46. Блеск короны.

Тот, кто носит ураган в собственной крови, никогда не найдёт покоя в тихой гавани. Мы думаем, что ищем спасения, но на самом деле мы ищем место, где наш внутренний пожар сможет сжечь всё дотла, не оставив свидетелей.

Мы привыкли думать, что катастрофа — это всегда громкий звук. Взрыв, крик, рёв трубы, грохот обрушивающихся стен. Мы ждём, что конец света заявит о себе с помпой, дав нам время испугаться и побежать.

Но правда в том, что настоящие катастрофы происходят в тишине.

Мир рушится не тогда, когда падают башни, а тогда, когда в фундаменте появляется первая, невидимая глазу трещина. Когда доверие сменяется подозрением. Когда завтрак превращается в пытку ожиданием, а улыбка друга — в маску. Мы все чувствовали это. Воздух в Академии стал спёртым, как перед грозой, но небо оставалось ясным. Мы ходили по коридорам, смеялись, листали учебники, но каждый из нас знал: мы просто ждём.

Ждём, когда эта тишина лопнет, и нас накроет обломками той жизни, которую мы так старательно пытались сохранить.

— ...и таким образом, Эпоха Рассвета закончилась не на поле битвы, — голос профессора Коллингвуда звучал глухо, словно он говорил из-под земли. — Она закончилась в тронном зале, за закрытыми дверями.

Я моргнула, выныривая из своих мыслей, и сфокусировала взгляд на кафедре.

Аудитория Истории Магии тонула в привычном полумраке. Тяжёлые бархатные шторы были задёрнуты, пропуская лишь узкие полоски пыльного света, в которых танцевали мошки. Здесь пахло старой бумагой и увяданием.

Стивен Коллингвуд стоял у доски, опираясь на неё рукой, словно боялся упасть.

Он выглядел ужасно.

Всегда безукоризненно одетый, с иголочки, сегодня он был в мятой рубашке с расстёгнутым воротом. На его лице проступила тёмная, неопрятная щетина, которую он не брил дня три. Но хуже всего были глаза. Красные, воспалённые, с лопнувшими капиллярами и тёмными мешками под нижними веками.

От него не пахло алкоголем — видимо, он использовал заклинание, чтобы скрыть запах, — но его движения, замедленные и немного неловкие, выдавали его с головой. Он пил.

— Империи умирают не от удара извне, — продолжал Стивен, обводя класс мутным взглядом. — Варвары у ворот — это лишь следствие. Причина всегда внутри.

Он повернулся к карте древнего мира, висевшей на стене, и провёл по ней дрожащим пальцем.

— Они гниют из сердцевины. Это происходит тогда, когда правители начинают бояться собственных теней больше, чем врагов. Когда паранойя становится государственной политикой, а поиск предателей заменяет управление страной. Великая Империя Арадона пала не потому, что Айзек Бэйн был силён. Она пала, потому что была слаба духом.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Он говорил об истории, но каждое его слово было камнем, брошенным в огород нынешней Королевы.

Я скосила глаза направо.

Саманта сидела, выпрямив спину так сильно, что казалось, её позвоночник сейчас треснет. Она не записывала лекцию. Её пальцы судорожно сжимали перо, ломая его стержень. Она была бледной, её губы были сжаты в тонкую линию. Она понимала намёки Стивена лучше всех. Она была дочерью той самой правительницы, которая сейчас "боялась собственных теней".

Мне стало её жалко. До щемящей боли в груди. Сэм не выбирала эту семью. Она просто хотела сдать Травоведение и пойти на бал. Жить обычной жизнью.

Я осторожно, стараясь не шуршать, оторвала уголок от своего пергамента.

Быстро, несколькими штрихами, я набросала карикатуру на Стивена: взлохмаченные волосы, бутылка в одной руке и учебник в другой, а над головой облачко с текстом: «Всё тлен, дети мои. Всё тлен».

Рисунок был глупым, кривым и совершенно детским.

Я толкнула Сэм локтем и незаметно пододвинула ей записку.

Она вздрогнула, перевела взгляд на пергамент. Секунду она смотрела на карикатуру непонимающе, а потом уголки её губ дрогнули. Плечи, напряжённые до предела, чуть опустились.

Она подняла на меня глаза и улыбнулась. Слабо, но искренне. В этом взгляде была благодарность за секунду нормальности посреди безумия.

Мы обменялись этими улыбками, как заговорщики.

Я не знала тогда, что это был последний момент нашего детства. Последняя секунда, когда мы могли позволить себе быть просто студентками, рисующими картинки на скучном уроке, прежде чем двери распахнутся и реальность войдёт внутрь, гремя железом.

Звон колокола, возвещающий о конце лекции, прозвучал не как освобождение, а как сигнал к смене декораций.

Мы высыпали в коридор, и мрачная тишина аудитории Коллингвуда мгновенно сменилась гомоном сотен голосов. Студенческий поток подхватил нас, увлекая к лестницам. И если в кабинете истории царил дух мёртвых империй, то здесь, в залитых зимним солнцем галереях, жизнь била ключом.

Жизнь, которая отчаянно, до боли в глазах, хотела быть нормальной.

Никто не говорил о гнили на стенах. Никто не обсуждал странную болезнь Эдварда или исчезновение гвардейцев. Все разговоры крутились вокруг одной, сияющей, как путеводная звезда, темы.Зимний Бал. День Основания.

— ...я заказала шёлк цвета «полуночное небо», — щебетала какая-то девушка из стихийников, проходя мимо. — Говорят, в Столице это сейчас писк моды.

— А ты слышала, что принц... ну, этот, из делегации, тоже будет? — восторженно шептала другая. — Думаешь, у меня есть шанс?

Я шла сквозь этот ярмарочный шум, и меня мутило от горечи.

Они обсуждали фасоны платьев. Они спорили о том, какой цвет лучше подчеркнёт их глаза. Они выбирали партнёров для танцев.

Для них будущее существовало. Оно было расписано по дням: завтра — примерка, послезавтра — экзамен, через неделю — бал. Их горизонт планирования простирался на месяцы вперёд, чистый и безоблачный.

А мой горизонт заканчивался сегодня вечером. Или завтра утром. Или в ту секунду, когда Айзек решит, что пора заканчивать игру.

Я смотрела на их счастливые, озабоченные ерундой лица и чувствовала себя призраком, который случайно забрёл на чужой праздник жизни.

— Эй, страдалицы!

Тяжёлая рука легла мне на плечо.

Брайан вынырнул из толпы, как всегда, неожиданно. Он выглядел бодрым, но я видела тени в уголках его глаз — он тоже не спал, охраняя наш покой.

— Чего такие кислые? — спросил он, подстраиваясь под наш шаг. — Коллингвуд опять предрекал апокалипсис? Старик совсем сдал. Ему бы в отпуск, на воды, а не лекции читать.

— Он переживает, — тихо отозвалась Сэм.

— Все переживают, — фыркнул Брайан. — Но это не повод превращаться в унылых зомби. Кстати...

Он понизил голос и подмигнул мне:

— Надеюсь, наш драгоценный лорд Блэквуд скоро оклемается. А то в академии стало подозрительно тихо. Если он не выйдет из лазарета в ближайшее время, мне решительно некого будет бесить. Я теряю форму без его ледяных взглядов и угроз исключением.

Я слабо улыбнулась. Это была защитная реакция Брайана — превращать страх в шутку, снижать пафос трагедии до уровня школьной перепалки.

— Он вернётся, — сказала я. — Он слишком упрям, чтобы умереть.

Мы остановились у окна в переходе между корпусами.

Солнце заливало двор, снег искрился, студенты внизу кидались снежками. Сэм что-то рассказывала Брайану, он смеялся, запрокинув голову.

Я смотрела на них. На профиль Саманты, освещённый солнцем. На золотые искорки в глазах Брайана.И вдруг меня накрыло острое, щемящее желание.

Я захотела остаться здесь.

Не в этом мире войны, ключей и хаоса. А в этом моменте. В этой скучной, шумной, бестолковой суете. Я захотела быть одной из тех девчонок, что обсуждают цвет шёлка. Я захотела волноваться из-за того, пригласит ли меня Хантер на танец, а не из-за того, выживет ли он в следующей битве.

На секунду — всего на одну сладкую, предательскую секунду — я поверила, что это возможно.

Что у нас есть время. Что семестр закончится, мы сдадим экзамены, поедем на бал, напьёмся шампанского и будем танцевать до рассвета. Что никакой розы в моём сундуке нет, и Эдриана с пустой глазницей времени тоже нет.

«Мы просто студенты», — подумала я, впитывая этот солнечный свет. — «Мы просто дети, у которых всё впереди».

Это была иллюзия. Хрупкая, как стекло на морозе.

И она разбилась вдребезги ровно через мгновение.

Когда воздух над Академией разорвал чистый, требовательный звук трубы.

Наша хрупкая мечта о будущем разбилась ровно через мгновение.

Разговоры, смех, споры о фасонах платьев — всё это было перечеркнуто одним резким, оглушительным звуком.

Это был не тревожный набат, возвещающий о пожаре или нападении монстров. Это был чистый, торжественный и требовательный звук фанфар. Так звучит власть, когда она прибывает, чтобы забрать своё. Звук был настолько громким, что стёкла в высоких стрельчатых окнах коридора жалобно задребезжали.

Тишина наступила мгновенно. Студенты замерли, переглядываясь.

А потом все ринулись к окнам.

Меня прижало к подоконнику волной любопытных тел. Я посмотрела вниз, во внутренний двор, где обычно царили серый камень и пожухлая зимняя трава.

Сейчас там текло расплавленное золото.

В ворота Академии, чеканя шаг, въезжал конный отряд.

Это были не Тени в их неприметных серых плащах, которые стали привычной частью пейзажа за время правления Эдриана. Это была легенда, сошедшая со страниц учебников истории, чтобы стать нашим кошмаром.

Золотая Гвардия. Личная элита Короны.

Их было не больше двух дюжин, но они заполнили собой всё пространство. Их латные доспехи, покрытые сложной гравировкой, сияли на холодном зимнем солнце так нестерпимо ярко, что мне пришлось сощуриться. Белые плюмажи на шлемах качались в такт шагам коней, алые плащи развевались на ветру, как кровавые знамёна.

Это была демонстрация абсолютной, подавляющей роскоши и силы.

Контраст был чудовищным. На фоне мрачных, мхом поросших стен древней Академии, на фоне нашего серого, пропитанного страхом и сыростью быта, эти золотые всадники выглядели как инопланетные захватчики. Или как боги, спустившиеся в грязь к смертным, чтобы покарать их за грехи.

— Кто это? — прошептала какая-то первокурсница рядом со мной, заворожённая блеском.

— Это приговор, — одними губами ответила я.

Я оторвала взгляд от ослепительного золота и обернулась.

Профессор Коллингвуд всё ещё стоял в дверях своей аудитории. Он не подошёл к окну. Ему не нужно было смотреть, чтобы понять, кто приехал.

Стивен вцепился в дверной косяк побелевшими пальцами, словно это была единственная опора в мире, который уходил у него из-под ног. Его лицо, и без того нездоровое, стало пепельно-серым.

Наши взгляды встретились через коридор, полный ничего не понимающих студентов.

В его красных, воспалённых глазах я увидела не просто страх. Я увидела крах.

Тяжёлые створки дверей распахнулись с грохотом, который перекрыл даже гул взволнованной толпы.

Внутрь вошёл не просто отряд. Внутрь вошла сама Власть.

Две дюжины гвардейцев в золотых латах двигались с пугающей синхронностью. Стук их подкованных железом сапог о каменный пол звучал как удары молота, вбивающего гвозди в крышку гроба нашей свободы. Они не смотрели по сторонам. Их лица были скрыты забралами шлемов, украшенных белыми перьями, а руки лежали на рукоятях церемониальных — но от того не менее смертоносных — мечей.

Студенты вжались в стены, освобождая центр зала. Никто не смел издать ни звука.

Навстречу процессии вышел ректор Гаррет.

Он попытался выпрямиться, попытался напустить на себя вид хозяина замка, чьи границы неприкосновенны. Он развёл руки, преграждая путь.

— Капитан, — его голос дрогнул, выдавая страх. — Это учебное заведение. Врываться сюда с оружием, прерывать занятия... У вас нет полномочий нарушать покой студентов без моего ведома!

Капитан Золотой Гвардии даже не замедлил шаг.

Он прошёл мимо ректора так, словно тот был прозрачным призраком или предметом интерьера. Он не удостоил его ни взглядом, ни кивком. Плечо гвардейца в тяжёлом наплечнике задело старика, и Гаррет пошатнулся, едва удержав равновесие.

Это было публичное унижение. Демонстрация того, что власть Академии кончилась. Теперь здесь окончательно правит Столица.

Капитан остановился в центре зала, под сводами, где висели знамёна факультетов. Он снял шлем, открывая холодное, красивое лицо с тонкими усиками и глазами цвета стали.

Он медленно, с театральной неторопливостью, достал из тубуса свиток пергамента. Сломал печать. Хруст сургуча в мёртвой тишине зала прозвучал как выстрел.

— Слушайте волю Её Величества Королевы Ванессы! — его голос, усиленный магией, заполнил каждый уголок, отражаясь от стен.

Он развернул свиток.

— В честь грядущего Дня Основания и Зимнего Бала, Её Величество желает видеть в Столице своих верных подданных и союзников для участия в празднествах и... — он сделал паузу, обводя зал тяжёлым взглядом, — ...для частной аудиенции.

Я почувствовала, как Сэм рядом со мной перестала дышать.

— Приказываю немедленно прибыть во Дворец следующим лицам, — продолжил Капитан.

Он начал читать список. И каждое имя падало в тишину, как камень в воду.

— Её Высочество, принцесса Саманта Лэнгфорд.

По рядам студентов пронесся шелест. Все смотрели на Сэм. Дочь возвращают в гнездо.

— Лорд Эдриан Блэквуд, Тень Короны.

Шелест стал громче. Вызов Эдриана означал, что наместник потерял доверие. Его отзывают на ковёр.

Капитан перевёл дух и посмотрел прямо в ту часть толпы, где стояла я. Он знал, где я. Он знал, за кем приехал на самом деле.

— И леди Хэйли Браун, принцесса Арадона.

Тишина стала абсолютной. Звенящей. Вакуумной.

Все головы повернулись ко мне. В глазах студентов я видела смесь страха и болезненного любопытства. Они услышали мой титул — титул уничтоженного королевства, титул врага, титул чужака.

Это было не приглашение на бал. И не жест вежливости.

Капитан свернул свиток.

— Экипажи поданы. Сборы — десять минут. Отказы не принимаются.

Я стояла, чувствуя на себе сотни взглядов, и понимала: это конвой. Нас арестовали, даже не надевая наручников. Королева решила собрать все свои проблемы в одной комнате.

И я была главной из них.

На вершине широкой парадной лестницы послышались шаги. Медленные, тяжелые, но ритмичные.

Все головы повернулись туда.

Эдриан Блэквуд спускался к нам.

Он выглядел так, словно встал из гроба, чтобы посетить собственный бал. Его лицо было цвета старого мрамора, под глазами залегли глубокие, болезненные тени, а левая рука — та самая, которую целители вырастили заново, — висела вдоль тела чуть более неподвижно, чем правая.

Но он был в форме.

Тёмно-серый парадный мундир с серебряной вышивкой сидел на нём безупречно, скрывая худобу. Высокий воротник подпирал подбородок, заставляя держать голову гордо поднятой. На груди тускло мерцала звезда ордена Ворона.

Он знал, что они придут. Он подготовился.

Эдриан спустился в зал и встал рядом со мной и Самантой. Трое приговорённых.

Капитан Золотой Гвардии кивнул ему — сухо, без уважения, как кивают разжалованному офицеру.

— Прошу на выход, — бросил он, делая жест своим людям.

Гвардейцы, стоявшие по периметру, синхронно сделали шаг вперёд, смыкая кольцо. Золотая стена двинулась на нас.

В этот момент воздух рядом со мной нагрелся.

Хантер сделал шаг вперёд.

Он не доставал оружия. Ему это было не нужно. Он просто встал между мной и надвигающимся строем, закрывая меня своей широкой спиной.

Вокруг его сжатых кулаков воздух пошёл рябью, искажаясь от жара. В глазах вспыхнуло то самое чёрное пламя, которое он с трудом сдерживал. Он был готов ударить. Он был готов сжечь этих золотых истуканов прямо здесь, в Большом Зале, наплевав на последствия.

Гвардейцы положили руки на мечи. Одно движение — и начнётся бойня.

— Нет!

Я шагнула к нему и положила ладонь на его плечо. Ткань куртки под моими пальцами была горячей.

— Не надо, Хантер, — прошептала я ему на ухо, сжимая пальцы. — Убери огонь.

Он напрягся, не желая отступать.

— Они забирают тебя, — прорычал он, не оборачиваясь.

— Ты не сможешь драться с Королевством, — быстро, настойчиво говорила я. — Их слишком много. И за ними стоит Ванесса. Если ты ударишь сейчас, ты погибнешь. И Брайан погибнет.

Я потянула его за плечо, заставляя посмотреть на меня.

— Я не хочу твоей смерти. Я хочу, чтобы ты жил.

Хантер встретился со мной взглядом. В его чёрных глазах бушевала буря бессилия и ярости. Он мог уничтожить этот отряд, но он знал, что я права: это будет лишь начало конца.

— Жди меня здесь, — сказала я твердо, вкладывая в эти слова обещание, в которое сама едва верила. — Просто жди.

Он медленно выдохнул. Жар вокруг него спал. Он отступил на шаг, освобождая мне путь, но его взгляд обещал гвардейцам медленную смерть, если они меня тронут.

— Прошу, леди, — с издёвкой произнёс Капитан.

Мы двинулись к дверям.

Я, Саманта и Эдриан шли в центре. Вокруг нас, чеканя шаг, шли двадцать гвардейцев. Со стороны это могло выглядеть как почётный караул, сопровождающий важных гостей.

Но на деле это была тюремная клетка, прутья которой были сделаны из золота и плоти.

У самых дверей, когда холодный воздух с улицы уже коснулся лица, я не выдержала.

Я обернулась.

Большой Зал казался огромным и пустым. Студенты стояли молчаливой серой массой.

Но я видела только троих.

Профессор Коллингвуд стоял у колонны, и его лицо перекосило от горя и страха — он смотрел не на нас, а в будущее, которое мы разрушили своей ложью.

Брайан стоял, скрестив руки на груди, мрачный и тёмный, как грозовая туча. Его обычная ухмылка исчезла без следа.

И Хантер. Он стоял там, где я его оставила. Одинокий, опасный, с горящими глазами. Он смотрел мне вслед так, словно хотел выжечь мой силуэт на сетчатке.

Тяжёлые дубовые створки дверей начали медленно закрываться, отрезая нас от Академии. Щель становилась всё уже.

Я видела их лица до последнего момента.

Бам.

Двери захлопнулись с глухим, окончательным звуком, похожим на удар могильной плиты.

Моя нормальная жизнь осталась там, за этими дверями. Впереди была Столица, Королева и эшафот, на который мы сами себя пригласили.