь с тихим щелчком закрылась — это Николай, бледный как полотно, наконец свалил, едва доведя Сару до полубессознательного состояния. Воздух в коридоре содрогнулся от приглушенных криков. Воспоминания нахлынули на него.

— Держи ее! Боже, какая же она сильная!

— Николай, что с ней? Что происходит?!

А потом она стала такой… жуткой. Не просто неадекватной. Другой. Ее взгляд, пустой и в то же время полный какой-то древней злобы, заставлял кровь стынуть в жилах. Именно тогда Том, его лицо было жесткой маской, отчеканил приказ доктору:

— Вколи ей успокоительное. Немедленно.

Но Николай, обычно такой сдержанный, резко бросился между ними, его голос сорвался на крик:

— Вы с ума сошли! Смешивать это с адреналином, что у нее сейчас в крови? Это не усыпит ее, это убьет! Вы хотите ее убить?!

Спор повис в воздухе, тяжелый и колкий. В итоге Сару, изможденную и безумную, просто на руках отнесли в комнату. Не прошло и десяти минут, как ее тело наконец сдалось, и она погрузилась в тревожный, неестественный сон.

Том тут же выметал из комнаты всех одним взглядом.

— Пошли всех нахрен.

Он остался один. Прошло уже несколько часов. Он выходил лишь дважды — перекурить, тяжело затягиваясь у окна в коридоре. Он не курил при ней. Это было единственное правило, которое он соблюдал.

Где-то вдалеке доносился приглушенный голос Луиса, обзванивающего кого-то по приказу Тома. Балбес. Нейт слышал, как тот путается в словах, не понимая до конца смысла поручения. Луис всегда был для него этаким младшим братом — непослушным, наивным, вечно влипающим в истории. Нейт его опекал, защищал, злясь и одновременно чувствуя грубую ответственность.

«Господи, какой же день»,— мысленно выдохнул Нейт. Он с силой швырнул книгу на резной дубовый стол.Та грохнула, подпрыгнула и замерла, нарушая благородную тишину. Нейт откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и провел ладонями по лицу. Ему хотелось одного — свалить куда подальше, в их подпольный клуб, и напиться до полного, беспамятного забвения. Выжечь эту картинку из памяти.

Но его желание растворилось в тишине, которую разрезали четкие, но до неприличия тихие шаги. Крадущиеся. Кошачьи. Он приоткрыл один глаз, и если бы в ту секунду он пил кофе — непременно бы поперхнулся.

Перед ним, расставив ноги в боевой стойке, словно оценивая противника, стояла Фрэнсис. Та самая стерва, что тренирует Сару по приказу Тома.

Она не смущалась его взгляда. Ее глаза, холодные и насмешливые, медленно скользили по его фигуре, с головы до ног, изучая, оценивая. В них плескался неподдельный интерес, смешанный с язвительным весельем.

— Че встала, как вкопанная? — хрипло бросил он, не в силах скрыть раздражение.

— Какой невоспитанный, — ее губы тронула легкая, язвительная усмешка. — Мне нужно знать, где моя ученица. Сара. Она опаздывает. У нас расписание.

Нейт медленно, с преувеличенным недоверием, поднял брови. Она что, серьезно? Весь особняк гудит, как растревоженный улей. Горничные шепчутся по углам, охрана перебрасывается многозначительными взглядами. Она не могла не знать.

— Ты и так все прекрасно знаешь. Зачем этот цирк? — его голос прозвучал грубо, почти по-звериному.

— Вообще-то, я тут, чтобы удостовериться, — парировала она, ни на йоту не смутившись. — Все эти слухи… То, что случилось с Сарой. Это правда?

Нейт пристально посмотрел на нее, поджав губы. Доверять ли ей? Эта девчонка была слишком грубой, слишком дерзкой, выточенной из стали и сарказма. В другой жизни она могла бы ему даже понравиться. Но не здесь. Не сейчас.

Он медленно, почти нехотя, кивнул. Фрэнсис в ответ кивнула тоже,коротко и деловито, будто поставила галочку в ментальном листе.

—Значит, тренировки не будет?

Вопрос прозвучал так буднично, что Нейт фыркнул.

— Ты серьезно? Ты думаешь, ты сможешь выстоять против обезумевшей дикарки, в которую вкололи адреналин, что еле-еле утащила целая орава охраны?

Девушка лишь фыркнула, резким движением перехватила тяжелую спортивную сумку на плече и развернулась для ухода.

— Можно было просто сказать «да» и не нести чушь, козел, — бросила она через плечо так же буднично, как если бы говорила о погоде.

Брови Нейта взметнулись к волосам от чистого, неподдельного изумления. Лицо вытянулось.

— Что? — вырвалось у него прежде, чем он успел осознать услышанное. Ему почудилось?

Но нет. Уже у выхода Фрэнсис обернулась, и на ее губах играла та самая, наглая усмешка.

— Я сказала — козел. Или проблемы со слухом, придурок? Мне двадцать шесть, я давно не маленькая девочка для нежных слов.

И прежде чем он сумел издать хоть звук, массивная дубовая дверь библиотеки захлопнулась за ней, оставив его наедине с гробовой тишиной и вкусом собственной унизительной растерянности.

***

Она не спала, она тонула. Её сознание погружалось в вязкую, липкую пучину кошмара. Этот сон был не картинкой, а состоянием — беспокойным, давящим, полным смутного ужаса, который подползал к самому сердцу ледяными щупальцами.

Внезапно её окружил свет и гам. Она сидела за огромным пиршественным столом, уставленным яствами. Вокруг неё сидели десятки людей. Воздух гудел от десятков голосов, звон хрустальных бокалов, лязг приборов и взрывы неестественно громкого смеха — всё это сливалось в оглушительный, бессмысленный гул. Она не могла разобрать ни единого слова, только сплошной шум, давящий на барабанные перепонки.

Она сидела в центре длинной стороны стола, что открывало ей вид на всех собравшихся. Но лица их были словно подернуты плотным маревом, размытыми пятнами. Чётко видны были лишь улыбки — слишком широкие, слишком радостные, застывшие и неестественные, как маски. Их губы беззвучно шевелились в этом грохочущем хаосе.

Сара, чувствуя нарастающую панику, инстинктивно потянулась к руке человека слева, желая за что-то ухватиться, спросить, что происходит.

— Простите... — её собственный голос прозвучал глухо и тихо, совершенно потерявшись в общем рёве.

Едва её кончики пальцев коснулись холодной кожи мужчины, в зале воцарилась абсолютная, оглушительная тишина. Рот её соседа замер в немом крике, бокал, который он почти опрокидывал, завис в воздухе. Сара инстинктивно рванула руку назад, сердце заколотилось в животном страхе. Она что-то натворила. Что-то ужасное.

И тогда все головы за столом, как по команде, резко повернулись к ней. Раздался не крик, а сдавленный, дикий вопль, вырвавшийся из её собственной груди.

Лица этих людей больше не были размытыми. Теперь они были изуродованы, представляя собой кровавое месиво, где невозможно было узнать ни глаз, ни носа. Но самое ужасное — их рты разом раскрылись, и оттуда, клокоча, хлынули потушки густой, почти чёрной крови. Они заговорили, и каждый звук давился, булькал и захлёбывался в этой жиже.

— Сара... — прохрипела женщина напротив, и кровь потекла по её подбородку струйками.

—Моя девочка... — добавил кто-то справа, пытаясь и не могу сглотнуть.

—Ты теперь с нами... — голоса накладывались друг на друга, сплетаясь в жуткий хор.

—А мы с тобой... навсегда...

Сара вжалась в спинку стула, зажимая ладонями уши, но пронзительный, булькающий шум проникал прямиком в мозг. Ей было до тошноты страшно. И в этот миг она почувствовала, как её левую руку, ту самую, что она отдернула, сжимает что-то тёплое и твёрдое. Это прикосновение было единственной реальной, живой точкой в этом безумии, и оно давало призрачное, парадоксальное ощущение силы. Силы терпеть этот ужас.

Голоса за столом нарастали, превращаясь в навязчивый, демонический напев:

—Дороте...

—Отныне мы с тобой...

—Наша жажда крови — твоя...

—Наше безумие — твоё...

И сквозь этот адский хор, сквозь бульканье и хрипы, пробился другой голос. Тихий, но на удивление чёткий, полный такой щемящей грусти, что он резанул Сару по сердцу больнее любого крика.

— Дочка...

Сара резко подняла голову и устремила взгляд в самый конец стола. Там, в полумгле, сидел он. Мужчина. Его плечи были широки, силуэт мускулист и крепок, даже сидя он казался невероятно большим. Вся его фигура была окутана дымкой, но не размыта, а словно подернута лёгкой дрожью. По его лицу струились те же ручьи крови, что и у остальных, но сквозь них она увидела его глаза. Глубокие, полные бездонной печали. И он виновато поджимал губы, точно прося прощения за что-то.

Его мощные руки висели вдоль тела, ладони были раскрыты, как бы демонстрируя, что в них нет оружия, нет угрозы.

— Всё будет хорошо, — сказал он, и его голос был островком спокойствия в бушующем океане кошмара. — Скоро всё закончится. Я обещаю.

Сердце Сары сжалось, а в горле встал горящий, непроходимый ком.

—Папа...? — это был не голос, а всего лишь выдох, забитый слезами.

Она рванулась с места, желая броситься к нему, обнять его могучую шею, как в детских мечтах, спрятать лицо в его плече. Но невидимые путы с силой приковали её к стулу. Она рухнула обратно, истерично всхлипывая, и просто протянула к нему дрожащие руки, пальцы судорожно сжимаясь в воздухе в тщетной попытке дотянуться.

— Папочка... прости... я так скучаю... — рыдания душили её, смешиваясь с бульканьем кошмара. — Я так тебя люблю...

Неожиданно он встал. Его движение было плавным и властным, и скрип стула прозвучал громче любого взрыва в звенящей тишине, что воцарилась после его слов. Он медленно поднял свой бокал. Налитое в него вино было слишком густым, слишком тёмным, почти чёрным, и от него тянулся в воздух сладковато-медный запах крови.

И как по незримой команде, все остальные фигуры за столом, с их окровавленными лицами, поднялись синхронно. Их движения были резкими, деревянными, словно куклы на ниточках. В замерших руках они подняли свои бокалы — такие же полные той же тёмной жижи.

Воцарилась мертвенная тишина, нарушаемая лишь тихим, жутковатым бульканьем, доносящимся из их глоток. Все их взгляды, пустые и стеклянные, уставились на Сару. Но её отец смотрел на неё не так. Его взгляд был пронзительным, полным древней скорби и неумолимой решимости.

Он поднял бокал ещё выше, и его голос прозвучал громко, чётко, отчеканивая каждое слово. Он не булькал и не хрипел, как остальные, а звучал металлически, холодно и устрашающе, наполняя собой всё пространство:

— Око за око.

Хор мёртвых гостей подхватил тут же, выдохнув на одном ледяном дыхании, срывающимся на кровавый хрип:

— Око за око...

— Око...

— ...За око...

И в эту самую секунду Сара почувствовала, как что-то ломается внутри. Не в теле, а глубже — в самой её сути. Стена ужаса, отчаяния и сопротивления, которую она отчаянно возводила, рухнула под тяжестью его взгляда, полного не жестокости, а бездонной, трагической любви.

Острая, выворачивающая наизнанку боль пронзила её, но на смену ей пришла волна — тёплая, густая, всепоглощающая. Это была не её кровь. Это была их кровь. Кровь отца. Кровь этого странного, ужасного рода. Она текла по её жилам, наполняя каждую клеточку силой, которой она никогда не знала. Громкий, властный гул заполнил её сознание, заглушая прежний страх. Это был гул власти. Принадлежности.

Она не просто слышала его — он вибрировал в её костях, пульсировал в висках, вытесняя все остальные мысли. Он был повсюду.

САРА.

Голос,похожий на скрежет камня по камню.

САРА.

Тяжёлый,как надгробие.

САРА.

Последний,тихий, прямо в ухе, словно чьи-то губы коснулись раковины.

Она вздрогнула, и имя вырвалось само, выплеснулось наружу вместе с прерывистым, испуганным дыханием:

— Моргарот...

Она тут же замерла, прикусив губу до крови. Откуда оно? Это имя было чужим, шершавым на языке, словно она лизнула ржавое железо. Она никогда его не слышала. Не знала. Но оно жило где-то в самой глубине, под слоями памяти, и теперь вырвалось на свободу.

И в ответ на это имя мир вокруг сжался. Голоса за столом умолкли. Остался только ОН. Голос, исходящий не извне, а изнутри, рвущий её на части.

ПРИМИ МЕНЯ.

Приказ,от которого застыла кровь.

ПРИМИ МЕНЯ.

Мольба,от которой свело живот тоской.

ПРИМИ МЕНЯ.

Зов,от которого заныло сердце, словно распознающее что-то давно забытое.

— Принять? — её собственный голос прозвучал слабо и растерянно, детский лепет на фоне этой вселенской мощи. — Что принять? Я не понимаю...

Но голос не объяснял. Он умножился, нарастая, как лавина, идущая со всех сторон.

— ПРИМИ НАС ВСЕХ,— это звучало уже из уст окровавленного соседа,его губы шевелились, не в силах выговорить ничего, кроме этой фразы.

— ПРИМИ НАС ВСЕХ,— подхватила женщина напротив,и слёзы крови текли по её щекам.

— ПРИМИ НАС ВСЕХ,— прошептали все хором,и шёпот их был похож на шелест высохших листьев на ветру.

Сара молчала, вжавшись в спинку стула. Она чувствовала, как дрожь поднимается от пяток к затылку. Она боялась этого голоса. Боялась той тёмной, сладкой тяги, что он вызывал. Он требовал ужасного, непостижимого, но вместе с этим каждое его слово наполняло её странной силой, пьянящим ощущением собственной значимости.

ПРИМИ.

— Прими... — беззвучно повторил старик справа, его мутные глаза смотрели на неё с немым упрёком.

ПРИМИ.

— Прими... — эхом отозвалась юная девушка слева, качая головой.

ПРИМИ.

— Прими! — вдруг рявкнул кто-то с конца стола, и Сара вздрогнула.

Гул снова нарастал, грозя взорвать ей голову, и вдруг — обрыв. Абсолютная тишина. Давящая, звенящая. И в этой тишине, чётко и ясно, прямо в центре её сознания, прозвучал новый голос. Не многоголосый хор, а один-единственный. Тихий, низкий, обтёсанный годами и болью. Голос, в котором читалась бездна усталости и неизбежности.

ПРИМЕШЬ?

Вопрос повис в воздухе. Простой. Страшный. Решающий.

ПРИМЕШЬ?

Прозвучало снова, уже мягче, с оттенком той самой нежности, которую она так жаждала услышать от отца.

ПРИМЕШЬ?

В третий раз, и это был уже не вопрос, а констатация. Констатация выбора, который она уже сделала.

Сара закрыла глаза. Она больше не боролась. Страх отступил, уступив место огромной, всепоглощающей грусти. И любви. Любви к тому, кто звал её в эту тьму.

— Приму, — выдохнула она, и это было похоже на обет. На сдачу. На возвращение домой.

И тогда в грудь ей ударило. Не больно, но сокрушительно — будто всё мироздание обрушилось на неё всей своей тяжестью. Её тело обволокло странное, противоречивое ощущение — леденящий холод, пронизывающий до костей, и в то же время густое, почти физическое тепло, исходящее изнутри. Мурашки побежали по коже, острые, как иглы, словно её заворачивали в колючее саваном.

А потом её тело сжалось в комок, и сердце сжалось вместе с ним — не от страха, а от невыносимой тяжести принятого решения. И — облегчения.

Сара медленно опустила руки. Она больше не плакала. Кровавые слёзы на её щеках высохли, оставив после себя тонкие блестящие дорожки, словно ритуальная краска. Пульсирующая боль в глазу сменилась новым, острым как бритва зрением. Она смотрела на мир через призму ясности, которую несла в себе эта древняя жертва.

Она подняла голову и встретилась взглядом с отцом. И в этот раз она увидела. Не бросившего её человека, а хранителя. Не предателя, а того, кто взял на себя ношу их общей судьбы и теперь, ценой её боли, возвращал ей её законное место. Он не забрал у неё глаз. Он открыл ей зрение.

На её лице не было улыбки. Было спокойное, безмятежное принятие. Она чувствовала, как их безумие становится её безумием, их жажда — её жаждой, и это не было страшно. Это было... правильно. Как будто она десятилетия искала недостающую часть самой себя, и вот она обрела её здесь, за этим кошмарным столом, в компании мёртвых.

Она медленно, с новообретённой грацией, подняла свою руку. Пустой бокал перед ней сам наполнился тёмным, почти чёрным содержимым, отражая свечи, которых не было. Её пальцы сомкнулись на тонкой ножке уверенно, твёрдо.

Её голос, когда она заговорила, был тихим, но он нёсся над столом, заставляя замолкнуть даже эхо их хрипов. В нём не было детской дрожи. В нём звучала многовековая сталь.

— Кровь за кровь, — произнесла Сара, и это прозвучало не как угроза, а как обет. Как клятва верности.

Отец смотрел на неё, и в его глазах, наконец, блеснуло что-то кроме скорби — гордая, бесконечно печальная радость. Он кивнул, и в этом кивке было благословение. Он сделал её частью этого не чтобы погубить, а чтобы спасти. Чтобы дать силу. Чтобы она никогда не была одна.

И Сара впервые за долгие годы почувствовала себя по-настоящему дома.

Но вдруг рука человека, стоящего справа, медленно, почти церемонно, потянулась к центру стола. Сара замерла, леденящее предчувствие сковало её limbs. Серебряная крышка подноса была приподнята, и мир сузился до этой одной точки, до этого ужаса, который ждал её внутри.

Крик, острый и обжигающий, застрял в горле, превратившись в беззвучный, давящий ком. Глаза отказались верить, мозг отказывался обрабатывать картинку.

Там была голова её матери.

Не просто голова. Это было её лицо. Её глаза, широко раскрытые, с застывшим в них немым ужасом. Её волосы, еще хранившие следы любимой прически. Сара ждала, что веки дрогнут, что это чудовищная ошибка, но взгляд был стеклянным и пустым, устремленным в никуда.

— Нет... — это был не голос, а хриплый выдох, сорвавшийся с губ. — Мама... это не может быть...

Что-то заставило её оторвать взгляд от этого кошмара — чувство, будто за ней наблюдают. Она обернулась вправо, и сердце на миг затрепетало с безумной надеждой.

Том.

Он стоял всего в паре шагов, живой, реальный. Её спаситель, её якорь в этом безумии. Но когда её глаза встретились с его взглядом, надежда рассыпалась в прах.

Он смотрел на неё. Но в его глазах не было ни капли тепла, ни тени того обожания, что она знала. Только холодное, всепоглощающее разочарование. Горечь, которая кривила его обычно насмешливый рот. И тихая, безмолвная ярость, клубившаяся в глубине его зрачков. Словно это она совершила самое чудовищное предательство.

— Том... — его имя снова сорвалось с её губ, на этот раз как мольба, как вопрос. Что я сделала? Объясни!

Но он не сказал ни слова. Молчание было хуже любых упрёков. Он с ненавистью посмотрел на голову её матери, потом — снова на неё, и этот взгляд говорил яснее слов: «Ты виновата. Это твоя вина».

Он резко развернулся и зашагал прочь, к огромной дубовой двери в конце зала, которая бесшумно распахнулась, впуская кромешную, непроглядную тьму.

— Том! Стой! — крикнула Сара, пытаясь рвануться за ним. Но невидимые кнуты боли снова впились в её кожу, отбрасывая назад, к этому проклятому столу, к этим улыбающимся монстрам. — Пожалуйста, не уходи! Не оставляй меня здесь! НЕ УХОДИ!

Его силуэт уже почти растворился в темноте. Он не обернулся. Не замедлил шаг.

— Я же не виновата! — закричала она ему вслед, и это был крик полного отчаяния. — Том, вернись! ПОЖАЛУЙСТА!

Но было поздно. Тьма поглотила его целиком, и тяжелые двери с глухим стуком захлопнулись, отрезав последнюю надежду. В её груди, прямо в сердце, возникла острая, физическая боль, а за ней — леденящая, абсолютная пустота. Он ушел. Бросил её. Презрел её. Он не мог... он не мог просто так уйти!

Ноги подкосились, и она грузно осела на стул, обессиленная. И тут же кошмарный карнавал возобновился. Люди вокруг, будто и не было этой жуткой паузы, снова натянули на свои лица эти неестественные, кровавые ухмылки. Их смех, громкий и безумный, снова заполнил зал, оглушая её, сливаясь с бешеным стуком её собственного сердца.

— Прекратите... — прошептала она, закрывая лицо руками, пытаясь спрятаться. — Прекратите...

Но смех только нарастал. Он звучал у неё в голове, в её душе. И сквозь этот адский хор она слышала лишь одно, снова и снова, тихий, разбитый шёпот, который принадлежал только ей:

— Вернись... Не уходи... Прости...

***

17 декабря.

Прошел всего лишь день. Всего двадцать четыре часа с тех пор, как мир сузился до размеров этой комнаты и приговора, вынесенного там, внизу, в подвале. Приговора Вилсону. Дата смерти. Личная казнь от Тома Каулитца.

Исполнение приговора он отложил. Потому что всё — даже жажда мести — померкло перед необходимостью быть рядом с ней. Он не выходил из её комнаты, изматывая себя до тех пор, пока тело не отказалось ему подчиняться. Он свалился в кресло у её кровати, и его конечности онемели, протестуя против неудобной позы, но он едва чувствовал это. Всё его естество было сосредоточено на ней.

Она ответит за всё, — проносилось в его голове, — За каждую каплю крови, которую я пролил ради её покоя. Но позже. Всё позже.

Сейчас была ночь. Тишина в комнате была густой, звенящей, нарушаемой лишь прерывистым, но ровным дыханием Сары. Том придвинул кресло так близко к кровати, что дерево упиралось в дерево с глухим стуком. Непозволительно близко. Нарушая всякие границы.

Он сидел, сжимая её левую руку — ту самую, что безвольно свисала с края матраса. Его пальцы, обычно такие ловкие и уверенные, теперь сжимали её ладонь с дрожью, будто пытаясь вдохнуть в неё часть своей собственной жизни, своей силы. И от этой мысли, от хрупкости её запястья, от синевы вен под бледной кожей на душе стало муторно и гадко.

— Сара… — его голос сорвался на шепот, хриплый от бессонницы и немой ярости. — Моя Сара. Дурная, непослушная девочка.

Он не мог оторвать от нее взгляд. Медленно, почти с благоговением, его большой палец принялся поглаживать ее кожу — нежную, но теперь испещренную сеткой царапин и ссадин. Карта перенесенных ею мучений. Каждое прикосновение было клятвой. Обетом.

— Я не знаю, что он с тобой сделал… — прошептал Том, наклоняясь ближе, так что его губы почти касались ее пальцев. — Но клянусь тебе. Клянусь всеми чертями в аду, я разорву его. Я отправлю его туда, откуда нет возврата, и буду смеяться над его мольбами.

Мысль о Вилсоне, которая еще вчера заставляла его, как трусливую крысу, сжиматься от страха и сомнений, теперь казалась чуждой и далекой. Весь его страх растворился, выгорел в адском пламени ярости. Теперь на его месте была только холодная, всепоглощающая решимость.

— Этого ублюдка… и его отца… — его голос окреп, в нем зазвенела сталь. — Я сдеру с них кожу. За каждую царапину на тебе.

Его взгляд скользнул по ее руке, по телу, укрытому простыней. Все оно было в ранах. В некоторых, самых глубоких, все еще сидели осколки стекла, поблескивающие при свете ночника, как слезы. Николай, их врач, уже извлек самые крупные и обработал раны, но картина все равно была душераздирающей.

И тогда взгляд Тома поднялся на ее лицо. И задержался там. Сердце в груди сжалось, а потом забилось с новой, бешеной силой.

Лицо. Ее прекрасное, совершенное лицо травма не тронула. Ни единой царапины. Ни малейшего синяка.

Словно неведомая сила, сам Бог или Дьявол, благословили ее за все перенесенные страдания. Подарили ему этот нетронутый островок ее красоты, ее сущности, ради которой он был готов сжечь весь мир дотла.

Он медленно поднялся с кресла, все еще не выпуская ее руки, и склонился над ней. Его тень накрыла ее, но на ее лице оставался мягкий свет.

— Ты видишь? — его шепот был горячим и влажным. — Это знак. Ты должна выжить. Ты должна остаться со мной. Потому что ты — моя. Только моя.

Он приблизил свои губы к ее щеке и замер в сантиметре, вдыхая ее запах, смешанный с ароматом лекарств.

— А я… я буду твоим палачом. Твоим мстителем. Твоим Богом и Дьяволом. Спи, моя маленькая. Набирайся сил. Завтра… завтра я начну для тебя войну.

Он задержался еще на мгновение, впитывая каждый ее черту, как если бы боялся, что образ растворится в дымке. С тяжелым вздохом Том развернулся и сделал первый шаг к выходу — ему отчаянно нужен был глоток воздуха, никотиновое оцепенение, чтобы хоть на минуту заглушить адскую боль в груди. Потом он вернется. Он всегда будет возвращаться к ней.

Но едва его пятка оторвалась от пола, тихий, хриплый, разорванный звук заставил его застыть на месте.

— Том...

Это было больше похоже на стон, на выдох утопающего. Каулитц развернулся так резко, что в шее похрустнуло, посылая острый болевой импульс к вискам. Он даже не моргнул, стиснув зубы. Его взгляд впился в Сару. Он не смел пошевелиться, боясь, что это мираж, хрупкий сон, который рассыплется от малейшего шороха.

— Том... — ее голос снова дрогнул, и это было самым мучительным звуком на свете. Ее веки сжались, и из-под них, словно прорвав плотину, по щекам тут же покатились тяжелые, молчаливые слезы. Она повторяла его имя как заклинание, как единственную молитву в кромешной тьме. — Том... Том...

Его собственная боль, его оцепенение испарились. Он не мог больше этого выносить. В два шага он преодолел расстояние, рухнул на край кровати, и его ладонь легла на ее щеку, такую мокрую и ледяную, что сердце его сжалось в комок.

— Сара, я здесь. Все хорошо, ты со мной, — его голос сорвался на шепот, он пытался звучать твердо, но вышло только жалостливо.

Но она, казалось, не слышала. Ее пальцы, слабые и горячие от температуры, вырвались из-под простыни и вцепились в его руку с силой отчаяния.

— Том... — всхлипнула она, и все ее тело содрогнулось в конвульсивной дрожи. — Не уходи... Пожалуйста...

Ее слова вонзились в него острее любого ножа. Ему стало больно — не от ее хватки, а от этого бездонного ужаса в ее голосе, от немой мольбы в залитых слезами глазах. От осознания, что он стал для нее и причиной боли, и единственным спасением.

— Я никуда не уйду. Клянусь, я здесь, — он попытался завладеть ситуацией, но это был жалкий спектакль. Его собственная дрожь выдавала его.

И тогда она сделала то, что свело его с ума окончательно. Со слабым, детским всхлипом она потянулась к нему руками, не отпуская его ладони. Не для того, чтобы держаться, а чтобы его обнять. Искать защиты. Укрыться от кошмаров в его объятиях.

Вся его осторожность, все его железные правила рухнули в одно мгновение. Он двинулся навстречу, одна его рука уверенно обвила ее за спину, поддерживая, а другая прижала ее голову к своему плечу. Он позволил ей обнять себя, вжаться в него всем телом, как будто пытаясь проскользнуть под его кожу.

Она прижалась к нему с такой силой, словно он был единственной скалой в бушующем океане. Сквозь тонкую ткань его рубашки он чувствовал, как бьется ее испуганное сердце, как судорожно вздрагивает грудная клетка, захлебываясь рыданиями. И в этот момент он понял всю глубину ее боли, ее страха, ее абсолютного одиночества, которое даже он, со всей своей одержимостью, не мог полностью рассеять.

Его собственные руки, не решаясь коснуться ее спины, сжались в бессильные кулаки по бокам от них. В них была вся ярость мира, вся ненависть к тому, кто посмел ее так напугать, и вся мучительная, всепоглощающая страсть к хрупкому созданию, которое сейчас искало утешения в объятиях монстра. Он сидел неподвижно, становясь для нее щитом, клянясь себе, что больше никогда не допустит, чтобы на ее лице появилась даже тень такой печали.

— Мне снилось... что тебя нет, — выдохнула она, и её слова были обжигающе горячими на его коже. — И я не могла найти... везде было пусто... а ты...

— Это был всего лишь сон, — перебил он его, и его голос внезапно охрип. — Глупость. Я никуда не делся. И не собираюсь. Поняла?

Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ей в глаза. Они были бездонными, затопленными страхом. Он провёл большим пальцем по её щеке, смахивая предательские капли.

— Ты меня слышишь, Сара? Я здесь. Прямо здесь. И если кому-то придёт в голову унести меня отсюда, ему придётся драться. А я, знаешь ли, не из приятных соперников.

Она смотрела на него, всё ещё всхлипывая, но уже тише. Её пальцы разжали свою мертвую хватку на его рубашке и теперь просто лежали на его груди, чувствуя бешеный стук его сердца — ритм, который задавала она одна.

— Обещаешь? — прошептала она, и в этом шёпоте была вся её уязвимость.

Том наклонился вперёд, пока его лоб не коснулся её лба. Он закрыл глаза, вдыхая её запах — соленая карамель, горечь недавней, чуть ли не случившейся, смерти, слезы и под ним — едва уловимый, родной аромат её кожи.

— Я не просто обещаю, — его голос был низким, почти звериным рыком, полным одержимости. — Это закон. Закон моего мира. Где ты — там и я. Даже в твоих снах. Особенно в твоих снах. Я ворвусь в любой кошмар и разнесу его в клочья. Потому что ты моя.

Он произнёс это не как ласковое прозвище, а как факт. Как клятву. Как приговор им обоим.

Сара медленно выдохнула, и её тело наконец расслабилось в его объятиях. Она позволила ему уложить себя обратно на подушки, не отпуская его руки.

— Не уходи, — снова попросила она, но уже без прежней паники, а с тихой, доверчивой усталостью.

Том не отпускал её руку. Он присел в кресло рядом с кроватью, не сводя с неё глаз. Сигареты были забыты. Весь мир сузился до этой палаты, до её бледного лица на белой подушке, до ритма её дыхания, которое наконец выровнялось.

— Никуда я не денусь, — пробормотал он ей в ответ, уже зная, что это самая чистая правда, которую он когда-либо говорил. — Моё место здесь. Пока ты не встанешь на ноги и не начнешь снова сводить меня с ума. А я буду ждать этого момента. Ждать, как сумасшедший.

И он ждал. Он мог ждать вечность. Потому что впервые за долгие годы его безумное, яростное сердце билось ровно и чётко — в унисон с её собственным.

***

тгк — https://t.me/anuraqтик ток — klochonn.