Глава 30

Николас Оуэн Дивер-Зорро

Я редко видел сны.

Еще в детстве до... того, как все началось... они больше напоминали калейдоскоп черно-белых картинок, абсолютно не связанных между собой. После семи лет и они исчезли. На место этим картинкам пришли голоса, и вскоре кроме них в моей голове ничего не осталось. Без разницы засыпал я в сыром подвале или в собственной постели они все равно приходили ко мне. Этот навязчивый шепот не принадлежал Дьяволу. Ко мне обращалась Кесседи.

Это всегда была мама.

Но сегодня что-то изменилось. Сегодня вместо голоса ко мне пришла она...

— Почему ты не разговариваешь со мной? — послышался голос славной дочурки Миллера. — Почему?

Тяжелое дыхание Вэл покоилось на моих губах.

За темно-красными линзами ее рок-н-ролльских очков было сложно разглядеть глаза. Но по какой-то причине я знал, что они закрыты. Я знал, что она не могла собраться с мыслями после нашего поцелуя. Знал, что она сопротивлялась мне из последних сил.

Маленький боец с остальными. И нежная Фея со мной.

Харли Квинн была уязвима только для Джокера. Однако он оставался холоден даже с ней.

Я сглотнул, наслаждаясь ее сладким вкусом во рту, и нарочно отвел голову назад. Ощутив жалкую толику своей власти, Вэлери одной рукой схватила меня за волосы, а вторую с клинком плотнее подвела к горлу.

— А что я, по-твоему, делал все это время? — я иронично вскинул бровь, подыгрывая ее маленькому спектаклю.

— Я имею ввиду по-настоящему, — покачала она головой, прерывая поток моих мыслей. — Все, что я о тебе знаю, рассказал или Дуглас, или мои одноклассницы. Ты появляешься, когда захочешь. Делаешь со мной, что захочешь, а потом исчезаешь будто гребанный призрак!

Я вытянул руки на изорванные подлокотники кожаного кресла и пожал плечами, так, словно и понятия не имел, о чем она говорила. Словно это не я несколько часов назад бросил спичку в ее теплицу. Словно это не я годы напролет следил за ее жизнью, чтобы иметь рычаг давления.

Это не я. И девушка на моих коленях, угрожающая смертоносным ножом – не она.

Странно, что мне и самому хотелось верить в эту сказочную чушь.

Девчонка нахмурила брови и, приподнявшись надо мной, злобно прошептала:

— Кто ты такой, черт возьми, Николас Дивер?

Тот, кто неминуемо сделает тебе больно, Фея. Меня тянуло улыбнуться, но я сдержался.

— Что ты хочешь знать обо мне, Фея?

Мои пальцы на ее бедрах пульсировали от жара.

— Откуда ты приехал? — свет от бочки бликовал в линзах ее прямоугольных очков.

Вэлери возбужденно поерзала на моем паху.

Я зашипел сквозь зубы, чувствуя пронизывающие игры боли в штанах. Лезвие у горла волновало меня в последнюю очередь. С каждой секундой желание оказаться внутри нее нарастало, и я боялся уступить этому животному инстинкту до того, как она наиграется.

— Из Лос-Анджелеса.

Это было правдой...отчасти.

— Как давно ты в Чикаго?

— Пару месяцев...

Губы Вэлери, слегка припухшие от нашего варварского поцелуя, сжались в одну тонкую линию. Она рывком оттянула мою голову назад, и острый конец погрузился чуть глубже. Хрипя, я ощутил теплые капли густой крови, выступающие под лезвием.

Кожа в том месте запульсировала. Эта сучка снова пустила мне кровь!

— Ты лжешь! — прорычала разгневанная Миллер. — Я знаю, что ты был в Чикаго два года назад!

Я провел в Чикаго уже больше десяти лет, милая, но это не твоего ума дело!

Мой позвоночник охватила нестерпимая дрожь.

— Здесь живет мой кузен и тетя, — ровным тоном ответил я. — Разве мои визиты в Чикаго кажутся тебе странными?

— Нет, — покачала она головой. — Но вот, что странно: почему я никогда раньше не слышала о тебе? Я знаю о сестре Мейсона, но о брате... — даже сквозь очки я почувствовал на себе ее прищурившийся взгляд, — о брате он никогда не говорил.

Вздохнув, я почуял тонкий шлейф цветочного шампуни, исходящий от ее волос, собранных в высокий конский хвост.

— Откуда мне знать, почему он не рассказывал о своей семье в Л.А? — выпалил я.

— Ты солгал, когда сказал, что Мейсон уезжал на матч! — настаивала Миллер. Нож давил на мое горло, грозясь перерезать гребанную сонную артерию. — Ты не рассказал мне о том, что уже устраивал «Яму» в Чикаго! Я вообще ничего не знаю кроме того, что находится у тебя в штанах!

— Когда я трахал тебя вчера, ты не очень-то интересовалась моей жизнью! — прорычал я, заводясь. — И днем ранее на корабле ты кричала о том, как тебе было хорошо, а не расспрашивала обо мне!

— Ты тоже не очень-то стремился узнать что-то обо мне! — съехидничала она.

Я впился пальцами в мягкую обшивку кресла, только бы не сорваться и не устроить маленькой дряни хорошую взбучку!

— Прости, меня не очень-то заботит кличка твоего песика! — выплюнул я.

Мои внутренности горели от ярости; выступивший пот охладил разгоряченные поры.

— У меня нет собаки, сукин ты сын! — выпалила Вэл с болью в голосе. — Я бы не задавала тебе вопросов, если бы ты не обманывал меня!

— А я бы не лгал тебе, будь мне не все равно! — процедил я сквозь зубы.

До этого румяные щеки Вэлери побелели, и она прерывисто схватила ртом воздух. По тому как приподнялись уголки ее губ, в попытке сдержать подступающие слезы, я понял: мои слова что-то надломили внутри нее. И это что-то причиняло ей нестерпимую боль.

Неожиданно всхлипнув, Миллер со всей силы отвесила мне пощечину.

По инерции моя голова отклонилась вбок, и перед глазами замелькали черно-белые вспышки. Цепи. Подвал. Кесседи. Кровь... Свежие раны на спине запульсировали с новой силой.

Туман в моих мозгах то рассеивался, то появлялся вновь. Черт, я даже мало что помнил до того момента, как она появилась здесь.

— Ты ублюдок! — она ударила меня еще раз в плечо. — Нужно было вышвырнуть тебя за борт пару дней назад! Ты гребанный ублюдок...

«Ты животное! Солдат своей матери, — вслед за ней повторил Коннор в моей голове. — Жалкий маленький песик на цепи, скулящий в отсутствии Хозяйки».

Довольно!

Зарычав, я резко подался вперед и схватил ее за горло. Недостаточно сильно, чтобы задушить, но ощутимо, чтобы она испугалась. Вот только Вэлери и здесь не собиралась мне уступать. Сжимая коленями мои бока, она иначе перехватила метательный нож и вонзила острый кончик прямо в мой кадык.

По моей шее потекла горячая струйка крови. Не моргая, мы сосредоточено смотрели друг на друга.

Постепенно сумрак заволок каждый уголок этого Богом забытого места. Я больше не видел яркого мерцания бочки, не слышал музыку на заднем плане, грохочущую еще секунду назад. Мое зрение и слух свелись лишь к девушке, сидящей на моих коленях.

К звуку ее неровного пульса... К шепоту ее взволнованного сердца в груди.

Лунный свет, струящийся сквозь разрушенные провалы окон, озарял ее светлые, платиновые волосы.

Протянув руку, я провел по ее худой скуле тыльной стороной пальцев.

Миллер шумно вздохнула.

— Не тронь меня, — сдавленно попросила она.

— Тогда слезь с меня.

Это она сидела на мне верхом.

Игнорируя просьбу Вэл, я поднялся выше, снял с нее чертовы очки, отвел за ухо несколько выбившихся из прически прядей... От соприкосновения с ее нежной кожей кончики моих пальцев пульсировали, как будто в них посылали электрические импульсы. Похожее я ощущал и несколько минут назад, когда она целовала меня, и днями ранее, когда брал ее в оранжерее. И на пиратском судне.

Это чувство провоцировала близость с ней – я никогда прежде ничего подобного не ощущал.

— Порой у меня нет сил противостоять твоей красоте, — слетело с моих губ вместе со вздохом.

И это было чистой правдой. Гребанной правдой, за которую бы мне стоило отрезать своей паршивый язык. Правдой достойной еще одного наказания от матери...

Глядя на эту безупречную кожу и розовые полураскрытые губы, я бы вполне мог назвать ее Ангелом. Вот только от ангельского ей досталась лишь красота, остальное же было даровано Дьяволом. Она на самом деле очень сильно походила на него. Чем больше времени мы проводили вместе, тем отчетливей я это замечал.

Их ямочки на щеках при улыбке.

Их одинаковые искры в глазах.

Их манера говорить загадками.

Катрина и Грегори... Я не мог определиться, чье воплощение ненавидел в ней больше всего.

Сбитая с толку моей внезапной нежностью, Вэлери прикрыла дрожащие глаза. Она выглядела такой уязвимой. Как слепая балерина, балансирующая на краю сцены. И только от меня зависело: рухнет они на пол или в бережные объятья, заранее подготовленные для нее?

— Я бы не лгал тебе, будь мне не все равно... — снова повторил я, на этот раз делая свой ход, —... на то, что ты подумаешь обо мне, Фея.

Из ее груди вырвался стон.

Подавшись вперед, я крепко обнял Вэлери за талию одной рукой, а вторую переместил на затылок и заставил открыться мне. Как только она склонила голову вбок, я тут же припал жадными губами к ее шее. Девчонка доверчиво обмякла на моей груди, едва дыша от переполняющих ее ощущений.

— Ты единственная, чье мнение интересует меня, Вэлери, — говорил я то, что было способно свести ее с ума. — Впервые, за все это время с момента гибели отца и брата, я почувствовал себя... живым. С их уходом образовалась пустота, и лишь ты сумела заполнить ее чем-то ярким, теплым... — я подхватил губами мочку ее уха, посасывая.

— Николас. Не надо... — сглотнула Вэл, из последних сил сопротивляясь моей лжи.

Вот только... у нее не было шансов.

Девчонкам нравилась вся эта ванильная чушь про долго и счастливо. Ничего не стоило влюбить их в себя. Несколько красивых фраз, шикарный секс, и она уже потеряла голову, без конца очарованная тобой – вот цена их жалкой любви. Того ничтожного чувства, которым обманывало себя человечество, ведь им было так просто замолить грехи перед Господом.

— Чем-то таким приятным, что мне просто снесло крышу... — мои зубы сомкнулись вокруг ее золотой сережки.

В этот момент с Вэлери что-то произошло. Она громко всхлипнула и начала соскальзывать с моих колен. Я даже опомниться не успел, как она вскочила на ноги и выставила перед собой кинжал, то ли угрожая, то ли защищаясь.

— Думаешь, я не знаю, что ты делаешь? — Вэлери лихорадочно пыталась оттянуть подол своей кожаной юбки, маленькими шажками отступая от меня. — Как и все ты просто... — она поморщилась, — обводишь меня вокруг пальца! Вы серьезно считаете меня идиоткой? Ты! Родители! ВЫ ВСЕ?!

Ее подбородок дрожал, и в этих заплаканных, хрустальных глазах было столько жизни, что мое сердце не выдержало. Сквозь пелену ледяного бесчувствия всего на миг оно екнуло в моей пустой груди. Тихо. Испуганно. Немо. Но оно екнуло.

Клянусь, оно екнуло. И, черт...

Боясь напугать девочку, я медленно поднялся на ноги.

— Хочешь знать правду? — поинтересовался я. Вэл подозрительно насупилась. — Вот тебе правда: я приехал в Чикаго в поисках возмездия. С этим городом меня связывает одна тайна... — гравий трещал под моим весом. — И это смерть моих отца и брата от руки того, кто возомнил себя Богом.

Лицо Вэлери помрачнело.

Я помедлил, детально выверяя каждую подробность, которую бы мой рассказать ей, чтобы не взболтнуть лишнего.

— Меня зовут Николас Оуэн Дивер, и вот тебе правда, Фея, — просипел я. — Я вырос без отца, воспитываясь лишь на тех крупицах памяти о нем, которые хранила в своем сердце моя мать. Представляешь каково это: слышать о том, кого ты никогда не знал, смотреть в зеркало и гадать, кем бы я стал, будь он жив?

Я впился зубами во внутреннюю поверхность щек, пытаясь не вспоминать о том, как в десять лет чуть не вышиб себе мозги револьвером из-за этого чувства... Как все время жалко слонялся за Коннором из желания показать свои возможности. Как старался на ринге ради них всех. Как убивал, чтобы мать меня похвалила. И как потом ночью сидел под дверьми у комнаты Дага – специально тихонько, чтобы он меня не заметил – и читал молитвы, потому что боялся самого себя.

Об этом никто не знал. И я уже начал забывать.

Зверю ни к чему память о мальчишке, которым он был однажды.

— Мою жизнь всегда сопровождало два чувства – боль и разочарование, — произнес я тихо, не сводя глаз с Вэлери.

Расстояние между нами сокращалось.

Целясь лезвием прямиком в мое сердце, она опустила глаза вниз и несколько печально вздохнула. И это значило, что маленькая Миллер купилась на мои слова. Не ощущая ничего кроме сокрушительной злости, я оттеснял ее к стене.

Капельки россы поблескивали на серых кирпичах позади нее.

Я про себя усмехнулся. Забавно. Почти как ее слезы на щеках.

— Боль – это взгляд моей убитой горем матери, которая все детство оплакивала своего любимого мужа. А разочарование – слова всех вокруг о его величии, которого мне никогда не достичь.

Еще шаг и Вэлери наткнулась спиной на бетонную перегородку. Ошеломленная, она вскинула голову и обхватила двумя руками металлическую рукоять ножа.

Мое дыхание стало рваным...

Неожиданный порыв ветра подхватил кончики ее волос, и мы одновременно посмотрели на дыру оконного проема чуть правее от Вэлери. В темноте изредка мелькали огни пригородной трассы... В какой-то момент мне показалось, что девчонка улизнет через него. Однако она стояла неподвижно. Напуганная, ранимая, такая маленькая, но храбрая, она не спешила покидать клетку с голодным Зверем.

Наоборот – она накинула на нее еще один замок.

Когда я приблизился, кончик лезвия уперся в глаз минотавра на моей груди.

— А потом я встретил тебя... — прошептал я и, подняв руку, погладил кончиками пальцев ее румяные из-за алкоголя щеки. — Borboleta branca. Белая бабочка, принесшая мне счастья.

Я не верил в приметы. Это было еще одной красивой сказкой для ее впечатлительного ума.

Вэлери мучительно всхлипнула, и нож в ее руках дрогнул. Мурашки возбуждения хлынули по моему телу от этого ощущения. Подавшись щемящему порыву в груди, я склонил голову и заглянул в ее лицо.

По щекам Вэл скатывались крупные слезы; соленые капельки повисали на ее губах и подбородке; влажные дорожки блестели на худых щеках. Она до сих пор боялась открыть глаза, однако все ее эмоции и без того прорывались наружу. Если она плакала, значит чувствовала меня...

— Даже если все закончится здесь и сейчас, я хочу, чтобы ты помнила, —я обхватил одной ладонью ее лицо и наклонился, едва коснувшись губами виска. — Каждому зверю причитается красавица, и свою я нашел.

Я услышал лязгающий звук, с которым клинок рухнул на бетонный пол. А потом Вэлери зарыдала. Она притянула мой лоб к себе и ласково поцеловала в щеку.

— Мне так жаль. Обо всем, что ты рассказал, — пронзительное свечение карих глаз Вэлери было заметно даже в кромешной темноте. — Как погибли твои родные?

— Авария, — выпалил я, не задумываясь. — Ее организовал бизнес-партнер моего отца. А, что касается Мейсона...

С тяжелым вздохом я опустил голову, всем своим видом давая понять ей, насколько это больная для меня тема.

— Мы не близки. В тот вечер я приглашал его на корабль... — я выдержал паузу. — Видимо, он солгал специально, чтобы не приходить.

Вэлери раздосадовано кивнула.

Позади нас слышались звуки шагов и крики, но я точно знал, что сюда никто не сунется. По периметру стояли головорезы Зорро, пропуская людей только с моего дозволения. Вэлери не застала меня врасплох. Я узнал о ее появление еще с того момента, как она переступила порог.

То, что Миллер приняла за вечеринку, на самом деле представляло собой нечто иное. Все интересное начнется после гонки. Кстати, она так и не ответила, каким образом оказалась здесь.

— Кто тебя привел сюда?

— Имеет значение лишь то, почему я здесь, — сломлено проговорила девчонка.

— И почему ты здесь? — переспросил я.

Вэл пожала плечами.

С некоторое время она задумчиво изучала темные узоры татуировок на моей загорелой коже, а потом едва слышно пробормотала:

— Что-то происходит. Я не могу понять «что», и это незнание причиняет мне боль, — девчонка снова всхлипнула, и на ее дрожащие губы рухнули невесомые капельки слез. Я с трудом удержался, чтобы не прикоснуться к ним. — Сегодня сгорела моя теплица. Та оранжерея...

Которую мы с Дугласом уничтожили.

Так вот в чем была причина ее внезапного повеления здесь.

Я постарался придать своему лицу скорбный вид. Так же люди реагировали на трагедии окружающих? Ох, мне так жаль, так жаль, милая. Я заботливо погладил Вэлери по спине, от чего она еще горше вздохнула.

— Мне кажется... — Миллер с усилием тряхнула головой, морщась. — Я не хочу об этом думать, но меня не покидает чувство, что...

И она снова замолчала, с трудом проглатывая ком в горле.

— Прости, — наконец сдавленно шепнула Вэл. — Я накричала на тебя, обвинила в том, что сама же и выдумала, а сейчас... — она впилась зубами в нижнюю губу. — Обычно я не веду себя так. Это все Кристофер и тупая игра с текилой. Мне нужен свежий воздух.

Она попыталась отстраниться.

— Нужно собраться с мыслями...

Вэлери отвернулась, остерегаясь моих глаз. Прижимая ее к стене своим внушительным телом, я неторопливо нащупал хрупкое запястье Феи и погладил его большим пальцем. Под шелковистой кожей сумасшедше пульсировали синие венки.

— Мне кажется, родители причастны к пожару, — взахлеб выпалила Миллер. — Они что-то скрывают от меня, Николас. Только делают вид, что все нормально, а на самом деле утаивают какой-то страшный секрет.

Если бы она знала, насколько близка к разгадке...

Я рассеянно посмотрел туда, где вдалеке темнели хвойные верхушки леса. Издали раздавался рокот двигателей. Среди зарослей стрекотали сверчки, а старая вывеска «Fire Department: 118» на ржавых цепях раскачивалась с наружной стороны здания.

Как она отреагирует, когда узнает всю правду?

Впрочем, это было неважно. Ведь именно тот миг и станет для нее последим...

— Наши родители совершают кучу ошибок, Фея, — начал я тихим голосом, следя за ночной мглой. — Порой они и есть – то самое зло в жизни своих детей, даже если их помыслы и чисты. Нет ничего странного в том, что ты им не доверяешь.

Вэлери запрокинула голову, и ее взгляд обжог мой подбородок.

— Считаешь, это правильно? Не доверять своим родителям, это правильно?

На моих губах расцвела торжествующая улыбка.

— Конечно, Фея, — кивнул я, возвращая все внимание к доверчивой Миллер. — Ложь между вами – пропасть, и это их вина, если ты начала отдаляться.

— Они же мои родители, — пьяным голосом протянула она, после чего ласково прильнула к моей груди. — Но я согласна с тобой. Последнее время отношения между нами изменились. Они меня ругают. Я им не доверяю. Все так запутано. А теперь и теплица. Адриан на меня накричал...

Адриан?

Мои растопыренные пальцы на ее талии сжались в кулаки. Адриан Сэндлер? Ее кузен на инвалидном кресле? Если это не он, я с удовольствием найду хмыря, посмевшего...

Вэлери снова всхлипнула, и я ощутил крохотные слезинки на своей груди – в том месте, где она прижималась ко мне. Неожиданно эти влажные следы превратились в отметины и начали жечь. Горячее чувство мурашками расползалось по моей коже.

Волосы на затылке встали дыбом.

— Знаю, ты не любишь обниматься, но мне это нужно, — буркнула Миллер и крепко стиснула меня обеими руками. Ее ладошки легли поверх косухи прямо над безобразными шрамами. — Всего пару минут. Можешь мысленно сосчитать овец.

Какого хрена она... Насупившись, я уставился на ее светлый затылок в несколько дюймах от моего подбородка. Боже, она снова делает это.

Чертова девчонка.

Не зная, как реагировать на «обнимашки», я несколько раз похлопал ее по спине. Маленькая сучка наградила меня смешком и в следующую секунду мило чмокнула чуть ниже груди.

— Я научу тебя быть человеком, Николас Оуэн Дивер.

Пошла ты к черту, Фея.

Однако я... я, мать твою, улыбнулся. Улыбнулся, мать твою!

— Хочешь, я убью кого-нибудь, чтобы ты перестала плакать? — прошептал я, стараясь хоть как-то разрядить обстановку. — Например, того парня, который пялился на тебя у бочки? Или любого другого здесь находящегося просто за то, что они... видели тебя на мне.

Вэл покачала головой, сбитая с толку моими словами.

— Я могу убить и твоего отца за то, что он заставил тебя плакать...

Она ткнула пальцем мне под ребра, вынуждая умолкнуть.

— Боже, ты такой идиот, — заворчала Миллер, пытаясь избавиться от моих рук.

Я натянуто улыбнулся и, обхватив двумя пальца ее подбородок, заставил посмотреть на себя.

— Тебе нужно отвлечься, Фея, — в ее очаровательных карих глазах блестели слезы. — Как насчет того, чтобы поучаствовать в маленьком представлении?

Вэлери недоверчиво кивнула.

— Мне нужна грид-герл для сегодняшнего заезда. И ты, — я зачарованно растер большим пальцем слезинку на ее щеке, — самый подходящий вариант.

***

Из динамик моего Гелендвагена громко играла «Boogeyman» группы Dead Posey.

Спустя минут пятнадцать народ высыпал на улицу: те, кто собирались участвовать в заезде, подготавливали свои машины; остальные же или сваливали домой, или допивали остатки пива из кег. Парни и девушки толпились маленькими компаниями, преграждая путь гонщикам.

Бесконечные гудки и смех не смолкали.

Я сделал затяжку, сунул зажигалку обратно в карман косухи и блаженно выпустил изо рта струю крепкого дыма.

От всего происходящего кровь вскипала.

Стоило нашей маленькой Фее здесь появиться, я напрочь забыл о деле и о гребанных десяти килограммах героина в своем багажнике. Я смотрел только на нее. Хотел только ее. Думал только о ей. Коктейль из ненависти, похоти и греха в моих венах накрывал круче экстази.

Не буду спорить, ее приезд не вписывался в мои планы на эту ночь, однако сложившаяся ситуация нравилась мне даже больше.

Вэлери Миллер. Вэлери Миллер...

Потерев жгучий порез на шее, я огляделся в поисках этой девчонки.

Фары автомобилей заливали поляну ярким светом; от зажженного в центре площадки костра вздымался столп искр. По обветшалым стенам пожарного депо, то и дело, плыли жутковатые тени шатающихся от ветра сорняков; а со стороны леса, в низине, по земле стелился тонкий слой утреннего тумана.

Я обхватил сигарету губами, краем глаза замечая трех пьяных девчонок – они взобрались на капот чьей-то старенькой тачки и выкрикивали строки из песни: «О, о, иди ко мне». Покачав головой, я на несколько секунд задержал на них взгляд. Уверен, одна из них встретит утро в постели Дага. У него была страсть к джинсовым-мини и темным волосам.

Внезапно услышав мелодичный смех, я обернулся и увидел Вэлери. Она в компании двух шатенок стояла у линии старта, не прекращая о чем-то весело болтать. Бутылка пива ни разу не коснулась ее губ, потому что она все говорила, говорила и говорила...

И в этот момент я увидел в ней ту самую малышку, чье фото Кесседи впервые принесла мне в пять лет. Именно тогда и началась наша история. Пятнадцать лет назад, когда я был еще ребенком, не подозревающим в какого монстра меня превратит будущее...

— Initium... — несмело читал я, проводя пальцем ниже строки. — Initium evangelii Iesu Christi Filii Dei...

Настольная лампа отбрасывала тусклое свечение на пожелтевшие страницы книги. Кажется, это значило: начало Евангелия Иисуса Христа, Сына Божия. Мельком заглянув в словарь по латыни, я подхватил карандаш и сделал несколько пометок на отдельном листке. Стержень едва слышно скрипел, пока я выводил корявые буквы.

В последнее время я всегда старался обращать внимание на тихие звуки. Будь то собственное дыхание или писк крыс по ночам под моей кроватью. Это успокаивало... Нечто, просыпающееся внутри меня, требовало хаоса с каждым днем все больше и больше, и только так я мог бороться с этим.

Мама говорила, что я расту.

Но я бы назвал это... одержимостью. Как будто в меня вселился сам Дьявол – настолько ужасные мысли иногда приходили на ум. Пока остальные дети играли в салки, исследуя каждый закоулок нашей дыры, я подольше оставался в комнате для боев, потому что... Потому что мне нравился запах крови, а еще...

Еще мне нравились крики людей. Это было весело.

Стараясь не думать об этом, я снова посмотрел на текст Вульгаты местами протертый и выцветший от времени.

— Sicut scriptum est, — язык едва ворочался, произнося незнакомые слова. — In... In Esaia propheta...

Сырой воздух обдувал мои босые ноги.

Упираясь двумя локтями в стол, я постучал основанием карандаша по губам и, дойдя до конца, перевернул следующую страницу. В пять мои сверстники даже писать не умели. А я знал уже два языка. Мама говорила, что в школе мне будет скучно, но я хотел туда пойти.

Может и там будет интересно? Мало что могло завлечь меня.

Вздохнув, я потянулся за стаканом воды, как внезапно услышал щелчок дверного замка. Отложив книгу и остальные принадлежности, я обернулся и увидел маму. Она зашла в мою комнату в красивом синем платье и, не торопясь, прикрыла за собой дверцу.

Ощутив приятное покалывание в груди, я улыбнулся, однако не решился броситься к ней в объятья, помня, что Кесседи такого не любит. Она не хотел видеть меня... слабым. Именно так Коннор говорил мне, когда я пытался найти ее добрым взгляд.

Никакой жалости.

— Привет, — промямлил я.

— Ты пропустил тренировку, — с укоризной прищурилась Кесседи, останавливаясь посреди моей маленькой спальни.

Здесь была только одноместная кровать у стены, письменный стол с деревянным шатающимся стулом и комод. У меня не было фотографий, вычурных украшений или забавных картин, как в ее кабинете, и чего-то детского. Ну кроме той машинки, которую я прятал под подушкой.

Коннор бы забрал ее. Он ломал все, что мне нравилось.

— Я... — я перевел взгляд на круглые часы, висящие на бетонной стене над дверью. — Ой. Я читал. Наверное, забыл...

Я постарался изобразить раскаяние, хотя и понятия не имел, как оно ощущается. На самом деле я просто не хотел туда идти. В прошлый бой я сломал мальчику нос. До сих пор перед глазами стоят его слезы и кровь, заливающая сырой пол в подвале. Мне не было страшно или стыдно. Мне хотелось бить его, не переставая, до тех пор, пока он не...

Пока он не перестанет дышать.

Это плохо, да? Остальные так не поступали, значит, это со мной что-то не так.

— В следующий раз последует наказание, Николас, — разочарованно выдохнула она и, приблизившись к столу, заглянула в мою тетрадь. — Латинский? Ты переводишь библию?

— Вульгату, — не подумав, перебил я и, заработав ее гневный взгляд, опустил подбородок. — Прости, мама.

Кесседи покачала головой.

— Это все глупости, Ник. Ты солдат. Единственное искусство, которое ты должен оттачивать – способность убивать, — ее теплые пальцы ухватились за мои щеки, и я вынужденно поднял на маму взгляд.

В ее глазах плескалось холодное сочувствие.

— Ты – солдат, — снова повторила она. — Я не смогу рассчитывать на тебя, малыш, если ты будешь занят этой ерундой. Никто кроме тебя меня не защитит, сынок. Ты единственное, что у меня осталось. Ты единственный, кто сможет отомстить за всех, кого мы потеряли.

Я кивал, соглашаясь с каждым ее словом.

Папы и брата рядом с нами не было. Будь они здесь, мне бы не пришлось быть взрослым, чтобы защитить мамочку. Она слабая. А я сильный, даже сейчас. В свои пять. И готов защищать ее от того, кто убил моих родных.

Все говорили, что его зовут Грегори Миллер. Того плохого человека, который лишил меня папы, зовут Грегори Миллер.

Я сцепил кулаки, ощущая щекочущее чувство ненависти внутри.

— Обещаю, что больше такого не повториться, — прошептал я.

Мама некоторое время еще смотрела на меня сверху-вниз, а потом опустилась на корточки и протянула что-то.

Тяжело дыша из-за прилива злости, я перевел налитые кровью глаза на яркий фотоснимок. Там была... Девчонка. Такая маленькая, как будто она только родилась. Я с интересом провел большим пальцем по ее улыбке на кукольном лице.

Мне всегда было интересно, почему люди улыбаются? Что они чувствует? Как стучит их сердце, когда они веселятся?

— Ее зовут Вэлери Миллер, — подсказала Кесседи. — И она та, кто занял твое место, Николас. Она виновата в том, что ты живешь здесь. Все игрушки, которых не было у тебя, доставались ей. Руки отца, которых ты никогда не чувствовал, обнимают ее. Посмотри, какая она счастливая...

Счастливая.

Усиленно моргая, я изучал картинку.

Похоже, фото было сделано недавно и не у нас в Лос-Анджелесе – природа отличалась от знакомых мне видов Калифорнии. Малышка с огромными крылышками за спиной сидела на низком пони и весело хлопала в ладоши. Ее карие глаза-бусинки сверкали; на пухлых щеках разливался румянец, а светлые – даже скорее платиновые – волосы были собраны в две косички.

Такая красивая. Мне нравилось смотреть на нее. Эта девочка выглядела... чистой, невинной. И мне даже в голову не могли прийти, каким образом она могла быть виновата в том, что произошло с моими родными.

Ей не больше двух. А все произошло пять с половиной лет назад.

— Мама, — против воли зашевелились мои губы. — Она же малявка.

Лицо Кесседи покрылось багровыми пятнами. Мама выпрямилась, выхватила у меня из рук снимок и со всей силы хлестанула по лицу. Я даже не успел среагировать. Ее хрупкая ладонь с жалящей болью пропечаталась к моей щеке. От удара в глаза потемнело. Я всхлипнул, ощутив сладкий привкус крови на своем языке.

Кесседи жестоко схватила меня за футболку.

— Коннор просит, чтобы я позволил ему воспитывать тебя! — зашипела она. — Он просит меня отдать ему тебя, Николас! Я проявляю терпение, пока ты пропускаешь тренировки и занимаешься абсолютной ерундой! Я терплю, даже когда ты сдерживаешься на ринге и не проявляешь свою силу, позоря отца и брата! — кричала она.

Мое зрение мутнело из-за слез. Я сцепил кулаки, пытаясь не расплакаться.

— Она – кровь того, кто виноват во всем этом! Она – его душа и сердца. Эта девчонка, — мама ткнула меня носом в милое фото. Я всхлипнул; пару капель крови из разбитой губы капнули на глянцевую карточку. — Эта девчонка – цель твоей мести, Николас, потому что лишь ее смерть сможет окупить все наши страдания. Она – истинная цель твоего плана! Она!

Кесседи встряхнула меня – да так, что зубы звякнул. Скуля из-за боли во рту, я вскинул на нее тяжелую голову. И тут же захотел в страхе забиться в угол – настолько разъяренной она выглядела.

Будь на месте мамы любой другой, я бы уже дал отпор, но только не ей. Она моя мамочка – единственное, что у меня осталось. Единственное, что не мог забрать Коннор и остальные. Моя мамочка.

Она моя мамочка.

— Ты меня понял, Николас!?

— Да! — честно-честно закивал я.

— Повтори, что я тебе сказала! — рявкнула Кесседи.

— Вэлери Миллер – цена моей мести, — взахлеб говорил я. — Чтобы навредить ее отцу, мне нужно отнять у него самое ценное. Мне нужно... нужно убить ее.

Кесседи удовлетворительно хмыкнула. Она перевела взгляд с меня обратно на фотоснимок и увидела подтеки крови на нем. Я думал, что она вновь начнет ругаться – даже сжался, чтобы следующий удар не причинил столько боли – однако мама лишь вздохнула.

— Это она во всем виновата, Николас, — мама растерла алую капельку по счастливому лицу девочки, стирая ее беззаботную улыбку. — Она отняла твое детство. И она пожалеет за то, что ей достались наши с тобой жизни...

Я кивнул.

Она обязательно пожалеет.

Пожалеет...

С тех пор каждый год ровно десятого марта, в День ее Рождения, Кесседи приносила мне новую фотографию светловосой девочки. Поначалу эта малышка была мне безразлична. Потом безразличие сменилось гневом и агрессией. После первого месяца, проведенного на цепи, к этим чувствам прибавилась еще и ненависть...

Пока я, не мигая, смотрел на Вэлери, все вокруг исчезало. Даже с такого расстояния я ощущал ее сладкий запах. Она пахла свежими цветами, скорбно принесенные утром к чьей-то могиле. Она...Черт, голова раскалывалась.

Дрожащими руками, я вцепился в тлеющую Данхилл и сделал пару тяг. Шквалистый ветер хлестал меня по щекам, пробуждая воспоминания о пощечинах Кесседи.

— Ничто так не возбуждает как азарт от предвкушения скорой заварушки, — послышался озорной голос.

Хмыкнув для вида, я швырнул себе под ноги окурок и посмотрел на приближающегося Дугласа.

Судя по его походке, он успел приложиться ко всем кегам с пивом, которые только были на этой вечеринке. Потом мой взгляд наткнулся на четыре багровых засоса, выглядывающих из-под воротника его косухи, и я бегло глянул на танцующих подруг.

И трахнуть всех, кто был достаточно пьян, чтобы перепутать его член с шеей.

— Выглядишь паршиво, бра-а-ат, — снова расхохотался Даг. — Серьезно, на твоем лице так и написано: не подходите, опасно для жизни.

Хохоча, он похлопал меня по плечу и устало привалился спиной к пассажирской двери Гелендвагена. Его стеклянные глаза расфокусировано устремились в толпу перед костром.

— Что ты принял?

Дуглас пожал плечами.

— Сначала мы курили травку с очаровательной Синди, — болтал парень. — Потом Оманда, через букву «о», предложила мне экстази и... — дебильно улыбаясь, он полез в карман за пачкой сигарет. — Кажется, мы трахнулись с ней или с Синди. Или с... Черт их знает, киски-то у всех одинаковые.

Вздохнув, я ощутил ароматы выхлопных газов и передал ему свою зажигалку.

От наркомана Дугласа отличало только то, что он мог не употреблять. Бывали моменты, когда он месяцами не прикладывался к дури, а потом случалось что-то дерьмовое и его нервы снова сдавали. Если я пускал себе пулю в голову из револьвера, то этот парень напивался каждый день, надеясь, что однажды утро для него уже не наступит.

Жить в нашей дыре – хреново. Но для Дага – это равносильно смерти. Я знал, что ему нужно было свалить к чертям из наряда, но по какой-то причине не мог отпустить его.

Не знаю...

— Это ты привез ее сюда? — спросил я, заранее уже зная его ответ.

Конечно, это Дуглас. Без него она бы сюда не добралась.

— Твоя девчо-о-о-онка, — заплетающимся языком произнес он. — Она меня заставила. Чувак, клянусь, я не хотел, чтобы она меня целовала. То есть... — Даг протер щеки, чуть ли не выронив тлеющую сигарету. — Конечно, я бы хотел, чтобы меня поцеловала такая красивая детка. Вэлери просто сногсшибательная киска...

Я сердито уставился на него, проводя кончиком ножа вдоль своего запястья.

— Еще слово...

— И ты пустишь мне кишки, — примирительно развел Дуглас руками. —Ага. Я помню. Ты говорил так перед тем, как я разбил твой первый мотоцикл. И перед тем, как я назвал твою мамашу дрянью, — мои глаза еще больше сузились. — И перед тем, как я стащил три килограмма героина из кабинета Кесседи и укатил в Вегас, развлекаться со своей подружкой.

Даг тепло улыбнулся.

— Ты говоришь так всегда, но даже и не врежешь мне.

Я отмахнулся от его приятельских объятий и, когда парень пошатнулся, раскрал дверцу и затолкал его в салон. Дуглас рухнул на задний ряд пассажирский сидений, забавно свесив ноги на улицу. Сигарета, крепко зажатая двумя пальцами, тлела у его лица.

Со стороны импровизированного трека раздался первый сигнал, оповещающий о начале гонки. У нас осталось пять минут.

Мои внутренности затянулись тугим узлом.

— Мне так жаль, — неожиданно прошептал он, глядя в потолок. — Жаль, что я не остановил тебя в теплице. Мы не должны были... Это принадлежит ей...

В горле свело.

Я пару раз сглотнул, чтобы избавиться от горького кома, и на всякий случай огляделся по сторонам. Его может услышать Вэл, и тогда весь план насмарку.

— Она расплачивается за грехи своего отца, — повторил я то, чему меня научила Кесседи.

— Да, — кивнул пьяный Даг. Он прикрыл глаза и провел рукой по влажному от пота лицу. — Ты слышал о «Троянском коне»? Ну, типо та легенда, где один чувак трахнул жену другого чувака, и из-за этого уничтожили целую страну?

Легенда о Троянской войне, кретин.

Я молчал, позволяя ему выговориться.

— Так вот, — Дуглас кое-как приподнялся на локтях и посмотрел на меня. — Там же все было не так, как им показалось на первый взгляд. Конь оказался не конем. То есть... Ну, в нем же были солдаты, и все такое. Троянцы сами позволил себя одурачить, — он сделала затяжку. — И я подумал, почему мы не можем ошибаться? Ты знаешь правду, которую рассказала Кесседи, а твоя мамаша... Она такая супер-дрянь, Николас.

Пальцы до боли впились в металлическую рукоять.

Голос в голове твердил всадить нож в его горло, чтобы он не смел даже думать так о ней, но... Как будто... Мои виски, словно острой стрелой пронзило.

Я пошатнулся.

— Просто закрой свой гребанный рот, — захрипел я. — Закрой его!

— Ты такой крети-и-и-ин, — протянул Дуглас и, рухнув на сиденья, отрубился.

Тяжело дыша, я прикоснулся лбом к ледяной обшивке Гелендвагена. Здесь не может быть никакой лжи. Мои отец с братом погибли по вине Грегори Миллера! Уже этого мне достаточно, чтобы зубами прогрызть его горло!

С моих губ слетел рык, потом еще и еще. Со злости ударив кулаком по машине, я засунул нож обратно в штаны, развернулся и направился в сторону старта. По пути я отыскал в толпе знакомых головорезов и приказал отвезти обдолбанного Дугласа домой.

Ты знаешь правду, которую рассказала Кесседи...

Этого мне достаточно, чтобы поквитаться со всеми, кто ему дорог!