Глава 19.

Теодоро.

С первых дней этого вынужденного "брака" я узрел в ней не просто пешку на шахматной доске моей жизни, но нечто гораздо большее. За неприступной ледяной маской и стальным, пронзающим взглядом таилась… подлинная жизнь. Она бесстрашно смотрела мне в глаза, не тушевалась, не дрожала перед моим авторитетом. Дерзко спорила, остро огрызалась, яростно отстаивала свое мнение. И, дьявол побери, как же это неистово меня заводило.

Эта женщина спасла меня, чёрт возьми.

Вместе мы прошли через ад и пламя. Перестрелки, подлые предательства, дерзкие покушения… В жестоком мире мафии каждый день – смертельная игра. И она всегда была рядом, плечом к плечу, готовая прикрыть мою спину от удара исподтишка. Ее отвага, ее сверхчеловеческое хладнокровие в самых опасных ситуациях не переставали меня изумлять. Она не просто выживала в моем мире, она начала в нем блистать, словно бриллиант, найденный в грязи.

Я стал ловить себя на навязчивых мыслях о ней. Мне нравился ее терпкий запах, завораживающий голос, обжигающие прикосновения. Да, даже ее колкости, ее острый, как бритва, сарказм, стали для меня пленительной музыкой.

Минуло три долгих месяца. Беспрерывная работа над документами, изнурительная переписка по делам "Ангелов Смерти" выпивали из меня все соки.

Сегодня день рождения отца. Впервые за долгие годы я стою у его могилы. Чёрный, словно сама ночь, мрамор надгробья холодит кончики моих пальцев. Кристофер Миллер. Отец. Дон. Проклятый ублюдок. Сегодня ему бы исполнилось шестьдесят восемь лет. Интересно, отмечают ли дни рождения в аду?

Волчий ветер завывал в кронах древних дубов, окружающих кладбище, словно вторя той адской боли, что разрывала меня изнутри. Боль. Омерзение. Презрение. Эти ядовитые чувства бурлили во мне, словно смертельный коктейль, настоянный на годах унижений и непрекращающемся страхе.

Я впился взглядом в выгравированное имя, чувствуя, как едкая желчь подступает к самому горлу. Кристофер Миллер. Для одних – уважаемый дон, всемогущий крестный отец, решающий самые сложные проблемы. Для меня – жестокий монстр, отравивший, изуродовавший всю мою жизнь.

Воспоминания накатывали волнами, словно беспощадное цунами, безжалостно сметая все слабые попытки сохранить подобие спокойствия. Вот мне всего семь лет, я сижу, съежившись в комок, в темном углу его огромного кабинета и слышу, как он неистово кричит. Он отчитывает одного из капо, его лицо багровеет от неудержимой ярости, а кулаки сжимаются до побелевших костяшек. Я знаю, что если я случайно окажусь у него под рукой в этот безумный момент, достанется и мне. Просто так, для унизительной профилактики. Чтобы я никогда не забывал свое место.

А вот мне уже тринадцать. Я впервые в своей жизни увидел, как он убивает человека. Хладнокровно, расчетливо, без единой тени сожаления. Его глаза были холодными, как арктический лед, а в уголках губ играла презрительная, зловещая усмешка. Тогда я окончательно понял, что в нем нет ничего человеческого. Только безжалостный зверь, облаченный в дорогой, сшитый на заказ итальянский костюм.

Потом были бесконечные годы изнурительных тренировок. Он заставлял меня драться до полного изнеможения, жестоко избивал за малейшую провинность, с наслаждением унижал перед другими членами семьи. «Ты должен быть сильнее, Теодоро! Сильнее, чем я! Только так ты сможешь выжить в этом суровом мире». Его слова звучали как проклятие, выжженное раскаленным железом на моей душе. Он не воспитывал меня, он ковал из меня оружие. Свое бездушное отражение, только более молодое и абсолютно послушное.

—Я стал сильнее, отец.

Тихо произношу я, закрывая глаза, чтобы не видеть той всепоглощающей боли и того невыносимого отвращения, что я испытывал.

Каждый удар, каждый жуткий крик оставлял уродливый шрам не только на моем теле, но и на моей истерзанной душе. Шрам вечной ненависти, который, казалось, никогда не заживет. Я мечтал о кровавой мести. Мечтал увидеть его поверженным, униженным, сломленным. Мечтал о том дне, когда смогу стоять над его могилой и громко смеяться.

Но где же этот злосчастный смех? Где то неудержимое ликование, которое я так жаждал?

Его нет. Нет и не будет.

Он никогда не был мне отцом. Он был безжалостным тираном, изощренным мучителем, хладнокровным палачом. Он видел во мне лишь продолжение своего грязного дела, безвольный инструмент для достижения своих непомерных целей. Он никогда не любил меня. Он презирал меня за мою слабость, за мою излишнюю чувствительность, за мою проклятую человечность.

—Ты мог стать для меня не отцом, а любящим папой. Для нас всех. Для Лии, для Кассио. Но ты выбрал другую сторону, более извращенную, страшную и не дающую нам права на выбор. В чем была твоя, черт возьми, твоя проблема? Ты так отчаянно хотел видеть во мне вторую, идеальную копию себя и у тебя это получилось. Но какой ценой, а?

Я опускаюсь на одно колено и с тихой злостью кладу на могилу букет алых роз. Не потому, что любил его. А потому, что так положено. Потому, что я – его сын. Потому, что я – безжалостный дон.

—Теперь в моем разуме не осталось ни единой капли человечности, нет ничего живого, и это, будь ты проклят, только из-за тебя.

Боль пронзает меня, когда я вспоминаю, как горько плакал в свое четырнадцатилетие. Он бил меня плетью, оставляя глубокие, кровоточащие шрамы на моей спине и злобно шипел: "Ты должен быть сильным". Разве сила измеряется в шрамах? Разве я заслужил тогда все это?

—Если бы не ты, если бы не твоя маниакальная одержимость показать всему миру, что твой клан несокрушим, мы бы сейчас не были врагами с моей родной сестрой! -Рявкаю я, со всей силы ударяя кулаком по холодному камню. —Она бы не ушла к этому мерзкому ублюдку, она бы не стала его пленницей!

Злость. Адская тошнота. Невыносимая боль. Все это копилось во мне слишком, невыносимо долго, чтобы я сейчас молчал.

—Ты, наверное, удивлен, что я пришел один. Кассио больше не хочет тебя видеть, а с Лией я давно перестал общаться. Но поверь мне, все мы испытываем к тебе одну лишь ненависть. Если бы ты выбрал нас, сейчас ничего бы этого не было.

Я чувствую холод прикосновение металла у своего виска, замираю, судорожно пытаясь понять, кто стоит за моей спиной.

—Даже если бы отец не выдал меня насильно замуж, я бы все равно сбежала. Любой другой ад покажется для меня раем, и я, наконец, нашла свой рай. -Твердо, словно высекая каждое слово из камня, говорит Лия, стоя прямо за моей спиной.

Я чувствую обжигающий холод, исходящий из ее слов, и от нее самой.

—Винишь отца, да? Ну что ж, смотри, папочка, твой ненаглядный сын стал твоей точной копией. Возможно, даже превзошел тебя. Убил ни в чем не повинного человека, который даже не был причастен ко всему этому. Молодец, Тео. -Насмешливо произносит она, и я медленно поднимаю голову.

"Тео"… Как же давно я не слышал этого ласкового имени из ее уст. Как же сильно я хотел услышать это слово от Лии.

—Я не хотел его убивать. -Тихо говорю я, и слышу презрительный смешок за своей спиной.

—Я тоже не хотела стоять у могилы своего сына.

Я поднимаюсь с колен, смотрю на Лию и понимаю, что в ее прекрасных глазах плещется лишь всепоглощающая ненависть. Она ненавидит меня всем своим сердцем.

—Возможно, если бы ты не убил моего сына, я бы обняла тебя. Поверь мне, в глубине души я очень сильно хочу это сделать. -Едва слышно шепчет Лия, разворачивается и уходит, не оглядываясь.

Я отдал бы всё на свете, чтобы перемотать время назад и не позволить отцу выдать ее насильно замуж. Я отдал бы всё, чтобы изменить то, что происходит сейчас между Русской Братвой и Каморрой. Но я бессилен. Мне это не под силу.

Мой брат сейчас отчаянно борется за наш клан, борется за себя. Моя сестра ненавидит меня, она испытывает лишь жгучую злость по отношению ко мне.

—Что я сделал не так, папа? Что я еще могу изменить? -В отчаянии задаю я вопрос в пустоту, доставая из внутреннего кармана свой пистолет. —Правильно, я уже ничего не могу изменить. Бесчисленные люди пострадали из-за меня, погибли невинные, а я всё еще не смог ничего исправить.

Слабость. Проклятая слабость.

Злость клокочет внутри, с силой бьётся о ребра, грозя в любой момент разорвать меня изнутри. Она душит, перекрывает кислород, заставляя меня судорожно хватать ртом воздух, словно выброшенную на берег рыбу. Злость на проклятого отца. Злость на клан. Злость на весь никчемный мир. Злость на… себя.

Он вылепил из меня чудовище. И теперь, когда его нет в живых, это чудовище, глядя в черную пустоту, ощущает… лишь слабость.

Я должен быть сильным. Я должен быть достойным продолжателем его зловещего дела. Но какое это теперь имеет значение? Какое значение имеет власть, огромные деньги, показное уважение, если внутри меня зияет огромная черная дыра?

В кармане лежит моя верная "Беретта". Холодная, пугающе тяжёлая. Она – продолжение моей руки, моё последнее слово в этой жизни. Одно движение – и всё закончится. Боль, всепоглощающая злость, невыносимая слабость – все исчезнет навсегда. Просто короткий щелчок – и бесконечная темнота.

Мысль о самоубийстве должна ужасать. Но она кажется мне долгожданным освобождением. Единственным способом вырваться из этого порочного круга вечной ненависти и бессилия.

Я медленно поднимаю пистолет. Холодный металл отвратительно обжигает мою ладонь. Я вижу мелькающие лица: испуганные глаза матери, жестокое, искаженное злобой лицо отца, удивлённые лица моих многочисленных врагов которых я хладнокровно убил. Они кружатся вокруг меня, словно злобные коршуны над падалью. Зачем? Какой смысл? В чём смысл продолжать эту бессмысленную борьбу, если я уже давно проиграл? Я стал тем, кого больше всего на свете ненавидел.

Я стал своим отцом.

—Я виноват перед всеми.

Я готовлюсь нажать на курок, готовлюсь покончить с этой проклятой жизнью, но вдруг, кто-то легонько касается моего плеча. Я резко поворачиваюсь и вижу теплый, сочувствующий взгляд Арьи и понимаю, ради кого на самом деле мне нужно жить.

Она – мой жизненно важный источник. Только ради нее я готов жить дальше. Арья не оставила меня, хотя должна была сделать это давным-давно, когда я безумно хотел убить ее из-за этой гребаной наркоты. Арья должна была бросить меня, чтобы спокойно жить, а не выживать. Но она самоотверженно выбрала меня, показала мне, что такое истинная верность. И хоть эта верность стала для нее и для меня невыносимым кошмаром, я готов благодарить ее всегда, всю свою жизнь.

—Что мне делать, если ты умрёшь? -Тихо, почти беззвучно спрашивает она, и я покорно опускаю голову.

Арья бережно обнимает меня, моментально забирая из моих онемевших рук смертельное оружие. Я обвиваю ее тонкую талию руками, чувствуя ее ровное дыхание у своей груди. Мы вместе уходим с этого проклятого места, и тепло медленно наполняет меня, когда я нежно держу её за руку. Без неё – меня бы уже не было.

Черт возьми, Арья… Кто бы мог подумать, что женщина, с которой я заключил этот дурацкий, фиктивный брак, станет для меня всем? Я отчетливо помню, как смотрел на нее тогда, на нашей фальшивой "свадьбе" – невероятно красивая, уверенная в себе, с этими пронзительными, бездонными глазами, которые, казалось, видели меня насквозь. Тогда я думал о ней только как о необходимом элементе в своей сложной игре, пешке, которая поможет мне укрепить свои пошатнувшиеся позиции. Как же, черт возьми, я ошибался…

Прошло всего несколько месяцев, а мой мир бесповоротно перевернулся с ног на голову. Кажется, будто целая вечность прошла с того страшного момента, как я впервые увидел ее. Будто жизнь до Арьи была каким-то серым, безликим, мучительным сном. А сейчас… сейчас все наполнено яркими красками, волнующими звуками, сильными эмоциями, настолько сильными, что порой я просто неистово боюсь захлебнуться в них.

Больше всего на свете я люблю ее безграничную верность. В нашем жестоком мире, где предательство – суровая обыденность, где каждый готов воткнуть острый нож в спину ради собственной выгоды, Арья остается моей неприступной скалой. Она верна своим принципам, своим немногочисленным близким, верна мне. И эта верность – не слепая, бездумная преданность, а осознанный, взвешенный выбор. Она видит все мои недостатки, все мои темные стороны, но все равно остается рядом со мной. Она самоотверженно не пытается меня изменить, но своим присутствием заставляет меня становиться лучше.

Я очень хорошо помню, как однажды, когда на меня было совершено дерзкое покушение, она, не раздумывая ни секунды, бросилась в самое пекло, чтобы заслонить меня собой. Она невероятно рисковала своей жизнью ради меня, человека, с которым ее связывал лишь формальный брак. В тот трагический момент я, наконец, понял, что она – не просто пешка в моей жестокой игре. Она – моя надежная защита, моя верная опора, моя… любовь.

Я сжал ее теплую руку еще крепче, сидя в машине, и нежно взглянул на нее. Она устало положила свою прекрасную голову на мое плечо.

Её верность сияет не только в бушующих штормах, но и в тихих водах повседневности. Она проявляется в нежной заботе, когда болезнь сковывает меня, в чутком внимании, когда я открываю ей глубины своей души, в непоколебимой поддержке моих решений, даже если наши мнения расходятся.

Она не прячет свои чувства за маской безразличия, не боится обнажить свою уязвимость. Она щедро делится со мной и светлыми моментами радости, и тёмными тенями печали, своими сокровенными мечтами и мучительными страхами. Эта открытость, словно невидимые нити, сплетает наши сердца в ещё более крепкий союз.

— Арья, спасибо тебе, — шепчу я, нежно целуя её в макушку, чувствуя, как благодарность переполняет меня.

И если бы не её свет, озаривший мою тьму, я бы, сломленный горем, упокоился рядом с могилой моего отца.