49. Шёлк и сталь.

Затяни шнуровку туже. Ещё туже. До хруста. Корсет — это не украшение, это клетка для твоего сердца. Если оно будет биться слишком громко, его услышат волки. А волки всегда нападают на тех, кто дрожит.

Ужин закончился не тогда, когда мы встали из-за стола. Он закончился, когда Ванесса, промокнув губы салфеткой, небрежно махнула рукой, отпуская нас, как надоевших шутов.

Обратный путь до моей комнаты показался мне длиннее, чем дорога из Академии в Столицу.

Коридоры Гостевого Дома тонули в полумраке. Здесь было тихо — той мёртвой, ватной тишиной, которая бывает только в местах, где стены имеют уши, а тени умеют кусаться.

Я шла первой. Мои каблуки глухо стучали по коврам.

Позади меня, шаг в шаг, след в след, шёл Эдриан Блэквуд.

Я не слышала его дыхания. Я не чувствовала его эмоций. Я чувствовала только холод, который исходил от его спины, словно за мной следовал не живой человек, а оживший склеп.

Он был идеальным конвоиром. Тенью, которая не задаёт вопросов и не знает усталости.

Мы остановились у высокой двери моих покоев.

Эдриан шагнул вперёд, чтобы открыть её передо мной. Его движение было плавным, выверенным, механическим. Рука в белой перчатке легла на золотую ручку.

Я не выдержала.

Я не могла войти в эту комнату, не попытавшись ещё раз. Не проверив. Не убедившись, что человек, который схватил меня за руку, как за последнюю надежу, действительно исчез.

Я перехватила его руку.

Мои пальцы вцепились в рукав его парадного мундира, сжимая дорогую ткань. Я дёрнула его на себя, заставляя обернуться.

— Эдриан, — выдохнула я.

Он повернул голову. Его лицо было спокойным. Пугающе спокойным.

— Посмотри на меня, — прошептала я, заглядывая в его серые глаза, пытаясь найти там хоть искру узнавания, хоть тень той боли, что мы разделили. — Ты слышишь меня? По-настоящему?

Он молчал, глядя на меня сверху вниз с вежливым равнодушием.

— Ты помнишь Пустошь? Или Этерию? — мой голос сорвался на хрип. — Ты помнишь лазарет? Ты держал меня за руку. Ты говорил, что я твой якорь. Ты говорил, что если я уйду, ты забудешь своё имя...

Я тряхнула его за рукав, вкладывая в этот жест всё своё отчаяние.

— Неужели ты позволил ей стереть это? Скажи мне, что ты притворяешься. Подай знак. Моргни, чёрт возьми!

Эдриан медленно опустил взгляд на мою руку, сжимающую его мундира.

Его лицо не дрогнуло. В его глазах не промелькнуло ничего, кроме лёгкой, едва заметной тени служебной озабоченности состоянием «подопечной».

Он накрыл мою ладонь своей рукой.

Это прикосновение было мягким, но неумолимым. Так врач убирает руку истеричного пациента. Он разжал мои пальцы — один за другим, спокойно и методично, не причиняя боли, но и не проявляя ни капли тепла.

Он убрал мою руку с себя и аккуратно расправил складку на рукаве.

— Вам следует отдохнуть, леди Хэйли, — произнёс он.

Его голос был ровным, бархатным и абсолютно безжизненным. Голос автоответчика. Голос куклы.

— Дорога была долгой, а ужин — утомительным. Эмоциональное перенапряжение вредит цвету лица.

— Прекрати... — прошептала я, отступая на шаг.

— Завтра трудный день, — продолжил он, открывая передо мной дверь. — Вам понадобятся силы для Бала. Я буду охранять ваш сон снаружи. Никто не войдёт и не выйдет без приказа Королевы.

Он поклонился. Идеально.

Я смотрела на него, и внутри меня разверзлась бездна.

Он не притворялся. Это не было игрой на публику. Ванесса и её менталисты не просто сломали его волю — они выжгли её калёным железом. Они вырезали из него всё, что делало его Эдрианом — его боль, его сомнения, его память о нашей связи. Они оставили только функцию.

Передо мной стояла Тень Короны. Пустая оболочка в красивом мундире.

Мой союзник мёртв.

Я шагнула в комнату, чувствуя, как слёзы закипают в глазах, но я не позволила им пролиться при нём.

— Спокойной ночи, лорд Блэквуд, — бросила я.

— Спокойной ночи, леди, — отозвался он.

Дверь закрылась. Щелчок замка прозвучал как последний гвоздь, забитый в крышку гроба.

Я осталась одна.

***

Ночь в Столице была светлее дня.

Я сидела на широком подоконнике, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела вниз. Парк Гостевого Дома тонул в тенях, но за кованой оградой город пылал. Тысячи огней, прожекторов и магических фонарей заливали улицы неестественным, химическим сиянием. Город не спал. Он гудел, как перегруженный трансформатор, готовясь к завтрашнему Балу.

Я не спала тоже.

В моей комнате царила тишина, но это была тишина заминированного поля. Я ждала. Я знала, что эта ночь не закончится просто так.

Щелчок замка прозвучал как выстрел.

Дверь отворилась, и в комнату ввалилась Саманта.

Она не вошла — она именно ввалилась, споткнувшись о порог, словно её толкнули в спину.

Я медленно повернула голову.

Принцесса Первого Королевства выглядела так, будто только что пережила кораблекрушение.

Её дорогое платье было измято, подол испачкан чем-то тёмным (вином или грязью — в полумраке не разобрать). Волосы, которые служанки укладывали часами, спутались в колтун. Она сорвала с себя все украшения — ожерелье, серьги, браслеты исчезли, оставив на бледной коже красные царапины.

Она сделала несколько неверных шагов, покачнулась и рухнула на колени прямо посреди комнаты, зарывшись лицом в густой ворс ковра.

— Я не могу... — её голос был глухим, сдавленным рыданиями. — Я не могу, Хэйли...

Я спустила ноги с подоконника, но не подошла к ней. Я наблюдала.

Сэм подняла голову. Её лицо было опухшим, тушь размазалась чёрными потёками, превращая её в грустного клоуна. В глазах плескался животный, панический ужас.— Я не пойду туда завтра! — выкрикнула она, и её голос сорвался на визг. — Слышишь? Я не пойду! Пусть она меня убьёт! Пусть запрет в башне! Я лучше выброшусь из этого проклятого окна, чем снова увижу их взгляды!

Она поползла ко мне на коленях, хватаясь за край моего платья.

— Она уничтожит меня, Хэйли! — шептала она лихорадочно. — Мама... она не просто унизит меня. Она отдаст меня на растерзание Совету. Я видела, как она смотрела сегодня. Я для неё не дочь. Я — бракованный товар, который нужно списать!

Её трясло так, что зубы стучали. Это была истерика. Чистая, неконтролируемая паника загнанного зверька, который понял, что капкан захлопнулся.

Моё сердце сжалось.

Во мне поднялась горячая волна жалости. Мне захотелось спрыгнуть с подоконника, обнять её, прижать к себе, как ребёнка, и сказать ту самую ложь, которую говорят в таких случаях: «Тише, всё будет хорошо. Мы что-нибудь придумаем. Я защищу тебя».

Я уже протянула руку, чтобы коснуться её плеча...

«Стой».

Голос Кхорна прозвучал в моей голове как удар хлыста. Резкий, холодный, отрезвляющий.

Я замерла.

«Посмотри на неё, принцесса. Посмотри внимательно. Что ты видишь?»

Я смотрела на Сэм, которая давилась слезами и соплями, уткнувшись мне в колени.

«Ты видишь жертву. И Ванесса увидит жертву. Весь двор увидит жертву. Если ты сейчас обнимешь её, если дашь ей выплакаться и пообещаешь защиту — ты подпишешь ей смертный приговор».

Кровавый Бог был прав.

Жалость — это яд. Утешение сейчас только размягчит её, сделает ещё более уязвимой. Завтра она пойдёт на бал, и если она будет искать защиты у меня, Ванесса уничтожит её в первую же секунду.

«Жалость убьёт её,» — пророкотал Кхорн. — «Ей не нужны твои объятия. Ей нужна броня. А броня куется только в огне».

Он сделал паузу, и я почувствовала его жестокую усмешку.

«Дай ей ненависть, Хэйли. Заставь её разозлиться. Только злость поможет ей выпрямить спину».

Я медленно опустила протянутую руку. Мои пальцы сжались в кулак.

Я знала, что должна сделать. И я знала, что Сэм, возможно, никогда меня за это не простит.

Но лучше она будет ненавидеть меня живой, чем любить мёртвой.

Я оттолкнула её.

Саманта пошатнулась, глядя на меня с недоумением и обидой, словно побитая собака, которую хозяин пнул вместо того, чтобы погладить. Её губы задрожали, готовые выпустить новый поток жалоб.

Но я не дала ей времени.

Я шагнула к ней, схватила за плечи и рывком подняла с колен. Мои пальцы впились в её предплечья, причиняя боль. Я потащила её через комнату, игнорируя её слабое сопротивление, прямо к большому ростовому зеркалу.

— Смотри, — приказала я, разворачивая её к стеклу лицом. — Смотри на себя!

Сэм всхлипнула, пытаясь отвести взгляд, но я встряхнула её так, что её голова мотнулась.

— Не смей отворачиваться! Смотри!

Она подняла глаза.

Из зеркала на нас смотрело жалкое зрелище. Опухшее, красное лицо, размазанная косметика, сгорбленные плечи, поза жертвы, которая молит о пощаде.

— Что ты видишь? — прошипела я ей на ухо, стоя за её спиной, как злой дух. — Ты видишь принцессу? Ты видишь дочь Королевы? Нет.

Я сжала её плечи ещё сильнее.

— Ты видишь жертву. Ты видишь кусок мяса, который бросили в клетку к тигру. Если ты выйдешь такой завтра к послам, если ты выйдешь такой к матери — они сожрут тебя. Они разорвут тебя на части ещё до первого танца.

— Я боюсь её... — прошептала Сэм, глядя на своё отражение с отвращением. — Я не могу, Хэйли. Я боюсь её до смерти.

— Тогда ненавидь её, — жестко отрезала я.

Саманта замерла. Она встретилась со мной взглядом в зеркале. Мои глаза были сухими и тёмными.

— Ненависть — это топливо, Сэм, — заговорила я быстро, горячо, транслируя ей ту самую философию, которой меня учил Кхорн. — Страх парализует. Страх делает тебя мягкой. А злость... злость выпрямляет спину. Злость заставляет кровь гореть, а не стынуть. Используй это.

Я развернула её к себе лицом.

— Вспомни, как она унижала тебя за ужином. Вспомни, как она смотрела на тебя — как на бракованную вещь. Вспомни каждый раз, когда она заставляла тебя чувствовать себя ничтожеством.

Я видела, как в её голубых глазах что-то меняется. Искра обиды разгоралась, превращаясь в пламя.

— Ты не жертва, Саманта Лэнгфорд. Ты — наследница престола. И ты имеешь право на гнев.

Я подняла руку и грубо, почти по-мужски, вытерла слёзы с её щёк. Я размазала остатки туши, стирая следы слабости. Мои движения были резкими. Я не утешала её. Я лепила из неё солдата.

Я делилась с ней своей тьмой. Не магией, нет. Я передавала ей своё состояние — холодное, циничное, готовое убивать ради выживания.

— Стань ледяной, — шептала я, глядя ей в зрачки. — Заморозь всё внутри. Не дай ей увидеть твою боль. Стань зеркалом, Сэм. Гладким, холодным, блестящим зеркалом. Пусть она смотрит на тебя и видит только себя.

— Зеркалом... — повторила она эхом.

— Да. Стань зеркалом, о которое она порежется, если попытается ударить.

Саманта глубоко вдохнула. Её грудь поднялась и опала.

Она моргнула.

И когда она открыла глаза, слёз в них больше не было. Влажный блеск исчез, уступив место сухому, колючему холоду.

Она медленно выпрямилась. Расправила плечи. Подняла подбородок.

Дрожь в её теле прекратилась. Лицо, ещё минуту назад искажённое истерикой, разгладилось, превратившись в бесстрастную, красивую маску.

— Ты права, — её голос был тихим, но твёрдым. В нём появились металлические нотки, которых я раньше не слышала. — Она не увидит моих слёз. Никто не увидит.

Сэм подошла к зеркалу. Она посмотрела на своё отражение, но теперь она видела там не побитую девочку. Она видела оружие.

Она начала поправлять волосы, вытирая размазанную помаду.

— Спасибо, Хэйли, — сказала она, не оборачиваясь. — Мне нужно было это услышать.

Я смотрела на неё и чувствовала странную смесь гордости и горечи. Я спасла её от истерики. Я дала ей броню. Но в процессе я убила в ней ту нежную, добрую девочку, которая любила рисовать и боялась экзаменов.

***

Утро не наступило. Ворвалось.

Оно началось не с солнечного света, а с лязга открываемого замка и топота десятка ног. В комнату влилась толпа — стилисты, швеи, визажисты, присланные Королевой.

Это больше напоминало не подготовку к балу, а предпродажную подготовку скота или полировку оружия перед битвой.

Нас с Самантой разделили, усадив перед разными зеркалами.

Началась пытка.

Меня шнуровали в корсет три женщины сразу. Они тянули шёлковые ленты с силой портовых грузчиков, выжимая из лёгких весь воздух, сжимая рёбра до опасного хруста.

— Ещё, — командовала старшая швея, и они тянули снова.

Я не сопротивлялась. Я вцепилась руками в край туалетного столика и дышала через раз, позволяя им лепить из моего тела идеальный силуэт. Это была часть ритуала. Часть моей брони.

Затем — грим.

Холодные кисточки касались лица, замазывая тени под глазами, скрывая бледность, рисуя румянец там, где его не было. Они накладывали слои пудры и краски, создавая маску.

Я скосила глаза на Саманту.

Она сидела в соседнем кресле, абсолютно неподвижная. Она не вздрагивала, когда её волосы дёргали, укладывая в сложную высокую причёску. Она не моргала, когда ей подводили глаза.

Она выполнила мой приказ. Она стала льдом.

Её платье было серебряно-белым, расшитым мелким жемчугом и кристаллами. В нём она казалась сотканной из морозного пара и лунного света. Она выглядела невинной, хрупкой... и совершенно недосягаемой. Не жертва, которую ведут на убой, а мраморная статуя, у которой нет нервов.

Потом настала моя очередь облачаться.

Тёмно-красный шёлк скользнул по телу. Платье село как влитое, подчёркивая каждый изгиб, созданный корсетом. Длинный шлейф тёк за мной кровавой рекой.

Я встала перед зеркалом.

Стилисты отступили, восхищённо цокая языками.

Из стекла на меня смотрела не студентка Академии. На меня смотрела хищница. Тёмная помада делала губы похожими на рану, подведённые глаза горели опасным огнём. Красный цвет платья кричал об опасности.

Ванесса хотела монстра, которым можно пугать послов? Она его получит.

— Оставьте нас, — приказала я.

Слуги замешкались, глядя на старшую.

— Вон! — рявкнула я, и в моём голосе прорезались нотки Кхорна.

Они поклонились и вышли, оставив нас в тишине, пахнущей пудрой и лаком для волос.

Я подошла к столику, где лежали инструменты парикмахера. Мой взгляд упал на длинную, острую шпильку со стальным наконечником.

Я взяла её. Проверила острие пальцем. До крови.

Саманта смотрела на меня через отражение в зеркале. Она всё видела, но промолчала.

Я медленно, аккуратно вставила шпильку в свою причёску, спрятав смертоносное жало в гуще волос. Рукоятка — крупная чёрная жемчужина — осталась снаружи, выглядя как невинное украшение.

Оружие последнего шанса.

— Ты готова? — спросила я Сэм.

Она встала. Шуршание её платья напомнило звук осыпающегося снега.

— Да. — ответила она.

— Тогда идём, — я протянула ей руку в красной перчатке. — Нас уже ждут.

Мы спускались по широкой мраморной лестнице в гробовой тишине. Шорох наших платьев — моего, тяжёлого и красного, как кровь, и Саманты, ледяного и серебристого, — звучал как шелест знамён перед атакой.

Внизу, у подножия ступеней, нас ждал Эдриан.

Он стоял по стойке смирно, заложив одну руку за спину. Парадный мундир Тени Короны сидел на нём безупречно, золотые пуговицы тускло мерцали в свете люстр. С его лица полностью исчезли следы Пустоши, исчезла бледность, исчезла жизнь.

Он был прекрасен и пуст, как дорогой клинок, вложенный в ножны.

Когда мы подошли, он чётким, механическим движением протянул нам руки. Сначала мне, потом Саманте.

— Экипаж подан, леди, — произнёс он. Голос был бархатным, вежливым и абсолютно мёртвым.

Я посмотрела на нас троих в отражении огромного зеркала в холле.

Какая ирония. Ванесса хотела сломать нас, но вместо этого она выковала нечто иное.

Парадные двери Гостевого Дома распахнулись перед нами, впуская морозный воздух и гул далёкого праздника. Снаружи, в свете магических фонарей, ждал чёрный, хищный силуэт королевского магомобиля.

Я глубоко вдохнула ледяной воздух. Страха больше не было. Его место занял холодный, расчётливый азарт.

Я сделала шаг вперёд, увлекая за собой своих спутников. Навстречу огням, музыке и Королеве.

Этот Бал — это война. И мы не собираемся брать пленных.