𝟑𝟏 𝐜𝐡𝐚𝐩𝐭𝐞𝐫.

🎵𝐏𝐚𝐢𝐧𝐭 𝐈𝐭 𝐁𝐥𝐚𝐜𝐤 (𝐟𝐞𝐚𝐭. 𝐑å𝐧𝐲𝐚) [𝐄𝐩𝐢𝐜 𝐓𝐫𝐚𝐢𝐥𝐞𝐫 𝐕𝐞𝐫𝐬𝐢𝐨𝐧] —𝐇𝐢𝐝𝐝𝐞𝐧 𝐂𝐢𝐭𝐢𝐳𝐞𝐧𝐬

ЛИ.

1904.

Комната была наполнена мягким светом закатного солнца, пробивавшегося сквозь полузадернутые шторы. В воздухе витал сладковатый запах детской присыпки и теплого молока.

— Тш-ш-ш, малыш, тише, — шептала девушка, покачивая ребенка на руках. Ее голос звучал устало, но терпеливо.

Малыш, красный от плача, зажмуривал глазки и раскрывал беззубый ротик, издавая громкие, прерывистые всхлипы. Его крошечные кулачки судорожно сжимались, а ножки беспокойно дергались.

— Ну что ты, а? — вздыхала она, слегка похлопывая его по спинке. — Опять капризничаешь?

Ребенок, казалось, не собирался успокаиваться. Его крики становились только громче, и девушка, слегка покачивая головой, принялась медленно ходить по комнате, осторожно прижимая его к себе.

— Может, животик болит? — пробормотала она, останавливаясь у окна и прижимая ладонь к его теплому лобику. — Или просто скучно?

Малыш ненадолго притих, уткнувшись мокрым личиком в ее плечо, но через мгновение снова зашелся в плаче.

— Ладно, ладно, — устало улыбнулась девушка, слегка шлепнув его по попе. — Знаю, знаю, тебе просто надо покричать.

Она продолжала ходить туда-сюда, напевая под нос бессвязную колыбельную. Постепенно его рыдания стали тише, превратившись в недовольное хныканье.

— Вот видишь, уже лучше, — прошептала она, целуя его в макушку. — Скоро уснешь, и все будет хорошо.

Быть матерью в семнадцать — испытание само по себе. Но быть матерью-сиротой, без поддержки, без плеча, на которое можно опереться… Это уже не испытание. Это — выживание.

Она ясно помнила тот день, когда врач сообщил ей эту новость. Помнила, как дрожали её руки, как сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Помнила его глаза — сначала растерянные, потом холодные.

"Это не мой ребёнок", — сказал он тогда.

И ушёл.

Она звонила, писала письма, даже приходила к нему домой — но дверь так и не открылась.

А потом начались голоса.

Сначала — шёпот где-то за спиной. Потом — смех в пустой комнате. Потом — тени, которые шевелились в углах, когда она оставалась одна.

Она знала, что это болезнь. Шизофрения не оставила ей выбора — она была с ней с детства, с тех самых пор, когда в шесть лет она разбила голову "страшному монстру", который, как оказалось, был просто девочкой, желавшей попросить лопатку.

Но теперь болезнь стала сильнее.

И мечта стать врачом — тем, кто лечит, кто спасает — рассыпалась, как песок сквозь пальцы.

— Ты не справишься, — прошептал голос из темноты.

Девушка вздрогнула, но не обернулась. Она знала — там никого нет.

— Я справлюсь, — тихо ответила она, прижимая ребёнка к груди.

— Он тебя сломает.

— Нет.

— Ты одна.

— Не одна.

Малыш сладко зевнул и уткнулся носиком в её шею.

Голос замолчал.

И в тишине комнаты, освещённой закатом, она вдруг поняла:

"Я не сдамся. Ради него — я выстою."

***

15 декабря.

Темный кабинет. Густой дым сигарет висел в воздухе, смешиваясь с запахом коньяка и крови. За окном бушевала зима, ледяной ветер бил в стекла, но здесь, в этом прокуренном убежище, царила удушливая жара. Четверо парней — не просто люди, а тени, призраки улиц, те, кто решает, кому жить, а кому исчезнуть навсегда. Они называли себя бойцами за правду, но в их мире правда была гибкой, как клинок в руках убийцы. 

И среди них — она.

Девушка. Чужак. Невинная. Или так только казалось. 

Ее пальцы сжимали стакан с виски, лед уже растаял, превратив золотистую жидкость в мутную смесь. Она не пила. Просто держала, чтобы руки не дрожали. Глаза метались от одного лица к другому, пытаясь понять, куда она попала. Этот мир не должен был существовать. Но он был здесь. И теперь — она тоже. 

— Лазарев сказал, что убрал людей из восточных доков, — Том провел рукой по лицу, его голос был низким, как скрип двери в заброшенном доме. — А значит... 

Билл разглядывал «Кольт» в своих руках, медленно проводя пальцем по холодному стволу. Его глаза, тусклые, как потухшие угли, не выражали ничего — ни интереса, ни страха. Только усталость. Вечную, въевшуюся в кости усталость.

Сара сидела рядом, едва сдерживая дрожь в пальцах. Каждый щелчок затвора, каждый звук металла о металл заставлял её вздрагивать. Она знала — одно неверное движение, и этот ствол может развернуться в её сторону. В этом мире доверия не существовало. Даже между ними.

— Значит, теперь нам нужно понять, союзник ли нам он или же враг, — проговорил Билл, не отрывая взгляда от оружия. Голос его был плоским, словно он обсуждал не потенциального предателя, а погоду за окном.

Луис, развалившись на кожаном диване, зевнул так, что слышно было даже хруст челюсти. Его пальцы лениво перебирали золотую зажигалку — подарок от какого-то ныне покойного «партнёра».

— По факту, — потянул он, выдыхая струйку дыма в потолок. — Хоть мы и предложили ему тридцать процентов, а это, блять, очень даже дохуя, всё равно нет гарантии, что он нас не окунет в кучку дерьма с головой.

Тишина.

Где-то за стеной капала вода. Методично. Как отсчёт до приговора.

— Гарантий нет никогда, — внезапно встрял Нейт, до этого молча наблюдавший за беседой из угла. Он щёлкнул кастетом по ладони — привычный, почти медитативный жест. — Но если он нас предаст, то мы просто вырежем всю его семью. От стариков до щенков.

Сара сглотнула. Она знала — это не пустые слова. Она уже видела, как здесь выполняют обещания. 

— Ты слишком мягок, Нейт, — Том наконец оторвал взгляд от бумаг и уставился на него. — Сначала нужно отрезать ему пальцы. По одному. Потом кисти. Потом отправить их жене в коробке. А уж потом резать щенков.

Луис фыркнул, будто услышал старую шутку.

— Охуенный у тебя план, Том. Прям как в том фильме про мафию.

— Это не план, — Том впервые за вечер улыбнулся. — Это напоминание.

Сара почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она поняла — в этой комнате нет гипербол. Только факты. 

И смерть.

— Ладно, — Каулитц откинулся в кресле, пальцы лениво обхватили стакан с виски. Лёд глухо звякнул. — Все свободны. Дурная останься. 

Мгновение — и стулья заскрипели, тени мужчин потянулись к выходу. Луис, проходя мимо Сары, вдруг резко наклонился, горячий шёпот скользнул по её уху: 

— Ты разминала свой прелестный ротик? 

Голос — сладкий, как сироп, но с подтекстом тухлого. 

Сара даже не успела среагировать. 

— Ублюдок, — Том бросил это сквозь ухмылку, даже не глядя. Его пальцы постукивали по рукояти ножа. — Вали отсюда.

Луис медленно выпрямился, руки вверх — «ой, какие мы нежные» — и подмигнул Саре. 

— Ладно-ладно, не кипятись. Просто пошутил.

Дверь захлопнулась за ним. 

Сара брезгливо вытерла ухо тыльной стороной ладони. 

— Ну и мерзость..Каулитц хмыкнул, допивая виски. 

— Луис? Да.

Том внезапно замолк. Его взгляд, тяжелый и изучающий, заставил Сару внутренне съежиться. Он не просто смотрел — он сканировал ее, будто пытался прочитать код, спрятанный за ее маской спокойствия. В тишине комнаты стал слышен собственный стук ее сердца. Этот взгляд длился вечность — долгие, невыносимые секунды, полные невысказанных вопросов и тихой угрозы.

Затем, не сводя с нее глаз, он медленно наклонился и открыл потертый ящик старого дубового стола. Пальцы Сары непроизвольно впились в обивку кресла. Ее ум лихорадочно заработал, рисуя самые мрачные картины. Пистолет? Бомба? Господи, да этот псих мог достать что угодно… Сейчас пойдет кровь, — пронеслось в голове адреналиновой волной.

Но на столе с глухим стуком дерева по дереву появилась лишь изящная шахматная доска с резными фигурами из темного эбенового дерева и слоновой кости.

Сара выдохнула, но напряжение не отпустило. Оно лишь сменило форму, превратившись в острую, колючую недосказанность. Она скептически дёрнула бровью, ее голос прозвучал нарочито легко, почти насмешливо, выдавая попытку взять под контроль безумность ситуации.

— Что, хочешь решить исход нашего… вечера… на шахматной доске? Прямо как в плохом триллере.

Уголок его губ дрогнул в едва уловимой усмешке. Он не ответил сразу, а лишь расставил фигуры с пугающей, хищной точностью. Каждое движение было выверенным и безжалостным.

— А что, разве жизнь — не игра? Гораздо более сложная, но с теми же правилами. Жертва, стратегия, блеф… — его голос был низким, обволакивающим. Он посмотрел на нее, и в его глазах заплясали опасные огоньки. — Боишься проиграть?

— В шахматы?.. — растерянно протянула Сара, все еще пытаясь понять его игру, более глубокую, чем та, что на доске. Ее вопрос прозвучал не как уточнение, а как попытка отгородиться от скрытого вызова, который он только что бросил.

Он медленно кивнул, и на его лице наконец расцвела та самая улыбка — недобрая, пронизывающая, полная какого-то интимного знания о ней, которого у него не могло быть.

— Именно. В шахматы. Я хочу посмотреть, как ты думаешь. Твои ходы расскажут о тебе куда больше, чем слова. Словами ты врешь. А здесь… — он ткнул длинным пальцем в короля на доске, — здесь соврать гораздо сложнее. Или ты не согласна, дурная?

Его вопрос повис в воздухе, словно вызов на дуэль. И Сара, стиснув зубы, поняла, что партия уже началась. И ставки в ней были куда выше, чем просто победа.

— Согласна, — голос ее прозвучал твердо, но в глубине глаз заплясали чертики азарта. Она перевела дух. — Но только при одном условии.

Каулитц медленно запрокинул голову, уставившись в потолок, и из его груди вырвался низкий, бархатный смех. Звук, казалось, вибрировал в воздухе, наполняя пространство между ними электричеством.

— Боже, как же ты хороша, — выдохнул он, наконец опустив взгляд на нее. В его глазах плескалась смесь восхищения и едва скрываемого волнения. — Ты учишься. Начинаешь играть по моим правилам. Или, — он сделал паузу, игриво приподняв бровь, — по-твоему, но уже понимая, что это одно и то же. Мне это… безумно нравится.

Он выдохнул, и внезапная серьезность сменила улыбку. Он облокотился на стол, сокращая дистанцию до опасной. Его взгляд стал пристальным, лисьим.

— Я весь во внимании. Какое условие, Сара?

Она почувствовала, как под этим взглядом учащается ее пульс. Не от страха, а от предвкушения.

—Если я выиграю, — начала она, тщательно подбирая слова, — ты расскажешь мне все. Об отце. Не просто сухие факты — кто, когда. А почему. Что произошло в тот день. Что он сказал в последнюю секунду. Что он… — она запнулась, но заставила себя продолжать, — что он чувствовал.

Говорить об этом было уже не так мучительно, как раньше. Теперь эта боль была частью ткани их странных, запутанных отношений. Горькой специей в их общем блюде.

Каулитц не ответил сразу. Он позволил тишине повиснуть между ними, тяжелой и сладкой. Затем медленно, с преувеличенной театральностью, провел кончиком языка по нижней губе, задевая холодный металл пирсинга. Его взгляд при этом не отрывался от ее губ. Сара замерла, загипнотизированная этим простым, но невероятно интимным жестом. Она поймала себя на том, что представляет, каково это — на вкус.

Она резко встряхнула головой, пытаясь отогнать навязчивую мысль, и встретилась с его взглядом. На его лице расцветала самодовольная, озорная усмешка. Он все видел. Он всегда все видел.

— Смотришь? — прошептал он, и в его голосе звенела плохо скрываемая победа.

—Не воображай, — выпалила она, чувствуя, как горит все лицо.

—О, я уже вообразил. Много чего, — он откинулся на спинку стула, не сводя с нее глаз. — Хорошо. Обещаю. Если ты выиграешь — ты получишь свои истории. Каждую деталь. Но будь осторожна в своих желаниях, дурная. Иногда правда обжигает больнее, чем ложь.

— Это мой риск, — парировала она, уже чувствуя вкус возможной победы на языке.

Он не сказал ни слова. Его взгляд, темный и неотрывный, выискал на ее лице ту самую выбившуюся прядь. Медленно, почти с благоговением, он протянул руку. Его пальцы не просто убрали непослушные волосы — они сначала едва коснулись ее виска, затем скользнули по горячей коже, убирая шелковистую помеху за ее ухо.

Но на этом он не остановился. Его ладонь, шероховатая и невероятно живая, осталась на ее щеке. Большой палец принялся описывать медленные, сладкие круги по ее скуле, задевая край чувствительных губ. От этого простого, мучительно приятного прикосновения по спине у нее пробежала дрожь, а дыхание застряло в горле.

Он чувствовал, как ее кожа пылает под его пальцами, и в его глазах вспыхнуло глубокое, торжествующее удовлетворение. Это было не просто прикосновение — это была тихая пытка нежностью, от которой сердце бешено колотилось, требуя большего.

—Наш риск, — поправил он ее тихо, и в его тоне внезапно прозвучала неподдельная серьезность, заставившую ее сердце сделать еще один лишний удар. — Всегда наш.

Она долго молчала, глядя на свою королеву, но видела не её, а что-то внутри себя. Когда она заговорила, её голос, тихий и горький, прозвучал неожиданно громко в этой тишине.

— Знаешь, что самое забавное? — Сара не подняла глаз от доски, горько усмехнувшись. — Сначала ты смотришь на меня свысока. Как на надоедливую мушку, случайно залетевшую в твой величественный, сложный мир. Обычная смертная. Скучная. Недалёкая. Ничего не смыслящая в ваших играх.

Том не ответил, лишь медленно поводил длинными пальцами по резной головке ладьи, наблюдая за ней с холодным, нечитаемым интересом.

— А теперь... — продолжила она, наконец подняв на него взгляд. В её глазах плескалась усталость и вызов.

Его губы тронула едва заметная, колкая улыбка.

— Что, люблю? — его голос был низким, насмешливо-нежным. Он произнёс это как шутку, но в воздухе она повисла тяжёлым и опасным намёком.

Сара резко фыркнула, но щёки её слегка зарделись.

—Не льсти себе. Просто… твой интерес стал уж слишком пристальным. Ты задаёшь вопросы. Ты запоминаешь ответы. Для человека, который считает всех ниже себя, это… наводит на определённые мысли.

Она выжидающе посмотрела на него, бросая вызов. Но вместо ответа Том вдруг убрал руку, разрывая тот мимолётный контакт, что висел между ними. Он откинулся на спинку кресла, и тяжело, почти с театральным разочарованием вздохнул.

— Твоя очередь, — его голос снова стал гладким и холодным, как полированный мрамор. — Кажется, твою королеву не спасти.

Он взял свою ладью и сделал тихий, чёткий ход. Кость глухо стукнула о дерево. Шах.

Сара смотрела то на доску, то на его бесстрастное лицо. Он просто… переключился. Словно их разговор, её сомнения, её попытка докопаться до сути были всего лишь фоном для его игры. Щёки её горели уже от  обиды.

Фигура в её пальцах хрустнула о доску с таким звуком, будто лопнула тишина, висевшая между ними. Это был не ход, а акт капитуляции. Сара откинулась на спинку стула, скрестила руки на груди и уставилась в окно, в ночь за ним, демонстративно разрывая зрительный контакт. Разговор окончен.

Том наблюдал за ней несколько мгновений, его взгляд скользил по её напряжённой спине, сжатым губам, пальцу, нервно постукивающему по локтю. Воздух гудел от невысказанного.

— Интересная тактика, — наконец произнёл он. Его голос был низким и ровным, без единой нотки насмешки, отчего звучал ещё опаснее. — Полное отступление. Молчаливая обида.

Сара промолчала, сделав вид, что не слышит. Она взяла свою чашку и сделала маленький глоток виски, лишь бы занять руки.

— Я прекрасно понимаю, что ты сейчас пытаешься сделать, Сара, — продолжил он, и теперь в его тоне проскользнула стальная нить. Он говорил тихо, но каждое слово падало на стол с отчётливостью капель дождя по стеклу. — Ты рассчитываешь на эффект.

Она не выдержала и резко повернулась к нему.

—На эффект? Какой ещё эффект? Ты говоришь загадками, Том, это невыносимо!

— На эффект моей совести. Или того, что ты за неё принимаешь, — он отпил из своего бокала, не сводя с неё тёмных, изучающих глаз. — Ты выстраиваешь эту маленькую сцену: оскорблённая невинность, молчаливые страдания. Всё очень трогательно. Очень… женственно.

— Я не выстраиваю сцены! — голос её дрогнул от возмущения. — Я просто не хочу с тобой разговаривать, когда ты ведёшь себя как…

— Как? — он мягко подался вперёд, подстрекая её.

— Как циник, которому плевать на чувства других!

Том медленно улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли тепла.

—Вот именно. Ты пытаешься вывести меня на жалость. На то, чтобы я смягчился, утешил тебя, признал, что был слишком резок. Это классика. Предсказуемо.

Сара замерла. Он читал её как открытую книгу, и от этого внутри всё обрывалось. Она чувствовала себя голой и беспомощной перед его холодным, аналитическим умом.

Она выдохнула, и в её голосе прозвучала неподдельная, горькая усмешка.

— Что, по-твоему, я пытаюсь получить? Твоё драгоценное внимание? Твоё одобрение?

— Признание своей правоты, — парировал он без промедления. — Моё поражение в этой дуэли. Ты хочешь, чтобы я признал, что твоя эмоциональная реакция — это действительный аргумент. Но знай, Сара, — его голос стал почти шёпотом, но от этого ещё более пронзительным, — у тебя не получится. Я иммунен к такому роду оружия. Это не сработает. Никогда.

Он откинулся на спинку кресла, закончив свою речь. Сара больше не смотрела в окно. Она смотрела на него, и в её глазах плескалась уже не обида, а нечто более тяжёлое и холодное — полное, леденящее понимание. Понимание того, что между ними пролегла пропасть, через которую не перекинешь мост из слёз или упрёков.

Сара неожиданно опрокинула голову к потолку, простонав.

— Господи, какой же ты ублюдок. Я так тебя ненавижу.

Том усмехнулся:

— Осторожнее. В моём, как ты отозвалась, мире это можно считать за признание в любви.

Бархатный полумрак кабинета давил, как тяжёлое одеяло. Позолота на корешках книг, тёмное дерево, густой запах кожи и старого виски — всё это сплелось в душный кокон. Сара чувствовала, как боль пульсирует у неё в висках в такт тиканью напольных часов. Ещё секунда в этой гробовой тишине — и она взвоет.

Вопрос, который она задавала себе последние несколько дней, наконец сорвался с губ — тихий, срывающийся, почти детский.

— Почему именно я?

С противоположной стороны массивного стола послышался тихий, насмешливый звук. Том не поднял головы, лишь медленно оскалился, наблюдая, как девушка дрожит. Он поднялся и, не спеша, направился к бару. Ловкими движениями налил в бокал виски. Тёмно-янтарная жидкость с тихим звоном разбилась о хрусталь.

— Переформулируй вопрос, — его голос был низким, безразличным, и от этого по спине Сары пробежал холодок. — Он звучит так, будто ты стала жертвой роковой ошибки. Случайной пассажиркой тонущего корабля.

Он обернулся, держа бокал. Его взгляд, тяжёлый и изучающий, скользнул по ней с ног до головы.

— Чем я заслужила такое внимание? — прошептала она, ненавидя лёгкую дрожь в собственном голосе.

Том тихо рассмеялся, сделал небольшой глоток и поставил бокал. Звук отозвался гулким эхом. Он медленно обошёл её — неспешные шаги хищника, знающего, что добыча уже в клетке. Сара выпрямила спину, вжавшись в спинку кресла.

И вдруг — тепло. Горячее дыхание обожгло её шею, заставив вздрогнуть. Мурашки побежали вниз по позвоночнику, заставляя сердце бешено колотиться. Его губы оказались в сантиметре от её уха.

— Ты и правда не знаешь? — его шёпот был грубым, обволакивающим, как шёлк наждачной бумаги. Его большие, тёплые ладони легли на её подрагивающие плечи, слабо сжали. — Или просто хочешь услышать это от меня?

Она могла только молчать, чувствуя, как комок подкатывает к горлу, перекрывая кислород. Она кивнула, боясь издать хоть звук.

— Не разочаровывай меня, — он почти пропел эти слова, а его руки медленно поползли вниз по её рукам, к запястьям, едва касаясь кожи, оставляя за собой след из огня. — Не смей.

— Я не… — её голос сорвался. Где-то внизу живота затянулось тугое, горячее кольцо. Это был он. Всегда только он. — Я не обвиняю. Мне просто… интересно. Правда.

— Правда? — его руки вдруг уверенно обхватили её талию. Миг — и он легко, почти без усилий, поднял её и поставил на пол, развернув к себе. Она инстинктивно вцепилась в его плечи, чтобы не упасть. Он улыбнулся — медленно, опасно. — Ты меня не обманываешь?

— Я бы не посмела.

— Именно, — его улыбка стала шире, в глазах вспыхнул тот самый огонь, дикий и непонятный, который сводил её с ума. — Ты бы не посмела. И ещё… ты не имеешь права задавать мне вопросы, Сара.

Сара.

Она вздрогнула, будто от удара током. Он давно не называл её по имени. Только «дурная». Только уничижительной кличкой, от которой щемило внутри.

— Кто здесь главный? — спросил он, не отрывая от неё взгляда. Его большие пальцы принялись водить по внутренней стороне её запястий, по самым чувствительным местам, где кожа была тонкой, а кровь бежала так близко к поверхности. Казалось, после его прикосновений остаются синяки — фиолетовые и жгучие.

Она облизнула внезапно пересохшие губы. От него, всегда такого холодного и собранного, сейчас исходил просто животный жар. Он пьянил, кружил голову.

— Ты, — выдохнула она.

Он издал низкий, хриплый стон — звук чистый, нефильтрованной жажды. В следующее мгновение он притянул её к себе так сильно, что у неё перехватило дыхание. Он уткнулся лицом в её шею, в её волосы, глубоко, с наслаждением вдохнул.

— Боже, — его голос прозвучал приглушённо, губы обжигали кожу на её шее. — Ты пахнешь… как грех. Я готов сойти с ума от одного этого запаха.

Его руки сжали её талию, он вжался в неё всем телом, и она почувствовала его желание — жёсткое, требовательное, не оставляющее места для сомнений.

— Я так хочу тебя трахнуть, что это сводит с ума, — прошептал он в её кожу, и каждое слово было похоже на признание и на приговор одновременно.

И её собственная кровь вдруг ответила ему яростной волной. Страх смешался с предвкушением, отчаяние — с непреодолимым влечением. Она ослабила хватку на его плечах, позволив своей руке скользнуть вверх, коснуться его напряжённой шеи, почувствовать бешеный пульс под пальцами.

Слабая, почти вызывающая улыбка тронула её губы.

— Так трахни.

***

https://t.me/anuraq — тгк.klochonn — тик ток.