𝟐𝟗 𝐜𝐡𝐚𝐩𝐭𝐞𝐫.

🎵𝐃𝐨𝐯𝐞(𝐃𝐨𝐥𝐥 𝐕𝐞𝐫) - 𝐚𝐧𝐭𝐢𝐡𝐨𝐧𝐞𝐲.

Парни застыли на пороге, будто вросли в пол. Воздух был густым, тяжёлым, пропитанным медным запахом крови и страха. Их мозг отказывался понимать, во что они только что вошли.

А посреди этого хаоса - она.

Сара.

Задыхающаяся, дрожащая, вся в алом. Бордовые потёки на бледной коже, словно трещины на фарфоре. Пальцы, сведённые судорогой, впились в собственные колени, будто пытаясь удержаться за край реальности. Волосы, растрёпанные, слипшиеся от крови и слёз, падали на лицо, скрывая её глаза. Но он знал. Знавал, что она там. За этой завесой.

Она плакала.

Тихими, прерывистыми всхлипами, будто боялась, что её услышат. Боялась его.

Том вошёл первым. Шаг. Ещё шаг. Пол под ногами хрустел осколками стекла, бумаги, чьей-то жизнью. Он уже всё понял. Ещё до того, как пересёк порог. Ещё до того, как увидел мёртвую горничную с неестественно вывернутой шеей. Ещё до того, как его взгляд упал на Сару - такую хрупкую, такую прекрасную в своём кровавом безумии.

Он знал.

Но это не имело значения.

Оружие исчезло в карманах, движения стали плавными, почти ласковыми. Он опустился перед ней на корточки, сравнявшись с её уровнем.

- Сара...

Голос низкий, тёплый, но с той самой опасной ноткой, от которой по спине пробежал холодок. Она вздрогнула. Не подняла голову. Не посмела.

Он наблюдал, как её грудь судорожно поднимается, как пальцы впиваются в кожу ещё сильнее, оставляя красные полумесяцы.

Она боялась.

Боялась его реакции. Боялась, что он отвернётся. Что назовёт её чудовищем.

А он...

Он смотрел на неё и видел совершенство.

Кровь на её губах. Дрожь в плечах. Глаза, полные слёз и тьмы.

Он хотел её.

Желание ударило резко, грязно, как нож под рёбра. Ему захотелось прижать её к стене, заставить кричать, заставить чувствовать. Чтобы она задыхалась от него, а не от страха.

Но он лишь стиснул зубы.

Позади перешёптывались, осматривали комнату, но их голоса тонули в гуле в его ушах. Весь мир сузился до неё.

Том медленно протянул руку. Пальцы скользнули по её щеке, собирая чужую кровь, как художник, пишущий шедевр. Он откинул прядь за её ухо, обнажив лицо.

Их взгляды встретились.

- Том...

Её голос надломленный, едва слышный. Она не знала, что сказать. Не знала, простит ли он её.

Когда горничная душила её, когда мир сузился до тёмных пятен перед глазами, она кричала его имя. Верила, что он поймёт.

А теперь...

- Пожалуйста... уведи меня отсюда...

Голос сорвался, истерика подбиралась к горлу, сжимая его, как те самые руки, что только что пытались забрать её жизнь.

Том не ответил.

Он просто схватил её.

Мужские руки сомкнулись на её талии, впились в плоть. Рывок - и она оторвалась от пола, прижалась к нему, к его телу, к его теплу.

- Тихо.

Губы почти коснулись её уха.

- Успокойся.

Но она не могла.

Потому что всё только начинается.

Кровь на её руках. Грех в её душе.

Том нёс её по коридорам, и каждый шаг отдавался в её висках тяжёлым, глухим стуком. Она не сопротивлялась. Не могла. Её тело было пустым, будто кто-то выскоблил из неё всё - страх, боль, даже стыд. Осталось только оцепенение.

А в голове - одна мысль.

Она убила.

Не бандита. Не наёмного убийцу. Горничную. Молодую девушку, которая просто делала свою работу. Чьи пальцы всего час назад аккуратно поправляли складки на её платье. Чьи губы улыбались, когда она подавала ей чашку чая.

А теперь она лежала мёртвая.

Сара чувствовала это. Чувствовала, как хрустнули хрящи под её пальцами. Как тело горничной обмякло, стало тяжёлым, безжизненным.

Боже, что она наделала?

Слёзы текли по её лицу бесконечно, смешиваясь с кровью, оставляя на коже Тома липкие, тёмные следы. Она не заслуживала его тепла. Не заслуживала того, чтобы он нёс её, как что-то драгоценное, а не как убийцу.

- Я не хотела... - прошептала она, голос разбитый, едва различимый.

Но Том не ответил.

Он лишь крепче прижал её к себе, и его пальцы впились в её бока так, что она почувствовала - он не отпустит.

Он любил её даже такой.

Том чувствовал её дрожь. Слышал, как её сердце колотится где-то глубоко внутри, будто пойманная птица.

И он любовался ею.

Даже сейчас. Особенно сейчас.

Её кожа, бледная от шока, казалась фарфоровой под пятнами крови. Ресницы, слипшиеся от слёз, дрожали, когда она пыталась не смотреть на него. А губы...

Боже, её губы.

Они были испачканы, дрожали, и он страстно хотел прижать к ним свои, чтобы заставить замолчать её страх.

Он знал, что она сделала.

И это не имело значения.

Потому что когда он вошёл в тот кабинет и увидел её - окровавленную, дикую, прекрасную - он понял одну вещь.

Она была его.

Настоящая.

Не та фальшивая кукла, что улыбалась на приёмах. Не та наивная девочка, что краснела от его намёков.

А вот эта.

Та, что способна убить. Та, что не боится испачкать руки.

И он хотел её.

Безумно.

Грязно.

Безрассудно.

Его спальня.

Дверь распахнулась с глухим стуком, и он переступил порог, не выпуская её из рук. Комната была тёмной, тяжёлой, как и всё в этом доме.

Тяжёлые бархатные портьеры, наглухо задернутые, не пропускали ни луча света. Воздух стоял густой, пропитанный ароматом дорогого табака, кожи и чего-то ещё - тёмного, мужского, опасного.

Массивная кровать с чёрным покрывалом, смятым в нетерпении, занимала центр комнаты. На прикроватной тумбе - хрустальная рюмка с остатками коньяка, пепельница с окурком, затушенным в спешке. Стены, обтянутые тёмным деревом, поглощали звуки, делая каждый шёпот интимным, каждое дыхание - слышимым.

В углу - старинный письменный стол с разложенными бумагами и револьвером, брошенным небрежно, будто в любой момент готовым к использованию. На стене над ним - зеркало в тяжёлой раме, тусклое, затуманенное, отражающее мир в искажённых тонах.

Здесь не было ничего лишнего. Ничего мягкого. Ничего, что напоминало бы о нежности.

Только он.

Только она.

И эта комната, готовая стать свидетелем того, что между ними изменится навсегда.

Он опустил её на кровать, и она не сопротивлялась, просто смотрела на него глазами полными слёз.

Темнота. Шёпот. Грех.

Её голос разбился о тишину спальни, хрупкий, как стекло, готовое рассыпаться от одного прикосновения.

- Том... Прости, пожалуйста...

Слова вырывались рыданиями, бессвязными, истеричными. Она мотала головой, словно пытаясь отряхнуть с себя воспоминания, стереть кровь с ладоней. Пальцы впились в собственное лицо, царапая кожу, будто она могла содрать с себя вину вместе с плотью.

- Я не хотела! Клянусь...

Том не ответил.

Он просто взял её руки.

Медленно. Твёрдо.

Отрывая от лица, разжимая каждый палец, как будто раскрывал бутон, готовый увянуть от одного неверного движения. Его ладони были горячими, шершавыми от оружия и жизни, которую он вёл. Но в этот момент они касались её почти нежно.

И затем - притянул к себе.

Грубо.

Без права на сопротивление.

Её тело вмялось в его, тонкое, дрожащее, всё ещё пахнущее железом и смертью. Он чувствовал каждую её дрожь, каждый прерывистый вдох, каждый стук сердца, будто маленькой птицы, пойманной в клетку рёбер.

И он укачивал её.

Как ребёнка.

Как свою.

Большими ладонями он обхватил её спину, прижимая так, чтобы она не могла вырваться. Чтобы она чувствовала - бежать некуда.

- Тихо... - его голос был низким, тёмным, словно шёл не из горла, а из самой глубины, где таилось что-то ненасытное.

Она задрожала сильнее.

Но не от страха.

От чего-то другого.

Её тело откликалось на каждое его движение, на каждый жест. Когда его пальцы скользнули в её волосы, расправляя спутанные пряди, она захныкала - тихо, бессознательно.

Он услышал.

И стиснул зубы.

Он хотел её.

Безумно.

Грязно.

Хотел заставить её забыть обо всём - о крови, о трупе в соседней комнате, о том, что она убила. Хотел заткнуть её рот поцелуем, пригвоздить к кровати, вбить в неё себя так, чтобы она кричала не от раскаяния, а от него.

Но вместо этого...

Он гладил её по спине.

Медленно.

Настойчиво.

Как будто успокаивал.

Как будто прощал.

- Я... я подвела тебя... - её голос сорвался, губы дрожали, прижимаясь к его шее. - Я никогда себе этого не прощу... Никогда...

Он знал, что она говорила правду.

Знавал, что её мучает.

Но это не имело значения.

Потому что она была его.

Даже такой.

Особенно такой.

- Успокойся... - прошептал он, и его губы коснулись её виска. Слишком близко. Слишком нежно.

Она вздрогнула, прижалась сильнее, цепляясь за него, как утопающая за последнюю дощечку.

И тогда его руки сдвинулись ниже, обхватив её бёдра, приподнимая, прижимая так, чтобы она почувствовала - Он сдерживается.

Но не навсегда.

- Ты моя... - его голос был хриплым, переполненным тем, что он не выпускал наружу. - И я решаю, прощать тебя или нет.

И в этот момент она поняла...

Он не бросит её.

Но и не спасёт.

Потому что они уже в аду.

И им нравится гореть.

- Что случилось?

Голос его был тихим, как шелест ножа по коже. Губы едва дрогнули, но в этих двух словах - вся тяжесть мира. Он не отпускал её, пальцы впивались в её руку, будто боялись, что если разожмутся - она рассыплется в прах. Или он.

- Говори мне правду, Сара.

Тень скользнула по его лицу, и она поняла: он уже знает. Не факты, не детали - но знает, что сейчас услышит нечто, после чего ничто уже не будет прежним.

- Том... Я...

Голос её разбился, как стекло под каблуком. Предательски, по-детски. Она ненавидела себя за эту слабость, за дрожь в коленях, за то, что не может просто сказать. Но как? Как выговорить это, если каждое слово - гвоздь в крышку их общего гроба?

Каулитц стиснул зубы.

- Я не требую извинений.

Его пальцы впились в её плечи, резко, почти болезненно, заставив её зажмуриться. Но не от боли - от понимания. Он не даст ей убежать. Не даст спрятаться.

- Я требую правды.

Глаза. Его глаза. Чёрные, как смоль, как пустота между звёзд. В них не было гнева. Не было ненависти. Только ожидание. И это было хуже.

- Я ничего не сделаю тебе. Клянусь.

"Клянусь".

Слово, которое когда-то значило всё. Теперь оно жгло, как кислота.

Она закрыла глаза. Перед веками - её лицо. Девушки. Бледное. С синяками под глазами. С другими синяками - на шее.

"Если бы не я... Если бы не Вилсон..."

- Вилсон, он...

Голос её срывался, слова путались, как пьяные. Она ненавидела себя за это. За то, что не может собрать мысли в кулак и выстрелить ими, как пулей.

- Он сказал мне... что ты скрываешь правду...

Губы дрожали. Сердце колотилось так, что казалось - вот-вот разорвёт грудную клетку.

- А он знает... знает, почему...

Почему что? Почему она поверила ему? Почему не спросила Тома? Почему она теперь мертва?

Она всхлипнула - громко, по-свински. И тут же сжалась от стыда. Он видел её такую. Видел.

Каулитц резко отстранил её, схватил за плечи. Его пальцы впились в кожу, будто пытались впечатать в неё спокойствие.

- Успокойся.

Не просьба. Приказ.

- Всё будет хорошо.

Ложь. Они оба знали.

- Обещаю.

Вторая ложь.

Она поджала губы. Слёзы остановились - будто его голос был кнопкой "выкл." для её истерики.

Он действует на меня...

Как наркотик. Как яд. Как последний глоток воздуха перед падением.

- Ты не простишь меня.

Голос её был ровным. Мёртвым.

- За то, что я послушалась Вилсона.

Том не моргнул.

- Что ты сделала, Сара?

Тихий вопрос. Тихий, как шёпот ножа перед ударом.

Она сделала вдох. Глубокий. Такой, что рёбра затрещали.

Горничная била её туда. Держала. Чтобы она не сбежала.

Синяк уже проступал. Фиолетовый. Как трупные пятна.

- Я нашла кое-что...

Пауза.

- За картиной.

Его глаза сузились. Но он молчал.

- Документы Вилсона...

Ещё вдох. Ещё боль.

- И то, что связывает вас.

Том закрыл глаза.

На секунду.

На вечность.

- Но я не верю...

Голос её сорвался.

Потому что она хотела верить.

Но правда - как труп.

Она не пахнет.

Пока её не тронешь.

- Том...

Её голос дрогнул, словно последний лист на осеннем ветру. Но он не слышал. Вернее - не хотел слышать. Его взгляд был пустым, остекленевшим, будто он смотрел не на неё, а сквозь - в какую-то чёрную бездну, где уже не было ни её, ни их прошлого, ни даже боли. Только ледяное, бездонное ничто.

Она протянула руку, пальцы дрожали, едва не коснувшись его лица.

- Том, посмотри на меня...

Но он оставался неподвижным. Казалось, даже дыхание его остановилось.

Тишина.

Густая, тяжёлая, как трупный запах.

И вдруг:

- Зачем ты туда полезла?

Его голос.

Сухой. Безжизненный.

Словно не его.

Словно кто-то другой говорил из него.

Сара открыла рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. Потому что правды у неё не было. Была только глупая, детская вера в то, что Вилсон действительно знает больше. Что он действительно поможет.

- Я...

Она сглотнула.

- Ты всегда скрываешь от меня правду.

Голос её окреп, но в нём не было силы - только жалкая попытка оправдаться.

- О моём отце... О своей жизни... О Вилсоне...

Пауза.

Последний гвоздь.

- Ты тоже соврал.

Том медленно повернул голову.

И вот он - взгляд.

Настоящий.

Живой.

Смертельный.

- И что теперь, Сара?

Его губы искривились в чём-то, что должно было быть улыбкой, но было лишь оскалом.

- Ты нашла то, что искала?

Она отпрянула.

Потому что в его глазах уже не было её.

Только тьма.

- Скажи мне правду. Умоляю.

Каулитц молчал. Смотрел на неё и молчал. Его челюсть была сжата так сильно, что жилы на шее напряглись, будто стальные тросы. В глазах - буря, которую он годами держал запертой внутри. Сара, неожиданно для себя, желая ощутить его, взяла его за руку и прижала ладонь к своей щеке, закрывая глаза. Тепло. Жар. Он горел, будто под кожей тлели угли ярости.

Его пальцы дрогнули - сначала едва заметно, потом сильнее, будто сама мысль о том, чтобы прикоснуться к ней, была невыносимой слабостью. Но потом... потом его рука сдавила её лицо, грубо, почти болезненно, прежде чем смягчиться.

Он провёл большим пальцем по её скуле, медленно, словно проверяя, реальна ли она. Лаская. И в то же время - словно напоминая себе, что даже это, даже она - не остановит его.

- Мой отец, - его голос был низким, хриплым, будто слова рвали ему горло, - Гриир Кинг-Каулитц.

Пауза. Он отвёл взгляд, зубы на мгновение обнажились в оскале, прежде чем он снова заставил себя говорить.

- У него есть три сына. Я - старший. По праву крови, по праву силы, по всем законам нашего мира - наследник клана. Но... - Голос сорвался, и он резко дёрнул головой, будто отбрасывая слабость. - Но есть Вилсон. Средний. Безродный щенок, который даже не носит нашу фамилию.

Том замолчал.

Тишина повисла между ними, густая, как предгрозовой воздух. Его пальцы нервно крутили массивные часы на запястье - механический ритуал, чтобы не смотреть ей в глаза. Чтобы не видеть в них того самого вопроса, на который он никогда не отвечал.

- Мы все от разных матерей.

Голос его был низким, будто доносился из глубины склепа.

- Мою мать звали Ева Эттвуд.

Он резко вдохнул, будто имя обожгло ему губы.

- Ей было восемнадцать, когда она встретила этого ублюдка.

В глазах Тома вспыхнуло что-то первобытное - ярость, выжженная в ДНК, переданная с кровью.

Его рука дрогнула, пальцы сжались в кулак.

- Она умерла, рожая меня.

Тишина.

- Врачи вытащили меня из её трупа.

Сара почувствовала, как по спине побежали ледяные мурашки.

- Отец даже не приехал на похороны. Он был занят - трахал очередную дуру, которая через год родила Вилсона.

Губы Тома искривились в оскале, похожем на предсмертную гримасу.

- Интересно, она кричала так же, как моя мать?

Он резко поднял голову, и Сара увидела в его глазах то, от чего кровь застыла в жилах -

- Или он просто придушил её подушкой, когда та стала ему мешать?

Часы на его запястье тикали, отсчитывая секунды до чего-то неминуемого.

- Я родился в день её смерти. Вилсон - в день, когда отец решил, что я недостаточно хорош.

Где-то в доме упал стакан, звон разбитого стекла прозвучал, как выстрел.

Он засмеялся. Зло. Тихо. Так, что Сара невольно вздрогнула.

- Он подмазывался. Лизал сапоги отцу, шептал ему в ухо сладкие сказки, становился на колени, когда это было нужно... и ползал, когда требовалось. И мой отец... - Том резко сжал кулаки, костяшки побелели.

- Он подстраивал "случайные" встречи, подбрасывал отцу компромат на меня... на Билла... - голос сорвался, став тише, но от этого только опаснее. - А когда я был в отъезде, он убедил отца, что я предал семью.

Сара видела, как капли пота выступили на его висках, как напряглись мышцы челюсти. Каждое слово давалось ему с трудом, будто он вырывал их из себя клещами.

- В день, когда я вернулся... - Том резко вдохнул, ноздри раздулись. - Отец объявил его наследником. Без объяснений. Без права на защиту. Мой отец поверил ему. Назвал его достойным сыном, а не меня.

Последнее слово прозвучало как плевок.

- А Билл... - тут голос Тома неожиданно смягчился, но лишь на мгновение. - Младший. Единственный, кого я считаю братом. Но он... не из этого мира. Он слишком чист для нашей грязи.

Он резко повернулся к Саре, в его глазах вспыхнуло что-то дикое, необузданное.

- А теперь я жалею.

Голос его был тихим, но в нем дрожала сталь, закаленная в ненависти.

- Не в том, что ты моя. Никогда.

Он резко вдохнул, будто воздух обжигал ему легкие. Пальцы сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя кровавые полумесяцы.

- Но в том, что заставил тебя приблизиться к Вилсону.

Тишина повисла между ними, густая, как дым после выстрела. Он не смотрел на нее - не мог. Вместо этого его взгляд был прикован к темноте за окном, где в отражении стекла мерцало что-то дикое, звериное.

- Каждый раз, когда я знаю, что ты увидишь его...

Губы искривились в оскале, обнажая клыки.

- Я чувствую, как что-то внутри рвется. Как будто мне в грудь вбили раскаленный гвоздь и теперь крутят его, с каждым твоим шагом в его сторону.

Он резко повернулся, и в его глазах Сара увидела то, от чего кровь застыла в жилах.

- Я хочу убить его.

Слова падали, как удары ножом. Медленные. Точно рассчитанные.

- Разорвать. Сжечь. Стереть в порошок и развеять по ветру, чтобы даже тени от него не осталось.

Он сделал шаг к ней.

- А потом...

Его рука дрогнула, пальцы протянулись к ее лицу, но не коснулись. Замерли в сантиметре от кожи, будто боясь, что одно прикосновение - и он сломает ее.

- Я подумаю о том, чтобы убить тебя.

Голос сорвался в шепот, хриплый, как предсмертный хрип.

- Лишь бы ты больше никогда не посмотрела в его сторону.

Он отшатнулся, будто сам испугался своих слов. Но в следующее мгновение его взгляд снова стал ледяным.

- Потому что лучше мертвая, чем его.

Сара молчала.

Дыхание застряло в горле, густая, тяжёлая тишина давила на виски. Она не смела пошевелиться - будто любое движение, любой звук станут последней каплей, что переполнит чашу его ярости.

Перед ней был не человек.

Это был зверь.

Дикий, раненый, с клыками, обнажёнными в оскале боли и бешенства. Она видела, как дрожат его руки - не от слабости, нет. От сдерживаемой силы, от желания вцепиться, сломать, уничтожить.

Он мог убить её.

Не сейчас. Не здесь. Но если она скажет не то слово, сделает не тот жест - и что-то внутри него щёлкнет, сорвётся с цепи.

И тогда...

Тогда он действительно убьёт её.

- Теперь ты понимаешь, почему я разорву его на куски? И почему ты никогда не должна стоять у меня на пути.

И самое страшное - где-то в глубине, в тёмном уголке души, ей было интересно, почувствует ли она боль, когда его пальцы вцепятся в её горло.

- Так что да, Сара. Вот она, правда. Я должен был унаследовать всё. Но теперь? - Он оскалился. - Теперь я заберу это. С кровью.

Грудь Сары вздымалась в такт хриплым, учащенным вздохам. Каждый вдох - короткий, жадный, словно мир вот-вот лишится последних крупиц воздуха. Тени сжимали горло, а в голове гудело осознание: она принадлежала ему. Не по выбору, не по желанию - по праву. Как трофей. Как добыча.

Она принадлежала ему.

Не потому, что он приказал. Не потому, что запугал.

А потому, что они были одним и тем же.

Два сломанных существа, выброшенных в мир без предупреждения. Два чудовища, вылепленных из грязи и чужих разочарований.

Её бросили первой.

Отец, не думая о себе и своей семье, погиб от чужой руки. А мать не могла дать дочери той любви, которой она так желала.

Он был вторым.

Его мать умерла, а отец - ах, да - предпочел забыть.

Они оба знали, каково это - гореть изнутри, когда мир вокруг холодный, как могила.

Они оба научились ненавидеть раньше, чем говорить.

И теперь...

Теперь он стоял перед ней, с глазами, полными тьмы, и требовал того, чего даже не мог назвать.

Но она понимала.

Потому что в его голосе не было угрозы.

Там была правда.

Голая, неприкрытая, как нож, воткнутый между рёбер.

«Ты моя. Потому что другой жизни у тебя нет».

И самое ужасное?

Она соглашалась.

Не с покорностью жертвы.

А с яростью соучастника.

Потому что если уж гореть - то вместе.

Если падать - то в одну бездну.

И если убивать - то чужими руками.

Она не любила его.

Любовь - это для тех, кто верит в солнечный свет и поцелуи на рассвете.

Для них же существовало нечто иное.

Что-то грязное.

Что-то больное.

Что-то, что цеплялось к рёбрам и шептало по ночам:

«Ты никогда не будешь свободной. Потому что он - твоё отражение в разбитом зеркале».

И она не сопротивлялась.

Потому что в этом мире были только два варианта:

Быть его.

Быть никем.

А она уже достаточно долго была никем.

- Ты убьёшь меня? - её голос звучал слишком спокойно для тех слов, что только что сорвались с его губ.

Он замер.

Пальцы, уже сжавшиеся в кулаки, дрогнули.

- Возможно.

- Хорошо.

Она не улыбнулась. Не заплакала.

Просто приняла.

Как принимают дождь. Боль. Смерть.

Потому что если уж умирать - то только от его рук. И это было самое честное, что она когда-либо чувствовала.

Он наблюдал за ней. Ждал страха. Мольбы. Сопротивления.

Но она молчала.

И в этом молчании было больше силы, чем во всех его угрозах.

Потому что она уже проиграла. И уже победила.

Он шагнул ближе.

- Ты не боишься?

- Нет.

- Почему?

- Потому что ты не убьёшь меня.

- Откуда ты знаешь?

- Потому что смерть - это слишком просто.

Её голос прозвучал как лезвие, скользящее по обнажённым нервам - медленно, осознанно, с наслаждением от каждой дрожи в его пальцах.

Он застыл. Воздух между ними стал густым, как кровь, текущая из открытой раны.

- Ты хочешь чего-то другого, - продолжила она, и её губы искривились в подобие улыбки, лишённой всего, кроме правды. - Ты хочешь, чтобы я сломалась,- она встала с постели и подошла к нему, глядя в глаза.- Чтобы умоляла. Чтобы ненавидела тебя так же сильно, как ненавижу себя.

Её слова падали между ними, как камни в бездонный колодезь, и с каждым звуком его дыхание становилось всё тяжелее, будто её голос душил его лучше любых рук.

- Но самое забавное...

Она сделала шаг вперёд, нарушая дистанцию, которую он так яростно охранял.

- Ты даже не понимаешь, что я уже сломалась.

Тогда он схватил её.

Не для того, чтобы причинить боль. Не для того, чтобы заставить замолчать.

А потому что это был единственный способ остановить её слова - слова, которые резали глубже любого ножа.

- Заткнись, - прошипел он, но в его голосе не было силы, только что-то неуловимо близкое к мольбе.

Она не сопротивлялась.

Не пыталась вырваться.

Просто смотрела - так, словно видела все его кошмары, все страхи, все те места, куда он даже сам боялся заглядывать.

- Ты боишься,- прошептала она. - Боишься, что я права. Боишься, что ты нуждаешься во мне так же, как я - в тебе.

И в тот момент что-то внутри него разорвалось.

Не ярость. Не ненависть.

Что-то гораздо, гораздо страшнее.

Признание.

Он впился в её губы, как утопающий в последний глоток воздуха.

Это не был поцелуй - это было наказание. Наказание за каждую её правду, за каждый взгляд, за то, что она осмелилась видеть его насквозь. Его пальцы впились в её волосы, держа так крепко, что боль пронзила кожу, но она лишь вздохнула в его рот, принимая и это.

Он ненавидел её.

Ненавидел за то, что её губы отвечали ему с той же яростью.

За то, что её зубы царапали его, как когти зверя, оставляя на нём следы, которые не сотрутся никогда.

За то, что её дыхание смешивалось с его, становясь одним - горячим, прерывистым, отравленным.

Он хотел причинить ей боль, но вместо этого они причиняли её друг другу, и в этом была какая-то извращённая справедливость.

Сара не сопротивлялась.

Она впитывала его, как земля впитывает кровь - жадно, без остатка.

Её руки вцепились в его плечи, ногти вонзились в кожу, но он даже не вздрогнул. Он хотел, чтобы она оставила следы.

Хотел, чтобы наутро его тело напоминало ему о ней. Он оторвался от её губ, но не отпустил.

- Ты думаешь, что победила? - прошипел он, его голос звучал хрипло, как будто он действительно тонул.

Она не ответила.

Просто притянула его снова, и на этот раз её поцелуй был ещё жестче, ещё безжалостнее.

Они не целовались. Они сражались.

Сражались за каждый вздох, за каждый стон, за каждый кусочек боли, который могли забрать друг у друга.

И когда он наконец отстранился, его губы были в крови.

Не знал - его или её. И это было идеально.

Потому что теперь они были связаны не только болью, но и чем-то куда более страшным.

Чем-то, что не имело названия. Чем-то, что разъедало их изнутри.

И они оба знали - это никогда не закончится.

***

Вилсон сидел в кабинете, заваленном документами, как гробница - мёртвыми, ненужными, как и он сам. Его пальцы нервно перебирали листы, шуршание которых напоминало шёпот призраков, осуждающих его за каждый промах.

Он не выдержал.

Ручка, зажатая в белых от напряжения пальцах, взмыла в воздух и с глухим стуком врезалась в стену, оставив после себя чернильную кляксу - как кровь на безупречном камзоле его репутации.

- Сука...

Голос сорвался в хрип, когда он плюхнулся в кресло, впиваясь пальцами в волосы, словно пытаясь вырвать из черепа эту усталость, эту пустоту, эту проклятую ответственность.

Ему был всего двадцать один.

Двадцать один, а он уже чувствовал себя стариком - сгорбленным под тяжестью фамильного герба, с глазами, выжженными бессонницей, и душой, прогнившей насквозь от амбиций.

Остальные...

Остальные в его возрасте тратили ночи на пьяный смех, на тёплые губы дешёвых красоток, на глупые драки и ещё более глупые мечты.

А он?

Он хоронил свою молодость в этом кабинете, подписывая бумаги, которые могли либо вознести его, либо уничтожить.

Но деньги...

Деньги манили.

Власть опьяняла.

Уважение заполняло пустоту - хоть ненадолго.

Он представлял себе тот день, когда наконец сядет во главе стола клана, когда все эти старые гиены опустят глаза перед ним, когда Том...

Ах, Том.

Его кузен, его проклятие, его единственный зритель в этом театре абсурда.

Том задохнётся от зависти.

Том, который всегда смеялся последним, который считал его слабым, который не понимал, что Вилсон - это буря, медленно собирающаяся над его головой.

Но сначала...

Сначала ему нужно было дожить.

Четыре года.

Четыре года - это вечность, когда за твоей спиной уже точат ножи.

Он знал - его смерть будет красивой.

Не в переулке, не от пули наёмника - нет.

Если уж умирать, то с шиком, с последним словом, с кровью на губах и проклятием на языке.

Но пока...

Пока он просто устал.

Устал настолько, что даже ненависть уже не горела в груди - только пепел.

Вилсон закрыл глаза, позволив тьме поглотить себя, хотя бы на минуту.

Завтра будет новый день.

Тени застыли в неподвижности, когда тихий стук раздался в массивную дверь кабинета. Прежде чем Вилсон успел ответить, створки бесшумно распахнулись, впуская в помещение стройную женскую фигуру.

Его секретарша - холодная и отточенная как клинок, прекрасная и смертоносная как яд в хрустальном фужере - замерла на пороге. Ее алые губы, напоминающие свежую кровоточащую рану, сжались в тонкую линию.

- Мистер Кинг, - её голос, медовый и отравленный, разрезал тишину, - вас желает видеть ваш отец.

Воздух в лёгких Вилсона внезапно кристаллизовался. Отец? Два года молчания, два года презрительного игнорирования - и вдруг теперь? Его пальцы непроизвольно впились в подлокотники кресла, костяшки побелели от напряжения. Какой новый удар судьбы заставил старика переступить порог его владений?

Минута. Ещё одна. Вилсон заставил себя сделать размеренный выдох. С нарочитой небрежностью провёл ладонью по лицу, стирая все следы смятения. Когда рука опустилась, перед секретаршей уже восседал не растерянный юнец, но безжалостный глава клана.

- Впустите его, - голос Вилсона звучал ровно, однако в глубине тёмных зрачков бушевал ураган. Он откинулся на спинку кресла, демонстрируя позу абсолютного контроля, в то время как сознание лихорадочно перебирало возможные причины этого нежданного визита.

Дверь вновь распахнулась. На пороге замер призрак прошлого - высокий, прямой, с тем же леденящим взором, что и два года назад. Воздух между ними сгустился, став тяжёлым, как свинец.

- Отец, - Вилсон произнёс это слово с подчёркнутой нейтральностью, но в его глазах вспыхнуло пламя - гремучая смесь уважение, боли и детской обиды, не угасшей за долгие годы.

Игра началась.

Тяжелые шаги, мерные как удары колокола, разнеслись по кабинету.

- Здравствуй, сын.

Голос отца прозвучал низко, будто доносился из глубины давно забытого кошмара. Он вошел медленно, нарочито, словно давая Вилсону время осознать его присутствие, впитать его как яд. Его пальцы скользнули по спинке кресла, прежде чем он опустился в него, не сводя с сына холодного, оценивающего взгляда.

Комната сжалась вокруг них, воздух стал густым как дым после выстрела.

Вилсон не моргнул.

- Зачем пришёл?

Его голос был ровным, но в нём дрожала сталь.

Отец хмыкнул, и этот звук, короткий как щелчок взведённого курка, заставил Вилсона непроизвольно сжать кулаки под столом.

- Ты груб. - Старик откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди будто доспехи. - Но ты прав. Я пришёл сюда не просто так.

Пауза.

Долгая.

Смертоносная.

Отец наклонился вперёд, и в его глазах вспыхнуло нечто - ни тени отцовской теплоты, лишь холодное, хищное пламя.

- Ты, конечно, знаешь, что у твоего брата завелась девчонка.

Вилсон медленно выдохнул.

- Знаю.

Черты его лица резко заострились, но голос остался ровным - только глубже, жестче, будто лезвие, прижатое к горлу:

- Тогда почему она ещё дышит?

- Мне-то что с этого? - плечо Вилсона дёрнулось в едва заметном пожимании.

Удар ладони по столу грохнул, как выстрел. Вилсон инстинктивно вздрогнул - на миг снова став тем самым мальчишкой, что дрожал перед отцовским гневом.

- Кретин! - прошипел Гриир, и в его голосе зазвенела сталь. - Она - Леруа. Это у неё в крови. Ты вообще осознаёшь, чем это пахнет?

Вилсон стиснул зубы. Он осознавал. Слишком хорошо.

- Она всего лишь девчонка, - пробормотал он, но даже сам не поверил этим словам.

Гриир медленно покачал головой, и в его взгляде вспыхнуло что-то почти... предостерегающее.

- Девчонка? - он усмехнулся, и этот звук напомнил скрежет металла по кости. - Том не держит рядом "просто девчонок". Он их лепит. Затачивает. Превращает в оружие. Твой брат безумный идиот.

Пауза. Глухая, давящая.

- И пока ты тут тянешь, она уже учится. Учится отнимать.

Вилсон почувствовал, как по спине пробежал холодок.

- Что она может отнять у нас?

Отец наклонился ближе, и его шёпот был страшнее любого крика.

- Всё.

Одинокий патрон, забытый на столе, отразил свет лампы - крошечная вспышка, как предупреждение.

- Она не забыла, чьи пули уложили её отца. Если, конечно, знает об этом. И она - последняя капля. Последний шанс.

Гриир откинулся в кресле, его пальцы медленно постукивали по рукояти ножа.

- Ты думаешь, она боится? - он рассмеялся, коротко и жёстко. - Скоро страх сменится яростью. А ярость - жаждой крови. Нашей крови.

Вилсон представил её - хрупкую, с глазами, в которых ещё теплится неуверенность. Но это сейчас.

А завтра?

Завтра Том выбьет из неё всю слабость. Оставит только злость. Только голод.

И тогда...

- Она придёт, - прошептал Гриир. - С зубами. С когтями. И перегрызёт нам глотки, пока мы будем смеяться над "глупой девчонкой".

Он резко встал, и тень его накрыла Вилсона целиком.

- Так что спрашиваю в последний раз...

Лезвие ножа мягко лёгко на стол.

- Когда ты её прирежешь?

Он бросил взгляд за спину старика.

Календарь.

Белоснежный лист декабря висел на стене, как приговор. Черные цифры, аккуратные, бездушные. И среди них - одна, обведенная алым. Красным, как запекшаяся кровь.

13-е.

Губы Вилсона дрогнули, вытянувшись в улыбку. Не теплую. Не сыновью. Улыбку палача, знающего, что топор уже занесен.

Он медленно откинулся на спинку кресла, и свет лампы разрезал его лицо пополам - одна половина утонула во тьме, другая замерла в мертвенном желтом сиянии. Глаза встретились с отцовскими. В них не было страха. Только ледяное ожидание.

- Жди 20-е число.

Тишина.

Она повисла в воздухе, густая, как смог, тяжелая, как свинцовые тучи перед грозой. Даже часы на стене замерли, будто боясь нарушить этот миг.

- Этот день будет судным.

Отец не дрогнул. Но в глубине его глаз что-то шевельнулось - тень понимания. Он почувствовал это. Холод. Тот самый, что подкрадывается к сердцу, когда осознаешь: час расплаты уже бьет.

А Вилсон?

Он уже слышал его звон.

Семь дней.

Семь дней до конца всего этого абсурда.

***

https://t.me/anuraq - тгк.

klochonn - тик ток.