𝟑𝟑 𝐜𝐡𝐚𝐩𝐭𝐞𝐫.

🎵𝐂𝐫𝐲𝐬𝐭𝐚𝐥 𝐂𝐚𝐬𝐭𝐥𝐞𝐬 — 𝐊𝐞𝐫𝐨𝐬𝐞𝐧𝐞.

Успеть.

Дорогая кожа сиденья приятно согревала спину, но это тепло было обманчивым, чужим. Оно заставляло Сару едва заметно вздрагивать, и каждый из мурашек по коже кричал об опасности, которую разум отчаянно пытался отрицать.

Слева, заполняя собой всё пространство салона, сидел Вилсон. Его молчаливое присутствие было плотным и тяжёлым, как одеяло из свинца. Он не просто смотрел — он впитывал её страх, считывал каждую микроскопическую реакцию, и её собственный разум, словно окончательно перейдя на его сторону, предательски позволял лицу корчиться в гримасе нервозности.

Тишину разрезал его голос, тихий и вязкий, как сироп.

— Ты боишься меня?

Вопрос повис в воздухе, густой от запаха дорогого ароматизатора «Свежесть альпийских лугов». Сара почувствовала, как сжимаются её лёгкие.

— Нет, — выдохнула она сразу, почти рефлекторно, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Слишком быстро ответила. Выдала себя. Нужно было поправить, добавить. — Я... остерегаюсь.

Уголок его рта дрогнул. Мягкая, почти братская улыбка, от которой стало ещё холоднее. Он кивнул, как учитель довольный сообразительным, но всё же ошибающимся учеником.

Длинными пальцами поправил повязку на глазу — привычный, отточенный жест. Затем, словно сытый кот, на мгновение утративший интерес к игрушке, отвернулся к окну.

Вилсон отвернулся, но напряжение не спало. Оно вибрировало в воздухе. Сара позволила себе сделать короткий, прерывичный вдох. Расслабиться? Нет. Это была не возможность расслабиться, а лишь короткая передышка, чтобы не сойти с ума.

Единственная спасительная мысль пронзила панику: Телефон. Нужно просто дотянуться до телефона. Набрать Тома. Сказать ему всего одно слово. «Помоги». И он всё прекратит. Он должен прекратить.

Потому что Саре было до тошноты страшно. От этого духоты в салоне, несмотря на приоткрытое окно. От этих пальцев водителя, отбивающих ритм по рулю под тихую, надоедливую музыку. От этих тихих усмешек Вилсона, который, казалось, слышал и её панические мысли.

«Считывай обстановку, Сара. Всегда считывай обстановку. Никогда не знаешь, какая деталь станет ключевой», — звучал в голове голос Тома. Это был якорь. Единственное, что не давало ей уйти в себя окончательно.

Она заставила себя скользнуть взглядом по салону. Медленно, ненавязчиво. Ничего особенного. Папки с бумагами. На переднем сиденье — большой, но не гигантский пакет из плотной бумаги. Рядом ещё одна папка. На ней были какие-то буквы, но угол не позволял прочесть. Какое-то слово, начинающееся на «С»... Секрет? Смерть?

Резкий, оглушительный звонок заставил её дёрнуться, сердце на секунду сорвалось в абсолютную пустоту. Её телефон! — пронеслось панически. Но нет. Это был его телефон.

Вилсон лениво поднёс аппарат к уху.

— Алло?

Голос на том конце был грубым,приглушённым, лишь невнятное бормотание достигало её ушей. Сара замерла, пытаясь уловить хоть что-то, но тщетно. Она видела только его лицо. Видела, как его единственный глаз мельком, на микросекунду, скользнул в её сторону. И губы медленно, неотвратимо растянулись в широкой, торжествующей улыбке. Улыбке хищника, который будто бы только что услышал, что добыча поймана.

— Сделали? — его голос прозвучал бодро. Пауза. — Отлично.

Он бросил телефон на сиденье. Звук был оглушительно громким в новой тишине. Ком в горле мешал дышать, но нужно было спросить. Надо было сделать вид, что всё в порядке. Она вжалась в кожу сиденья, чувствуя, как бьётся её сердце — прямо о кожу.

— Хорошие... новости? — голос сорвался на шепот.

Вилсон повернулся к ней. Его взгляд был тяжёлым, полным невысказанной угрозы и наслаждения от её положения.

— Ты даже не представляешь какие, — произнёс он с сладострастной растяжкой.

Ей больше и не надо было. Потому что Сара прекрасно понимала. В его устах слово «хорошо» означало нечто абсолютно, немыслимо ужасное. И безысходность накрыла её с головой, холодная и липкая, как смола.

Машина плавно замерла, прервав монотонный гул мотора. Тишина, наступившая после, была оглушительной. За тонированным стеклом маячил контур большого, мрачного коттеджа, стоящего особняком в голом зимнем лесу.

Дверь рядом с Сарой открылась беззвучно, впуская порок ледяного, но до боли желанного свежего воздуха. Она судорожно вдохнула, чувствуя, как подкатывает тошнота. Ещё минута в этой душной, пропитанной чужим парфюмом и страхом ловушке — и её бы точно вырвало.

— Нравится? — его голос прозвучал прямо над ухом. Вилсон уже стоял рядом, блокируя путь к отступлению. — Это твой новый дом на сегодня.

— Он твой? — голос Сары сорвался на хриплый шёпот. Она заставила себя выпрямиться.

— Формально — мой. Но я не живу здесь. Я... навещаю это место. Когда хочу скрыться от городской суеты, — он мягко улыбнулся, но в этой улыбке не было ничего уютного. Это была улыбка смотрителя частной тюрьмы. Он кивнул водителю, и тот, словно автомат, вернулся в машину, обрекая её на полное одиночество с ним. Вилсон широким жестом указал на массивную дубовую дверь. — Прошу. Не заставляй себя ждать на холоде.

Вдох. Выдох. Ты умная. Ты сильная. Ты выколола этой твари глаз и выжила. Справишься и с этим, — бежала в голове навязчивая, истеричная мантра. Но ноги были ватными.

Она сделала шаг вперёд, проходя так близко, что ощутила исходящее от него тепло. И тут же — ледяное прикосновение его руки на своей спине. Даже через толстую шубу оно обожгло холодом, заставив вздрогнуть всем телом, превратив в ледышку.

Убери руку. Мне противно, — кричало внутри.

Но вместо этого она лишь дёрнулась, и краем глаза уловила, как Вилсон тихо, почти по-дружески хмыкнул, наслаждаясь её реакцией. Дверь бесшумно отворилась, поглощая их.

Его рука не отпускала, лишь слегка нажала, сопровождая её в просторную, слабо освещённую гостиную. Он прижал её к себе на секунду — достаточно, чтобы она почувствовала его размеренное, спокойное дыхание и запах дорогого виски.

Ей до слёз захотелось так же — дышать ровно, не чувствуя, как сердце колотится о рёбра. Она почти бегом дошла до дивана и рухнула на него, ища хоть какую-то опору.

Вилсон, не спеша, направился к бару. Ловкими движениями налил в толстостенный бокал янтарного виски.

— Согреешься? — он обернулся, указав бокалом на коллекцию бутылок. — Виски? Или, может, красное вино? Для храбрости.

— Вино, — выдавила Сара, понимая, что крепкий алкоголь сейчас собьёт последний контроль.

Он снял пиджак, закатал рукава рубашки, обнажив предплечья. Расстегнул пару верхних пуговиц. Каждое его движение было обманчиво расслабленным, бытовым, но от этого лишь страшнее. Они были на разных полюсах: она — на грани паники, он — в полном владении собой и ситуацией. Он не просто угрожал — он играл. Пленил. Затягивал в паутину.

Заняв место напротив, он уставился на неё. Его взгляд был тяжёлым, сканирующим, изучающим.

— Я хочу понять тебя, — он наклонил голову, сделал маленький глоток. Звук был нарочито громким.

— В... в смысле? — голос её подвёл, выдал слабину.

— Ты хорошая актриса. Очень. Это видно. Но вот что непонятно... — он сделал паузу, заставив её замереть. — Кто для тебя Том? По-настоящему.

Внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. Ничего не покажи. Ничего не покажи. Он убьёт.

— Я не понимаю вопроса.

— Ну как же, птичка. Ты так его защищаешь. Так на него смотришь. Так к нему прикасаешься. Это не просто «работа». Это что-то другое.

— Он сделал меня той, кто я есть, — произнесла она заученную фразу, пытаясь вложить в голос твёрдость. Сделала шаг навстречу опасности, слабо улыбнулась. Играла. — А что думаешь ты?

— Я думаю, ты заигралась. Думаю, Том для тебя куда ближе, чем ты пытаешься изобразить. И я больше не уверен, что в нужный момент ты сумеешь его предать.

— И что теперь? Убьёшь меня? — спросила она, и сама удивилась ледяному спокойствию в своём голосе.

Он рассмеялся — коротко, сухо.

— Боже упаси! — он хлопнул в ладоши, заставляя её вздрогнуть. — Зачем мне это? По крайней мере, сейчас.

— Вы, бандиты, всегда находите лишь один выход — убийство.

Его единственный глаз сузился.

— А с чего ты взяла, что я один из них?

— У тебя глаза лисьи. Такие же, как у Тома, — она сделала большой глоток вина, и её на секунду отвлёк его вкус. Неожиданно бархатный, густой. Контраст с происходящим был пугающим.

— Ну, не зря мы братья, — он опустил руки на колени, потирая ладони. Сара поняла — щелчок. Сейчас что-то произойдёт. — Так что, Сара-Дороте Леруа, рассказывай. Где он тебя откопал?

Холодная волна воспоминаний накатила на неё: тот удар по голове, голод, унизительные допросы, всё подавляющая воля Тома, его победоносная ухмылка.

Она рассказала начисто отредактированную версию, приукрасив её и опустив главное — что её настоящая роль с самого начала заключалась в мести ему, Вилсону. Сказать это сейчас было бы равносильно самоубийству.

— Зачем тогда ты флиртовала со мной в ресторане? — его вопрос прозвучал как удар хлыста.

— Я не флиртовала...

— Тогда что? — он перебил её резко, без права на возражение.

Сара закрыла глаза на секунду.

— Я... пыталась понять, смогу ли я ещё после всех его унижений и постоянного контроля... понравиться кому-то. Хоть кому-то. Просто почувствовать себя снова живой.

Вилсон склонил голову, прищурив свой единственный глаз, выискивая ложь. Сара опустила взгляд, поджав губы.

И вдруг — его рука легла ей на колено. Словно случайно. Слегка сжала, потеребила складку платья. Сара дёрнулась, едва не расплескав вино. Сердце заколотилось бешено. Она уставилась на него в немом шоке.

— Том не знает, что ты здесь со мной? — спросил он мягко, почти ласково.

Ловушка.

— Нет.

— Уверена?

Чёрт.

— Уверена. А что-то не так?

Вилсон кивнул, медленно облизнув губы. Её взгляд самопроизвольно скользнул к его рту, и она тут же, пылая от стыда и ужаса, отвела его. Он приблизился так, что она почувствовала тепло его кожи и запах алкоголя, и прошептал прямо в губы, обжигая её своим дыханием:

— А теперь я хочу, чтобы он узнал.

Сара замерла. Мозг, отчаянно пытаясь найти выход, выдавал одну безумную идею за другой. Согласиться? Сопротивляться? Поторговаться?

Что делать?!

Кинг откровенно упивался её паникой, и на его лице расцветала та самая, необычно жуткая, настораживающая улыбка.

— Он... он убьёт тебя, — прошептала она.

— О, нет, моя дорогая, — он снова приблизился, и его губы почти коснулись её уха. Шёпот был сладким и ядовитым. — Он убьёт тебя.

Девушка вся задрожала.

— И... как ты хочешь это сделать? Чтобы он узнал?

Он вдруг отстранился, словно потеряв к ней всякий интерес, поднялся и начал медленно расхаживать по комнате, словно размышляя вслух сам с собой.

— В детстве Том дико злился, когда я забирал его игрушки. А потом — внимание отца. Он ненавидел, когда я отнимал то, что он считал своим, — Вилсон внезапно остановился и повернулся к ней. Его лицо было искажено холодной, хищной яростью. — Значит, теперь я заберу то, что он искал так долго и так тщательно. Тебя. И сделаю это так, что он узнает обо всём в самый последний, самый унизительный для него момент.

Сара даже не успела вдохнуть, чтобы крикнуть. Её резко дёрнули за запястья, с такой силой, что кости хрустнули, а в глазах помутнело от боли. Следующим мгновением её тело было впечатано в него — в твёрдую, непробиваемую мышечную стену его груди. Он был не человек, а скала, утёс, о который она вот-вот разобьётся.

Его губы обжигали кожу на её шее — влажные, жадные, не целующие, а обшаривающие, вынюхивающие. Он глубоко вдыхал, как наркоман, вдыхающий дозу, и этот звук — приглушённое сопение — был отвратительнее любого слова. Сара уперлась ладонями в его плечи, пытаясь оттолкнуть, но это было бессмысленно, будто муравей пытается сдвинуть булыжник. Все её мышцы напряглись до дрожи, но он даже не пошатнулся.

— Вилсон... Прекрати! — её голос сорвался на визгливый, животный шёпот. В нём не было силы, только чистая, неприкрытая паника.

Его губы прижались к её коже вновь, и он прошептал горячим, липким шёпотом прямо в ухо, от которого по спине пробежали ледяные мурашки: —Давай ты просто будешь хорошей девочкой и примешь всё, что я тебе дам. Хорошо? Без истерик.

И тогда — резкая, обжигающая боль. Не укус, нет. Это было хуже. Давящее, сосущее движение, скручивание плоти его губами и зубами. Кожа онемела, а затем её будто пронзило раскалённой иглой. Она ахнула, и в горле встал комок. Она поняла. Он не просто кусал её. Он ставил метку. Клеймо. Яркое, багровое, синячное письмо для Тома. Смотри, твоё теперь моё.

Дикий, слепой прилив адреналина вырвался наружу. Она собрала все остатки сил, все до последней капли отчаяния и рванулась назад, оттолкнув его. Он лишь слегка отшатнулся, больше от неожиданности, чем от силы толчка. Но этого мгновения хватило.

Раздался звонкий, хлёсткий, почти театральный звук. Её ладонь, сведённая судорогой, со всей дури врезалась ему в щёку.

Тишина.

Она замерла, не в силах дышать. Он замер тоже. Медленно, очень медленно он провёл пальцем по уголку рта. Кончик пальца came away красным. Капля крови, алая и жирная, выступила на его нижней губе. Он посмотрел на кровь на своём пальце, потом перевёл на неё взгляд. И это был уже не взгляд человека. Это был свирепый, сумасшедший, животный взгляд хищника, которого только что ткнули палкой в клетке.

— Хватит... — просипела Сара, уже чувствуя, что совершила непоправимую ошибку.

— Я же, блять, говорил — ЗАТКНИСЬ! — его рёв был оглушительным, рваным от ярости.

Он не ударил её. Он толкнул. Одним коротким, мощным движением, всей массой своего тела. Её отбросило, как тряпичную куклу. Полёт был коротким и страшным. Спиной она ударилась о край массивного стеклянного столика.

Мир взорвался грохотом. Хрустальный звон, гулкий удар, тысячи осколков, взметнувшихся в воздух, как алмазная пыль. Стеклянная столешница раскололась под ней, превратившись в крошево. Она рухнула на пол, в самую гущу осколков, и мир на секунду пропал, вытесненный тупой, всепоглощающей болью в спине и затылке.

Из горла вырвался глухой, захлёбывающийся стон. Она попыталась двинуться — и тут же острая, режущая агония пронзила всё тело. Сотни осколков впились в ладони, в спину, в бока. Сквозь тонкую ткань платья она чувствовала, как они вонзаются глубже с каждым движением. Тёплая, липкая влага тут же проступила на коже. Запах крови, медный и сладковатый, ударил в нос.

Перед глазами плыло. Сквозь слёзы и пелену боли она увидела его тяжёлые, начищенные ботинки. Они мерно застучали по паркету, приближаясь. Спокойно. Не спеша. Уверенно.

Инстинкт самосохранения, древний и слепой, заглушил всё. Боль, страх, унижение. Она заковыляла, перекатываясь на бок, пытаясь ползти. Осколки впивались в ладони, оставляя кровавые мазки на светлом дереве пола. Её тело, исполосованное порезами, оставляло за собой влажный, алый след. Ей было плевать. Плевать на боль, на стекло, на кровь. Главное — уползти. Отползти от этого медленного, неумолимого стука каблуков.

— Куда это ты собралась? — его голос прозвучал сверху, спокойный, почти ласковый, и от этого стало в тысячу раз страшнее, чем от его крика.

Тень, которую он отбрасывал, была не просто отсутствием света. Она была материальной, тяжелой, как свинцовый саван, наброшенный на нее. Он заполнил собой все пространство, вытеснив воздух, и каждый его вдох был громким, мерным, будто работал какой-то чудовищный механизм. Сара лежала на острых зубах разбитого стола, и ее собственное прерывистое, поверхностное дыхание казалось ей жалким и ничтожным по сравнению с этим.

— Пожалуйста, — выдохнула она, и слово вышло кровавым пузырем, искаженным болью и стеклянной пылью на губах. — Вилсон... не надо. Послушай меня. Я сделаю всё, что угодно. Уйду. Исчезну. Том никогда не узнает. Он подумает, что я сбежала. Я дам тебе все деньги, которые у нас есть... Клянусь Богом, никто и никогда не узнает.

Он медленно, с театральной, почти ленивой грацией, опустился на колени. Хруст раздавливаемых каблуком осколков звенел, как кости. Он протянул руку, и Сара инстинктивно рванулась назад, впиваясь спиной в новые лезвия стекла. Тихий стон вырвался из ее горла. Но он не ударил. Тыльная сторона его пальцев, шершавая и горячая, коснулась ее щеки. Он смахнул слезу, смешал ее с кровью и размазал по коже. Этот псевдонежный, владный жест был унизительнее пощечины.

— Поздно, — тихо произнес он, и его глаза, холодные и блестящие, как те самые осколки, бесстрастно изучали результат своего труда: разрез на ее брови, дрожь в уголках губ, немой ужас в широких зрачках. — Ты уже всё сказала. Не словами. Вот этим, — он провел пальцем по ее окровавленной ладони. — И вот этим, — его палец коснулся своей разбитой губы. — Ты начала этот разговор. Я просто его заканчиваю.

Его рука скользнула с щеки на шею. Ладонь была огромной. Он не давил. Он просто обхватил ее горло, и его большой палец уткнулся в яремную впадину, чувствуя бешеную, птичью пульсацию жизни под кожей. Он чувствовал, как бьется ее сердце — частыми, беспомощными ударами.

— Я не хотел этого, Сара, — прошептал он, и в его голосе звучала обманчивая, липкая искренность, от которой сводило желудок. — Ты вложила в мою руку нож.. Ты заставила меня это сделать. Ты думала, можно безнаказанно бросать вызов? Ты ошиблась.

— Я... я прошу прощения... — она захлебнулась, слезы текли по вискам, смешиваясь с потом и кровью. Унижение пожирало ее изнутри, было горче боли. — Это моя вина. Ты прав. Прости. Отпусти меня, и я... я всё забуду. Забуду, как кошмар.

Он покачал головой, и на его лице появилась гримаса чего-то, что должно было изображать печаль. Это было страшнее любой злобы.

— Не могу. Переступили черту. Теперь нельзя останавливаться. Надо пройти до конца. Чтобы ты поняла. Чтобы запомнила.

Его рука с ее шеи рванула вниз, вцепилась в ворот ее шелкового платья. Резкий, сухой звук рвущейся ткани — и еще один. Он не раздевал. Он обдирал. Словно снимал кожу. Грубая ткань его брюк больно терлась о ее обнаженные бедра. Его пальцы, сильные и цепкие, оставляли на ее бледной, покрытой мурашками коже красные, злые полосы, как когти хищника.

— Нет, — бормотала она, зажмуриваясь, пытаясь убежать в темноту за ее веками, но и там его образ стоял перед ней, огромный и неумолимый. — Нет, нет, нет, только не это... Том... — его имя вырвалось само собой, мольба о помощи, которой не могло последовать.

— Не говори о Томе! — его спокойствие лопнуло, как мыльный пузырь. Он резко придавил ее запястье к полу, вгоняя осколки глубоко в плоть. Хрустнуло что-то маленькое, хрупкое — возможно, кость. Новый виток боли, ослепляющий и тошнотворный. — Его здесь нет! Здесь только я! Смотри на меня! Чувствуй меня!

Его другая рука, властная и настырная, грубо скользнула между ее ног, отодвигая клочья ткани.

— Держись, птичка, — его голос снова стал низким, сиплым, пропитанным отвратительным, животным возбуждением. Он наклонился ближе, и она почувствовала запах его кожи, дорогого одеколона и пота. — Скоро всё закончится. Будет больно, да. Но потом... потом ты скажешь мне спасибо. Поймешь, кто здесь главный.

Она попыталась вырваться в последнем, отчаянном порыве, забилась, но каждое движение вгрызало стеклянные кинжалы глубже в ее спину и руки. Тело, преданное шоком, отказывалось слушаться, парализованное страхом и болью. Она лежала, раскинувшись на алтаре из осколков, и смотрела в потолок, где плясали блики от лампы — веселые, беззаботные. Где-то там шел дождь. Где-то люди смеялись. Где-то был Том. А здесь, в этой комнате, пахло кровью, потом и страхом. И он заполнял собой всё.

Он грубо, по-хозяйски, раздвинул ее ноги. Она закричала — хриплый, сорванный, нечеловеческий звук, полный такой первобытной безысходности, что, казалось, само время замерло на мгновение.

— Пожалуйста... — это было последнее, что она смогла прошептать. Не слово. Предсмертный хрип.

Он не ответил. Он вошел в нее одним резким, разрывающим, иссушающим движением. Боль, острая, огненная, живая, пронзила ее насквозь, выгнула спину неестественной дугой, выжав из легких последний воздух в беззвучном крике. Это было хуже, чем она могла представить. Хуже стекла, хуже побоев. Это было насилие над самой ее сутью, над самой ее душой. Осквернение. Уничтожение. Теперь она не была Сарой. Она была просто теплой, дышащей, окровавленной вещью, которую используют и ломают.

Он двигался над ней, тяжелый, потный, ритмично, монотонно, как машина. Его дыхание стало частым и прерывистым, он издавал хриплые, животные звуки где-то глубоко в горле. Каждый его толчок, каждый грубый рывок вбивал ее тело в колючее ложе из осколков. Она чувствовала, как острые края вонзаются в ее спину, плечи, ягодицы, разрезая кожу, мышцы, добираясь до кости. Теплая, липкая кровь растекалась под ней широкой, позорной лужей. Ее кровь.

Сара перестала бороться. Ее руки разжались. Пальцы скользнули по окровавленному паркету. Она лежала неподвижно, уставившись в одну точку на потолке, в уплывающее пятно света. Ее сознание, спасаясь, отделилось от тела. Оно парило под потолком и с холодным, посторонним любопытством наблюдало сверху: на изуродованное, истерзанное тело; на этого темного, тяжелого мужчину, совершающего свое дело; на алое месиво под ними. Она не чувствовала ничего. Ни боли, ни страха, ни отвращения. Только ледяную, абсолютную, всепоглощающую пустоту. Безысходность. Конец.

Он что-то говорил ей, наклоняясь близко к лицу, его губы касались ее уха, его слова были грязными, похабными, унизительными. Но она их не слышала. Она видела, как шевелятся его губы, видела блеск пота на его лбу, дикий, триумфальный блеск в его глазах. Он требовал ответа, какого-то признания, подтверждения своей власти. Но ее душа уже ушла, спряталась в самом дальнем, темном уголке, куда он не мог дотянуться.

Его движения стали резче, судорожнее, беспорядочнее. Он издал последний, протяжный, хриплый стон, и вся его тяжесть, вся его подавляющая масса обрушилась на нее, придавив к окровавленному, стеклянному полу. Он замер.

Тишина. Слышно было только его тяжелое, хриплое дыхание и тихий, мерный, гипнотический звук — кап-кап-кап. Кровь, стекающая с ее тела на дорогой паркет.

Он поднялся с нее, отяжелевший, удовлетворенный. Поправил одежду, застегнул ширинку. Его лицо было спокойным, умиротворенным, даже слегка усталым, будто он только что выполнил тяжелую, но необходимую работу. Он посмотрел на нее, лежащую неподвижно среди битого стекла, всю в крови, синяках, ссадинах и его семени. Ее глаза были открыты и смотрели в никуда, в них не было ни мысли, ни жизни, лишь стеклянный блеск пустоты.

Он вздохнул, повернулся и, не оглядываясь, вышел из комнаты. Его шаги, уверенные и твердые, затихли в коридоре. Щелчок замка на входной двери прозвучал как приговор.

Сара лежала. Холод от пола и от собственной крови постепенно проникал внутрь, возвращая ее в реальность. Боль вернулась — тупая, ноющая, всеобъемлющая, пульсирующая в каждой клетке, в каждой ране. Она медленно, с нечеловеческим усилием, повернула голову набок. Рядом с ее лицом лежал большой, зазубренный осколок стекла, идеальное зеркало. В его грязноватой, испещренной трещинами глубине тускло отражалось чье-то лицо. Заплаканное, окровавленное, с пустыми глазами. Чужое лицо.

Она не плакала. Она просто смотрела. Смотрела на свое отражение и не узнавала себя. Там, в стекле, была не Сара. Это была кто-то другая. Кто-то, чья жизнь только что была украдена, разбита и выброшена на помойку. И тихий, леденящий душу звук, который наконец вырвался из ее горла, был даже не стоном.

Это был звук абсолютной, окончательной пустоты. Звук того, что осталось, когда от человека отняли всё. Просто тихий, прерывистый выдох в тишину пустого дома.

Её окончательно окунули в дерьмо.

***

Посиневший экран смартфона отбрасывал мертвенный свет на лицо Финна. Он листал ленту «Инстаграма», и его губы время от времени растягивались в бездушной улыбке — реакция на дурацкие рилсы с котиками. Это был жалкий щит, попытка отгородиться от реальности. А реальность доносилась из-за стен особняка — приглушенные, но оттого еще более леденящие душу крики и глухие удары, похожие на то, как дробят мясную тушу.

Палец сам потянулся к крутилке громкости. Приглушенный бит басов попытался заглушить кошмар, но пронзительный женский визг, словно шило, пронзал шумоизоляцию дорогого седана. Финн вздрогнул и зажмурился.

«Не твоё дело, — сурово прорычал он сам себе мысленно. — Ты всего лишь водитель. Шофёр. Конвейер. Вези, жди, забудь».

Он знал, что везёт эту девчонку на смерть. Случайную пешку в игре двух сумасшедших братьев-королей, которые перебрасывались людьми, как фишками в покере. И он, Финн, был всего лишь одной из их фигурок на доске. Самостоятельность? Выбор? Смешные понятия. Его выбор был без выбора. Его жена и двое мальчишек с их смехом и веснушками — всё это было на мушке у Кинга. Одно неверное движение, одно проявление жалости — и тишину в его уютном доме разорвут не детские крики, а выстрелы.

Еще один приглушенный стон, и Финн с силой швырнул телефон на пассажирское сиденье. Он откинул голову на кожаную спинку, пытаясь дышать глубже. «Это не крики, — пытался он убедить себя, — это скрип старого дерева. Визг тормозов на трассе. Что угодно, только не то, о чём я думаю».

Внезапно его мысли прервал резкий стук по стеклу. Непрошеный, наглый, металлический. Совсем не тот условный сигнал, которым всегда пользовался Кинг.

Финн дёрнулся, глаза распахнулись от сюрприза. Рефлекторно его лицо попыталось принять привычное хладнокровное, почти каменное выражение верного солдата. «Кинг, — промелькнула мысль. — Проверяет. Нужно быть собранным».

Он потянулся к кнопке, стекло со свистом опустилось.

—Всё в порядке, босс, я просто... — он начал оборачиваться, но слова застряли в горле.

Там стоял не Кинг.

И не та испуганная девчонка.

Стоял Он. Диаз. Младший. Тот, кого в кругах босса боялись шепотом называть не иначе как «Гончий».

Он не просто убивал. Он охотился. Его жертвы умирали не быстро — это был целый ритуал, растянутый во времени, наполненный тихим, интимным ужасом. С ним не спорили, от него не бежали.

Если твой путь пересекся с ним — можно ставить на себе крест. Ты уже был ходячим мертвецом, просто еще не успевшим упасть. Это был не человек, а воплощение холодной, расчетливой жестокости, ходячая пытка, которую боссы посылали в качестве последнего аргумента.

И сейчас Нейт Диаз смотрел прямо на него. Нейт был из группировки Тома Каулитца — заклятого врага, кость в горле его босса. И он, конечно, знал его в лицо. Знакомство было бы излишним — его фотография висела в самом центре доски с пометкой «ЛИКВИДИРОВАТЬ ПРИ ВСТРЕЧЕ» в их штабе. Знакомство ограничивалось леденящими душу историями, которые пересказывали шепотом в прокуренных подвалах.

Адреналин ударил в голову, тело самонадеянно потребовало действия — ринуться в бой, ударить первым, пока есть шанс. Мускулы напряглись для рывка, кулак сжался. Но тут взгляд скользнул по тому, что должно было быть лицом, и... всё внутри замерло.

Это был не просто страх. Это был парализующий, всепоглощающий ужас, который выедает всё нутро и оставляет лишь пустую, хрупкую оболочку. Он увидел не злость, не ярость, не эмоцию. Он увидел пустоту. Абсолютную, ледяную, бездонную пустоту в тех глазах, что смотрели на него. В них не было ни жизни, ни гнева — лишь спокойное, безразличное ожидание, будто он смотрел на вещь, которую вот-вот уберут с пути.

Вся бравада, вся готовность к бою испарились мгновенно. Ноги стали ватными, а в груди застучал молот, выбивающий один-единственный сигнал: «КОНЕЦ». Он хотел ударить, но его тело отказалось подчиняться, окаменев от одного лишь взгляда. Он понял: это не драка. Это приговор.

Он не улыбался. Его губы были растянуты в оскале, обнажавшем сжатые зубы. Оскале голодного, загнанного в угол зверя, которого много часов травили звуками чужой агонии. Глаза, холодные и узкие, щурились, словно целились.

Это был взгляд самой смерти.

Ладонь Финна инстинктивно рванулась к бардачку, к холодной рукояти пистолета. Но он не успел даже щёлкнуть защёлкой.

Из темноты метнулась, словно стальная пружина, рука Диаза. Она впилась в дорогой шёлк его пиджака с такой звериной силой, что ткань хрустнула и порвалась. Нечеловеческая мощь рванула Финна назад, на себя, выдернув из кресла, как тряпичную куклу. Голова его с размаху, со всей дури, прилетела к косяку двери.

Миг ослепительной, белой, абсолютной боли. Не хруст, а какой-то глухой, влажный щелчок, отдавшийся внутри черепа. Сознание не погасло — оно взорвалось миллиардом искр и погрузилось в густой, липкий туман. Веки налились свинцом, мир сузился до щели, сквозь которую он видел лишь размытые пятна света и слышал звуки.

Скрип... Открылась передняя пассажирская дверь. Шуршание... Диаз, дыша ровно и спокойно, как после лёгкой разминки, рылся в бардачке, перебирая бумаги. Деловито, методично.

Финн попытался пошевелиться, издав хриплый, пузырящийся стон. Из его горла вырвалось нечто бессмысленное, молящее: «Мммгх... ннна...»

Диаз обернулся. Его лицо не выразило ни раздражения, ни злости. Лишь легкую, почти профессиональную досаду, будто его отвлекли от важной работы. Он наклонился к Финну, и его голос прозвучал тихо, почти интимно, но с такой леденящей чёткостью, что каждое слово впивалось в мозг, как игла.

— Заткнись. Ты мешаешь.

И Финн заткнулся. Музыка всё ещё булькала из колонок, приглушая теперь уже редкие, прерывистые крики из особняка. Девчонка, Лера, видимо, уже почти не могла кричать.

Диаз вернулся к бардачку, достал паспорт, бегло просмотрел и сунул в карман. Потом его пальцы нащупали фотографию. Он вытащил её на свет. Семейное фото: Финн, улыбающаяся женщина, два мальчишки с веснушками.

— О, мило, — произнёс Диаз без тени эмоций. Он посмотрел на Финна, потом снова на фото. — Красивые детки. Похожи на маму. Повезло.

Он спокойно, без усилия разорвал фотографию пополам, затем ещё раз. Бумага хрустнула жутко громко. Он бросил клочки на окровавленное сиденье.

Потом его взгляд снова упёрся в Финна. Пустой, бездонный.

— Кто в доме? — спросил он просто, как будто спрашивал дорогу.

Финн молчал, захлёбываясь кровью, накапливавшейся у него в глотке. Мысли о жене, о сыновьях, о Кинге, который их убьёт, метались в его расплывающемся сознании.

Холодное лезвие ножа коснулось его шеи. Лёгкое, почти ласковое прикосновение. Финн замер, почувствовав смертельный холод сквозь кожу.

— Я спросил один раз, — голос Диаза оставался ровным, бытовым. — Второй раз спрашивать не буду. Скажешь — умрёшь быстро. Не скажешь — я найду их сам. И тогда твоих сынишек будут искать очень быстро. Кто в доме?

Внутри Финна всё рухнуло. Защищать было нечего. Угроза Кинга вдруг показалась детской страшилкой по сравнению с этой спокойной, уверенной жестокостью.

— Босс... — выдохнул он, и кровь брызнула на его губы. — Кинг...

— Один? — лезвие слегка надавило.

— Нет... Девчонка... Леруа... — это был предательский хрип. Он предал своего босса. Но он пытался спасти их, своих мальчиков. Хотя уже понимал, что не спасёт.

Этого, казалось, Диазу было достаточно. Он кивнул, почти благодарственно.

— Видишь, как просто.

Лезвие всё ещё холодное на его шее. Диаз посмотрел куда-то в сторону особняка, прислушиваясь. Раздался очередной приглушённый удар, и затем наступила тишина. Абсолютная. Музыка из машины тоже почему-то остановилась. Криков не было слышно вовсе.

Нейт вздохнул, как человек, закончивший нелюбимую работу.

— Ну всё, — тихо сказал он. — Проезд закрыт.

Он двинулся не резко, а с ужасающей практичностью. Он не стал бить или дёргать. Он просто с силой, всей ладонью, прижал голову Финна к кожаному подголовнику, обездвижив его. Финн попытался вырваться, но его тело уже не слушалось, ослабленное страхом и первым ударом.

Финн увидел, как другая рука Диаза с ножом плавно и точно описывает короткую дугу.

Острое, жгучее тепло. Не боль сначала, а именно тепло, стремительное и обильное, разлившееся по его шее и груди. Потом боль накрыла — дикая, разрывающая, сосредоточенная в одном узком месте. Его собственное горло издало булькающий, захлебывающийся звук, которого он никогда раньше не слышал. Это был звук лопающегося пузыря, звук воздуха, яростно рвущегося наружу через новое, не предназначенное для этого отверстие.

Он попытался вдохнуть и не смог. Вместо воздуха в легкие хлынула та самая теплая, густая жидкость, наполнявшая теперь его рот. Он начал давиться, его тело затряслось в немом, судорожном кашле, выплескивая алые струи на руль, на приборную панель, на его же собственные руки.

Перед глазами поплыли тёмные пятна. Он видел, как Диаз, не запачкав почти ни капли, отступил на шаг, наблюдая с безразличным видом, как из его шеи хлещет фонтан, с каждым ударом сердца становясь всё слабее. Бил его собственный мотор, выкачивая из него жизнь.

Силы стремительно уходили. Тепло сменилось леденящим холодом, ползущим от кончиков пальцев к сердцу. Последнее, что он услышал, был спокойный, ровный голос Диаза, обращавшийся к кому-то в темноту:

— Готово здесь. Идём за Кингом.

Потом тьма накрыла его с головой, и стало тихо.

***

Дверь поддалась не с первого раза. Массивный дуб, бронированный сердечник – Вилсон не любил экономить на безопасности. Но Нейт знал слабое место – старый засов, который заедал, если нажать на косяк плечом. С глухим стуком, громким, как выстрел в гробовой тишине особняка, дверь отскочила.

Он вошел не как вор, а как хозяин. Смело. Четко. Каблуки его тяжелых армейских ботинок гулко отдавались по полированному мрамору прихожей. Каждый шаг – вызов. Эхо раскатывалось по пустым, темным залам, возвращаясь к нему шепотом, полным угрозы.

Воздух был густой и спертый. Пахло дорогим деревом, сигарным дымом и... чем-то еще. Сладковатым, тяжелым, металлическим. Знакомым до тошноты. Пахло смертью. Этот запах въелся в стены, в шторы, в ковры. Он лип к коже и заползал под нее.

Нейт медленно прошел в столовую, потом на кухню, ствол его пистолета описывал плавные дуги. Его глаза, привыкшие к полумраку, выхватывали детали: бар с коллекционным виски, одна стопка с которой еще не выпита, бутылка бордо «Шато Лафит» с призрачным отпечатком губной помады на горлышке. Идиллия, сорванная с катушек.

«Глупый ублюдок, Кинг», – мысленно хмыкнул Нейт, проводя пальцем по пыльной столешнице. Он уже почти повернулся, чтобы идти дальше, как вдруг его нога скользнула по полу. Не по пыли, не по воде. По чему-то липкому и густому.

Медленно, с ощущением нарастающей ледяной тяжести в животе, он опустил взгляд.

Пол был не черным мрамором. Он был черно-багровым. Лужица, нет, целое озеро крови, растекающееся из-под центрального острова, медленно ползло к его ногам. А в нем...

В нем была она.

Девчонка. Сара.

Весь воздух разом вылетел из его легких, словно от удара в солнечное сплетение. Мозг, секунду назад ясный и холодный, взвыл сиреной паники.

Она лежала на боку, замершая в неестественной, сломанной позе. Глаза были закрыты, губы приоткрыты. Все ее хрупкое тело было изувечено. Алая, почти черная в тусклом свете кровь сочилась из рваной раны на шее. Она была вся в ней, будто в каком-то кошмарном лаковом покрытии. На ней были лохмотья того, что еще несколько часов назад было платьем – дорогим, шелковым. Теперь это были просто окровавленные тряпки. Вокруг валялись осколки разбитого стола, сверкающие на фоне темной жидкости как жуткие алмазы.

Первая мысль, примитивная и оглушающая: Мертва. Вторая,ударившая следом, обжигающе ясная: Это сделал тот ублюдок. Кинг. И третья,от которой похолодела вся спина: Том. Том будет в ярости. Эта девчонка была его ключом к клану.

— Блять... — это не было словом. Это был стон, вырвавшийся из самой глотки, хриплый и бессильный. Он зажмурился, с силой потерев переносицу, пытаясь вдавить обратно накатившую панику. — Бляяяять...

Он сделал шаг. Еще один. Тяжелые ботинки с чавком погрузились в липкую, уже густеющую лужу. Он опустился на корточки, стараясь не смотреть на ее лицо. Хоть Сара и была дочерью их злейшего врага, хоть и была причиной всех их последних проблем, мысль о том, что эта девушка, почти ребенок, закончила вот так... ей этого не хотели. Никто не заслуживал такой концы.

— Живи, — его голос прозвучал хрипло, почти приказом, отточенным годами в местах, где приказы не обсуждаются. Он протянул руку, отыскивая на запятнанной шее чистый участок кожи среди синяков и ссадин. Пальцы коснулись холодной, мраморной кожи. Он едва не отдёрнул ладонь — этот холод смерти был знаком, но от этого не становился менее жутким.

Стиснув зубы, он прижал пальцы сильнее, затаив дыхание, вслушиваясь в тишину, боясь пропустить слабый, едва заметный...

Ничего. Десять секунд. Двадцать. Безысходность сдавила горло ледяными тисками. И тут — слабый, едва уловимый, похожий на трепет бабочки, удар. Еще один.

Жива.

Адреналин ударил в голову. Он резко вскочил, уже намереваясь сорвать с себя куртку, чтобы пережать рану, подхватить ее на руки...

Щелчок взведенного курка прозвучал, как хлопок дверью в загробном мире. Звук был сухим, четким и не оставляющим сомнений.

Нейт замер, медленно, очень медленно поворачивая голову на этот звук.

В дверном проеме, сливаясь с тенями, стоял Вилсон. Его пистолет с глушителем был направлен прямо в грудь Нейта. В его глазах не было ни злости, ни паники. Только холодная, расчетливая уверность хищника, пришедшего на готовенькое.

— Ублюдок... — прошипел Нейт, и его собственный ствол, будто сам по себе, начал поворачиваться в сторону Вилсона. — Что ты натворил? Какого хрена ты её тронул?

Вилсон не шевельнулся. Его губы растянулись в тонкой, безжизненной улыбке.

— Том тронул мое, а я его. Я просто вернул долг с процентами. Всё очень просто, Нейт. Баланс.

— Ты ебанутый! Том убьёт за... — начал Нейт, но Вилсон его перебил, его голос был мягким, почти ласковым, и от этого еще более жутким.

— Я нашел более... прямолинейный метод. Он пойдет на сделку, когда получит свою кровиночку в коробке. Или то, что от нее останется. А пока... у тебя мало времени, Нейт. Выбор. Небогатый, но он есть.

Он сделал легкий движение стволом, указывая на Сару.

— Первый: стреляй в меня. Мои ребята уже у входа, они услышат выстрел. Они войдут и закончат с ней. И с тобой. Второй... оставь её. Развернись и уйди. Скажешь Тому, что не нашел. А я сделаю так, что её смерть будет выглядеть... аккуратно. Или нет. Третий... — он паузу, наслаждаясь моментом, — попробуй её спасти. Я вколол ей адреналин с коагулянтом. Чтобы не истекла раньше времени и немного взбодрилась для наших бесед. Эффект минут на двадцать. Потом — откат. И она истечет, как свинья на бойне. У тебя минут пятнадцать, чтобы довезти ее до того врача, что работает на Тома. Решай.

Вилсон стоял, непоколебимый, как скала. Его пистолет не дрожал. Он уже все просчитал. Любой выбор Нейта вел в пропасть. Безысходность сомкнулась вокруг, плотная и удушающая. Спасти ее — значит подставить себя под гнев Тома и оставить в живых Вилсона. Уйти — стать соучастником и предателем. Остаться — умереть здесь и сейчас.

Время, песок в этой часовой бомбе, уже начало свой отсчет.

Тишину в доме разорвал сдавленный, хриплый мат. Он вырвался из глотки Нейта не как слово, а как физическая боль, клокочущая ярость и страх. Из-за спины, из-за тяжелой дубовой двери особняка, донесся приглушенный скрежет — то ли сапог о мрамор, то ли взведения очередного затвора. Люди Вилсона. Они уже здесь. Они не просто ждали, они наслаждались моментом, зная, что добыча в ловушке.

Сердце Нейта колотилось, как отчаянный зверь в клетке, отдаваясь в висках глухими, болезненными ударами. Каждый нерв был натянут струной, готовой лопнуть. Он судорожно сунул пистолет за пояс и одним резким движением сорвал с себя кожаную куртку. Материя была тяжелой от пота и запаха страха.

— Держись, девочка, — его голос звучал чужим, сиплым шепотом. — Держись, ради всего святого.

Он накинул куртку на хрупкие, окровавленные плечи Сары, стараясь не смотреть на ужасную рану на ее шее, которая уже перестала обильно сочиться, словно жизнь из нее просто вытекала по капле. Коагулянт. Этот сукин сын действительно вколол ей коагулянт, чтобы продлить агонию, чтобы она не уснула до начала его «беседы».

Он подхватил ее на руки. Она была невесомой, холодной куклой, лишь слабый, прерывистый трепет под ребрами напоминал, что в этом изуродованном теле еще теплится искра. Ее голова бессильно откинулась, бледное, испачканное кровью лицо обращено к потолку.

Он рванулся к заднему выходу, чувствуя на спине ледяной прицел невидимых глаз. Он оставлял врага за спиной. Это была первая, роковая ошибка, и он чувствовал ее тяжесть каждой клеткой. В его мире ошибки измерялись не днями, а пулями. И счет был открыт.

Стекло машины запотело от его отчаянного дыхания и работающей на полную мощность печки. Он уложил Сару на заднее сиденье, поправляя под ее головой свернутую куртку. Кожа на ее запястье была ледяной и липкой. Он включил обогрев задних стекол, сам не зная зачем — просто чтобы делать хоть что-то, хоть как-то бороться с этой всепоглощающей беспомощностью.

— Грейся, — пробормотал он, гладя ее холодную руку. — Тебе нужно согреться.

Он поймал свое отражение в зеркале заднего вида: осунувшееся лицо, запавшие глаза, полные животного ужаса. Он вспомнил ухмылку Вилсона, его спокойный, почти лекторский голос: «Адреналин с коагулянтом... Эффект минут на двадцать. Потом — откат. И она истечет, как свинья на бойне».

«Блять! — мозг выкрикнул это слово с новой силой. — Господи, боже мой, нет...»

Он рванул с места, шины взвыли на мокром асфальте. Город проплывал за окном смазанным пятном огней, каждое красное пятно светофора было ножом в сердце, каждой секундой, украденной у нее. Он одной рукой лихорадочно рылся в карманах, вытащил телефон. Пальцы скользили по потному стеклу, с трудом попадая на кнопки.

Гудки. Каждый гудок отдавался в его ушах пульсацией в висках. Он представлял себе, как где-то там, в безопасности, Луис неспешно потягивает виски, развалившись в кресле.

Наконец — щелчок, и развязный, расслабленный голос:

— Здарова, здоровяк! Ну что, как все прошло? Обрадуешь новостями? Том уже заждался.

Голос Луиса был таким обыденным, таким нормальным, что это прозвучало как издевательство. Нейт едва не раздавил трубку в пальцах.

— Живо вызывай этого ебанного Николая в особняк! — его голос прозвучал как скрежет металла по стеклу, низкий и нечленораздельный от ярости.

На том конце провода на секунду воцарилась тишина, затем послышалось шарканье — Луис, видимо, сел прямо.

— Эй, дружище, полегче. Ты в своем уме? Мне вообще-то больно слышать такое. С чего это ты так взъелся? И на какого черта в особняк? Том приказал...

— БЛЯТЬ, ЛУИС! — Нейт врезался в клаксон, объезжая медлительный седан, и его крик слился с воем сигнала в душераздирающую симфонию отчаяния. — Это пиздец! Ты слышишь меня? Это полный, окончательный, ебанный пиздец!

Он задыхался, ему не хватало воздуха. Горло сдавил спазм.

— Сара... Этот ублюдок Вилсон... ее... — он пытался подобрать слова, но мозг отказывался выдавать что-то, кроме картинки: багровый пол, искаженное болью лицо, холодная кожа. — Он ее почти добил, Луис! Он ей что-то вколол, какое-то дерьмо! Ей осталось... блять, полчаса максимум! Она истекает у меня на заднем сиденье, понимаешь?! Она умирает!

Он выдохнул, пытаясь взять себя в руки, но голос снова сорвался на крик:

— Резче, сука, вызывай этого ублюдка Николая! Пусть мчится в особняк со всем своим хламом! И чтоб Том знал! Передай ему всё! Слышишь? ВСЁ!

На том конце провода снова повисла тяжелая, давящая пауза. Когда заговорил Луис, в его голосе не осталось и следа прежней развязности. Он стал тихим, серьезным, металлическим.

— Стой... стой, Нейт. Ты несешь какую-то дичь. Какой Вилсон? Он что, был там? Что он сделал с Саро...

Нейт не стал дослушивать. Он не мог больше тратить ни секунды. Он швырнул телефон на пассажирское сиденье. Он снова остался наедине с воем мотора, с тихим, прерывистым дыханием умирающей девушки за спиной и с всесокрушающим, леденящим душу чувством полной, абсолютной безысходности.

Впереди были только темные улицы, а сзади — призрак холодной улыбки Вилсона, который уже все просчитал. Каждый поворот колеса приближал их не к спасению, а к новой ловушке. И Нейт знал это. Знать — и не иметь выбора. Это и был настоящий ад.

***

Тяжелый, холодный корпус телефона с глухим стуком опустился на полированный стол. Звук прокатился по гробовой тишине кабинета, словно падающий молоток судьи. Луис замер, его пальцы застыли в воздухе, а взгляд, полный немого вопроса, был прикован к яркому экрану новенького айфона.

Том сидел напротив, неподвижный, как изваяние. Он не сводил глаз с друга, наблюдая за каждым микроскопическим изменением в его позе, за каждым нервным подергиванием века.

Его собственные локти медленно, с почти звериной грацией, уперлись в стол, пальцы сцепились в тугой замок. Суставы побелели от напряжения. Он чувствовал, как по его спине пробегали ледяные мурашки — древний инстинкт, предупреждающий об опасности.

— Луис, — его голос прозвучал низко и хрипло, нарушая тишину, словно скрежет камня по камню. — Говори. Что там?

Луис, не отрываясь от экрана, лишь безмолвно покачал головой. Он снова поднес телефон к уху, его палец дрожал, набирая новый номер. Это молчание, эта затянувшаяся пауза, будто тугой узел, затягивалась вокруг горла Тома.

— Че случилось-то, блять? — Том уже не спрашивал, а требовал. Его терпение, и без того тоньше паутины, порвалось с треском. Каждая секунда ожидания обжигала изнутри, как раскаленная игла. Он должен был знать. Он имел право знать всё, что касается её.

Луис наконец поднял на него взгляд — растерянный, уклончивый. Он сжал губы в тонкую белую ниточку и снова отвел глаза. Этот немой, трусливый отказ был последней каплей.

— ЛУИС! — рявкнул Том. Его голос грохнул, как выстрел, заставив вздрогнуть даже неподвижного Билла на другом конце стола. Казалось, сама люстра закачалась от этого звука. — Ты сейчас же скажешь мне, что происходит, или я сам выбью это из тебя вместе с зубами! Ты меня слышишь?

По лицу Луиса пробежала судорога. Он понял, что игра в молчанку окончена.

— Але, — его голос в трубке прозвучал неестественно звонко и фальшиво, как плохо сыгранная роль. — Здорова. Короче, бросай все дела. Прикатывай к нам в особняк. Немедленно. Со всеми своими вещами, со всем своим оборудованием. Человеку помощь нужна. Срочно.

Он пытался казаться бодрым и уверенным, но Том, привыкший читать людей как открытые книги, видел всё: как нервно дергается его скула, как бегают по комнате глаза, не в силах ни на чем остановиться, как пальцы левой руки безостановочно барабанят по столу бешеный, хаотичный ритм.

В груди у Тома что-то оборвалось и рухнуло в бездну. Холодный ужас, мгновенно сменившийся адским пламенем ярости. Он знал. Он чувствовал это каждой клеткой своего тела с того самого момента, как час назад отпустил её, с тех пор как сидел здесь, стискивая зубы, почти физически сдерживая себя от того, чтобы не вломиться в тот чёртов ресторан, где она ужинала с этим... с этим ублюдком Вилсоном.

Луис, наконец, бросил телефон на стол. Звук был таким, будто он скинул с себя неподъемную гирю. Он медленно поднял глаза на Тома — взгляд был пустым, обреченным.

Напряжение в воздухе достигло пика. Казалось, ещё секунда — и он лопнет, ослепительной вспышкой испепелив всех и вся.

— Что, блять, произошло? — прошипел Том. Каждое слово было обложено колотым льском ненависти. Он уже почти не сомневался в ответе, но ему нужно было услышать это вслух. Признание. Приговор.

Луис сделал глубокий вдох, будто готовясь нырнуть в ледяную воду.

— Вилсон... Этот псих что-то сделал с Сарой, — он выдохнул, и голос его сорвался. — Только что говорил Нейт. Она... она еле живая. Этот мудак вколол ей что-то. Какой-то препарат. Нейт говорит... — Луис сглотнул, — ...что если не помочь в течение получаса, всё. Конец.

Со стороны Билла раздался резкий, прерывищий вдох. Его всегдашняя маска надменного спокойствия треснула и рассыпалась в прах. Лицо вытянулось, маленькие, хитрые глаза расширились от неподдельного шока. Он ожидал всего: мелкой ссоры, дипломатического скандала, проблем с бизнесом. Но только не этого. Не потому, что переживал за девчонку, а потому, что не мог поверить в такую вопиющую глупость. Войну объявили. Войну, из которой победителей не выносят.

Но Том не выглядел удивленным. Нет. На его лицо стало похожим на идеально выточенную каменную маску ярости. Скулы резко выступили вперед, губы истончились до невидимой линии, а в глазах вспыхнул тот самый холодный, нечеловеческий огонь, от которого у самых стойких стыла кровь в жилах. Казалось, сама воздух вокруг него загустел и завибрировал от сдерживаемой энергии.

По его телу пробежала глухая, мощная дрожь — не страх, а лихорадка чистейшей, беспощадной злости. Челюсти сжались так сильно, что послышался отчетливый скрежет. В ушах стоял гул.

Он знал. Он знал, что его младший, ублюдочный брат способен на подлость. Ждал этого, как голодный волк ждет слабины в стаде. Но он не думал, что тот поднимется на такое. Что он посмеет тронуть её. Его Сару. Его тихую гавань, его единственную уязвимость.

«Что-то вколол». Эти слова отдавались в его сознании оглушительным эхом. И Том отчаянно, до боли, молился всем темным силам, которым он когда-либо служил, чтобы это была не наркота. Не та дрянь, от которой ломаются и умирают даже сильнейшие. Если это так... если он...

Мысль оборвалась, не в силах оформиться. Потому что если это так, Саре будет очень, очень плохо.

А Том... Том не переносил, когда ей было плохо. Это было единственное, что могло заставить его, холодного и расчетливого хищника, полностью утратить контроль. И сейчас этот контроль висел на волоске. И этот волосок уже трещал под тяжестью нарастающей бури.

Тяжелая, гробовая тишина в кабинете была оглушительной. Её нарушал только сдавленный свист воздуха, который Том с силой втягивал в легкие, пытаясь заглушить ярость, рвущуюся изнутри. Он откинулся на спинку кресла, словно его ударили под дых, и с силой провел руками по лицу. Кожа горела.

— Сука... — это был не просто возглас, а хриплый, животный выдох, полкий самоотвращения и бешенства. — Какого хрена его не остановили? Где были, блять, мои люди? Где те, кого я лично поставил на это дело?

Его голос нарастал, с каждым словом становясь все громче, все опаснее, превращаясь в рычание загнанного в угол зверя.

Луис, к его чести, выдержал этот взгляд, полный смертоносной ярости. Он не опустил глаза, не стал мямлить. Его ответ был четким и отточенным, как лезвие.

— Их перебили.

Два слова. Два тихих, леденящих душу слова, которые повисли в воздухе, а затем обрушились на Тома с силой физического удара.

— ЧТО, БЛЯТЬ?! — грохот его кулака по столу был подобен раскату грома. Стеклянная столешница задрожала. Том с яростью подскочил, опрокидывая кресло, и в два шага оказался перед Луисом, навис над ним, впиваясь в него взглядом, от которого кровь стыла в жилах. — Повтори. Сейчас же повтори, что ты только что сказал!

— Их перебили, Том, — Луис не дрогнул, но его пальцы незаметно сжались в бессильные кулаки. — Вилсон раскусил слежку. Он понял, что наши люди вьются вокруг него. И он... он отдал приказ. Не всех, слава богу, но... потери тяжелые. Очень.

Том замер. Внутри него все рухнуло и перемололось в мелкую, ядовитую пыль. Он медленно отступил на шаг, его взгляд стал остекленевшим, невидящим. Он видел не кабинет, а лица тех парней. Молодых, бойких, которые всего час назад были живы. Которых он послал на смерть.

— Как... — его голос сорвался, стал тихим и страшным. — Как он мог понять? Кто-то проговорился? Кто-то вышел на связь не вовремя? Кто, Луис? Кто из моих людей оказался говнюком, который подвел всех?

— Мы пока не знаем, Том. Сработали чисто. Профессионально.

Профессионально. От этого слова его стошнило. Он резко развернулся, и его взгляд упал на тяжеленную хрустальную бутылку элитного коньяка, стоявшую на баре. Дорогущую, выдержанную, символ его статуса и власти. Всё, что он сейчас ненавидел.

С рыком, вырвавшимся из самой глубины души, он схватил её и с размаху швырнул в стену. Оглушительный взрыв, брызги золотистой жидкости и осколков, похожий на взрыв гранаты. По стене размазалась липкая, сладковато пахнущая лужа.

— Идет всё по пизде! — закричал он, обращаясь уже ко всему миру, к несправедливому хаосу, в который превратилась его жизнь. — Почему? Скажи мне, почему?! Всё было нормально! Идеально! Дела — в гору! Она... — его голос дрогнул, когда он произнес это слово, — ...она снова мне улыбалась. Она снова доверяла! А теперь эта хуйня! Этот ублюдочный выродок, этот...

Он оперся руками о стол, опустив голову. Плечи его напряженно ходили ходуном. Он сжал веки, пытаясь выдавить из себя образ её испуганных глаз.

— Какие же вы все идиоты... — прошипел он уже почти беззвучно, но от этой тишины стало еще страшнее. — Все до одного. Даже самое простое — просто быть начеку! — сделать не в состоянии. Меня окружают кретины!

В тишине, пахнущей коньяком и яростью, раздались осторожные шаги. На его плечо легла тяжелая, уверенная рука.

— Том, — голос Билла звучал спокойно, пытаясь быть голосом разума в эпицентре урагана. Он крепко сжал плечо брата. — Луис тут не виноват. Никто из нас не виноват. Никто не мог этого знать. Вилсон никогда не решался на такое. Это... непредсказуемо. Такое бывает.

Том медленно поднял голову. В его глазах, поднятых на Билла, не было ни капли успокоения. Там бушевал ад. Абсолютная, бездонная тьма.

— Непредсказуемо? — Том тихо повторил, и это было страшнее любого крика. Он сбросил руку брата с плеча, будто это была омерзительная гадина. — Бывает? Ты сейчас серьезно? Мою женщину, Билл, мою Сару, этот псих, возможно, убивал прямо тогда! Моих людей, наших ребят, вырезали, как скот! А ты говоришь мне «бывает»?!

Он ткнул себя пальцем в грудь, и его лицо исказилось гримасой такой боли и гнева, что Билл невольно отступил.

— Это я идиот! Это я променял её безопасность на свои ебучие бумаги! Я знал, на что иду! Я надеялся проскочить! И знаешь что? — он горько усмехнулся, и в этом звуке слышался хруст ломающегося разума. — Эти бумаги теперь мне дороже обошлись, чем всё мое состояние. И если с ней... если с ней что-то случится...

Он не договорил. Закончить эту фразу означало признать самый страшный исход. Признать, что он проиграл. А Том Каулитц не привык проигрывать.

Внутри Тома что-то надломилось. Не с грохотом и треском, а с тихим, леденящим душу хрустом — словно ломалась основа всего его существа. Он, который всегда дрался до последней капли крови, который никогда не сдавался, даже когда шансов не оставалось... Он сдался. Мгновенно. Безоговорочно.

И осознание этого ударило с силой, парализующей волю.

Оно накатило ледяной волной, выжигая всё на своём пути — всю ярость, всё бешенство, всю его железную уверенность. Оставило лишь голый, пронзительный, животный УЖАС.

Они не просто нанесли удар по его империи или его репутации.

Они добрались до самого нутра. До святая святых.

Они выжгли его сердце, отравили разум, извратили каждое его желание. Они отняли у него воздух. Его свет. Его единственную, хрупкую, безумную слабость.

Они тронули Сару.

И в этой внезапной, оглушающей тишине, что воцарилась внутри, не осталось ничего, кроме одного жуткого, неопровержимого прозрения: это был не просто проигрыш. Это был полный, абсолютный, сокрушительный крах. Конец всему. И он был страшнее самой смерти.

Тишину в особняке внезапно разорвал оглушительный грохот внизу — треск ломающегося дерева, сдавленные крики и тяжёлые, торопливые шаги. Том вздрогнул, словно его ударили током.

Оцепенение мгновенно испарилось, сменилось адреналиновой яростью. Он ринулся к двери, не идя, а почти бегом, его тяжёлые ботинки гулко отбивали такт по мраморному полу. Он с силой распахнул дверь, та с грохотом ударилась о стену, осыпав штукатурку.

Спускаясь по лестнице, он не чувствовал под собой ступеней. В ушах стоял звон, а в висках пульсировала одна-единственная мысль: «Пусть будет все хорошо».

Резко завернув за угол, он замер как вкопанный. Воздух вырвался из его лёгких со свистом.

На руках у Нейта, всего в нескольких шагах от него, была она. Его Сара. Безжизненная, окровавленная тряпичная кукла. Её лицо было мертвенно-бледным, в глубоких царапинах, а одежда пропитана тёмной, почти чёрной кровью. Даже на расстоянии от неё веяло ледяным холодом — не живым теплом, а страшной, могильной стужей.

— Осторожнее, чёрт возьми! — прошипел Том, его голос прозвучал хрипло и неестественно громко в наступившей тишине.

Нейт, не говоря ни слова, аккуратно, с почти болезненной нежностью, уложил её на широкий кожаный диван, накрыл плечом, пытаясь укутать, согреть то, что уже невозможно было согреть. Затем он обернулся. Его взгляд скользнул по застывшему лицу Тома, ища хоть какую-то подсказку, и перешёл на Луиса.

— Где Николай? — голос Нейта был сдавленным, но полным стали. — Он должен быть уже здесь, блять! Каждая секунда на счету!

Луис, спустившись следом, бросил взгляд на экран телефона.

— Выехал уже двадцать минут назад. Скоро будет. — Он перевёл взгляд на тело Сары, и его лицо исказилось гримасой. — Что с ней, Нейт? Говори!

Нейт покачал головой, его глаза снова метнулись к Тому, словно извиняясь, а затем вернулись к Луису.

— Я без понятия. Нужно, чтобы Николай поспешил, — он снова посмотрел на Тома, на его белое, как мрамор, лицо. — Босс, нам нужно...

Но Том не слышал. Он стоял, парализованный тишиной, которая была громче любого крика. Он чувствовал, как по его телу расползается ледяная дрожь, сменяющаяся приступами обжигающего жара. Челюсти были сжаты так сильно, что казалось, зубы вот-вот превратятся в порошок.

В горле стоял ком, и он знал — знал наверняка, — что если он сейчас откроет рот, чтобы произнести хоть слово, то это не будет слово. Это будет первобытный рев, вопль чистейшей, беспощадной ярости, который перерастёт в слепое, кровавое побоище. Он перебьёт всех здесь. Просто потому, что они дышат воздухом с ней, пока она...

Ему было больно. Физически, до тошноты больно, будто кто-то вырвал у него из груди всё нутро раскалёнными щипцами. Впервые в жизни он чувствовал себя абсолютно бессильным. И это бессилие пожирало его изнутра, подпитывая ненависть.

Вилсон. Тронул. Его. Сару.

Он медленно поднял взгляд, и в его глазах, обращённых куда-то в пространство за стенами особняка, где сейчас, возможно, уже праздновал победу этот ублюдок, не осталось ничего человеческого. Только холодная, обезличенная жажда мести.

Том медленно выпрямился во весь рост. Каждое его движение было теперь обдуманным, выверенным, наполненным смертоносной грацией хищника, выбирающего цель. Он сделал шаг вперёд, к дивану, и его тень накрыла Сару, словно желая защитить её даже сейчас.

Он не прикоснулся к ней. Его пальцы, сжатые в белые от напряжения кулаки, лишь задрожали. Он боялся, что одно прикосновение — и та хрупкая грань, что ещё удерживала его безумие, окончательно рухнет.

— Луис, — его голос прозвучал низко и глухо, будто из-под земли. — Всем. Всем нашим. Всем, кто с нами хоть как-то связан. Кинуть клич. Неважно, чем они заняты. Бросить всё. Я хочу видеть каждого человека здесь через час. С оружием. С желанием. С головами, готовыми работать.

Луис кивнул, уже доставая телефон. Его пальцы летали по экрану, но взгляд то и дело возвращался к Тому.

В дверях появилась высокая, сутулая фигура Николая с медицинским чемоданом. Его опытный взгляд мгновенно оценил ситуацию, скользнул по Саре, по лицам присутствующих, и без лишних слов он направился к дивану.

Тишину в зале нарушил только сдавленный стон Сары. Николай, уже доставая стерильные перчатки, сделал шаг к дивану. Его движения были точными и выверенными, но каждый звук — шелест перчаток, щелчок чемодана — отдавался в голове Тома грохотом.

Том преградил ему путь, встав между врачом и Сарой.

— Николай, — голос Тома прозвучал хрипло, в нём впервые зазвучала трещина, тут же задавленная железной волей. Он схватил врача за предплечье, и его пальцы впились в ткань халата как когти. — Слушай меня и запомни раз и навсегда. Сделай так, чтобы она жила. Плевать, что с ней будет потом. Плевать на последствия. Главное — чтобы она дышала. Ясно?

Николай встретил его взгляд, не отводя глаз. В его глазах читалось понимание всей тяжести ситуации, но не страха.

— Босс, я сделаю всё, что в моих силах. Я постараюсь...

— НЕТ! — рёв Тома прокатился по залу, заставляя всех вздрогнуть. Он рванул врача к себе, так что их лица оказались в сантиметрах друг от друга. В его глазах полыхала такая дикая, неконтролируемая ярость, что даже бывалый Николай дрогнул. — Я сказал без всяких «постараюсь»! Ты либо сделаешь так, чтобы она жила, — его голос внезапно стал низким, змеиным шипением, — либо я лично приду за тобой. И твоя смерть будет в тысячу раз мучительнее, чем её. Это не угроза. Это обещание.

Николай, побледнев, резко кивнул.

— Хорошо. Понял. Живой.

Том отпустил его руку и отступил на шаг, но не отходя далеко, как страж у склепа. Его взгляд не отрывался от рук врача, выискивая любую оплошность, любой признак слабости.

Николай, стараясь не смотреть на него, аккуратно взял край её порванного, окровавленного платья у плеча, чтобы приспустить его и осмотреть рану.

Мгновенная реакция Тома была подобна взводу курка. Он вновь ринулся вперёд и с силой впился пальцами в руку Николая, отбрасывая её прочь.

— Какого чёрта ты творишь?! — его крик был полон животного ужаса и ярости. — Убери нахрен от неё руки!

— Том! Успокойся! — резко крикнул Билл, делая шаг вперёд, но не решаясь приблизиться.

Николай, потирая зажатую руку, попытался сохранить самообладание, но голос его дрогнул:

— Я всего лишь... мне нужно осмотреть рану... понять, что за препарат...

— Какое, к чёрту, осмотр?! — Том зашипел, его лицо исказилось гримасой безумия. Он ткнул пальцем в сторону Сары. — Она умирает! Ты что, не видишь? Она умирает, помоги ей, а не осматривай!

И от собственных слов, от этой страшной, произнесённой вслух правды, его самого будто отшвырнуло невидимой силой. Он отступил на несколько шагов, споткнувшись о ковёр. Вся ярость разом ушла из него, оставив после себя ледяную, всепоглощающую пустоту. Он смотрел на Сару, на её бледное лицо, и по его собственному лицу пробежала судорога отвращения — к себе, к ситуации, к собственной беспомощности.

— Это не так... — он прошептал, больше самому себе, голосом, полким надлома. Он отвернулся, скривив губы в беззвучном крике, и с видом прокажённого, несущего в себе смерть, опустил голову. — Это неправда...

Приспешники стояли в полном оцепенении, впервые видя босса таким. Они видели его в гневе, в ярости, в холодной, расчетливой жестокости. Но то, что они видели сейчас, не поддавалось никакому объяснению. Это была не эмоция — это было стихийное бедствие. Это была боль, превратившаяся в чистую, неразбавленную ненависть.

И стало предельно ясно одно: эта девчонка имеет ценность для Тома намного, неизмеримо больше, чем все они, вместе взятые, и вся его криминальное империя. И тот, кто это сделал, уже мёртв.

Он просто ещё не знает об этом.

***

тгк — https://t.me/anuraqтик ток — klochonn.