44. Эффект дежавю.

Когда часы останавливаются, начинается вечность. И поверь мне, в вечности нет ничего, кроме пыли.

Спустя семь дней.

Неделя прошла в странном, ватном безвременье, похожем на затянувшееся похмелье после слишком долгой болезни.

Эдриан Блэквуд исчез, оставив меня в этой стерильной тишине, которую он назвал безопасностью. Но теперь я знала: он не выключил мою магию. Он не вырезал её, как опухоль. Он её заморозил. Он ввёл мне ментальный наркоз, заставив Хаос впасть в кому.

Но любой наркоз рано или поздно перестаёт действовать.

Оттепель началась вчера вечером.

Она пришла не потоком силы, не тем привычным гулом океана в крови. Она пришла болью. Это было похоже на то чувство, когда ты отлежал руку во сне, и теперь в неё возвращается кровоток — миллионы острых, горячих иголок, впивающихся в плоть изнутри. Покалывание, от которого хочется содрать кожу.

Магия возвращалась ко мне рывками, болезненными спазмами. То тень у моих ног дёрнется сама по себе, живя своей жизнью. То стакан с водой в руке вдруг нагреется до кипятка за секунду. То воздух вокруг пальцев заискрит.

Контроль возвращался, но он был хрупким, как тонкий лёд.

Кхорн тоже почувствовал это.

Один раз, посреди ночи, я услышала его. Он не ревел, не требовал крови. Он проворчал что-то невнятное, глухое, полное обиды и презрения.

«Слабачка... позволила надеть намордник...»

И снова ушёл на дно, в тёмные глубины моего подсознания, накапливать силы.

Он был зол. Он чувствовал себя оскорблённым тем, что какой-то смертный посмел заставить его замолчать.

Но громче голоса Кхорна звучала тишина в коридорах административного крыла.

Каждое утро, идя на занятия, я проходила мимо кабинета ректора. И каждое утро я надеялась увидеть там свет, услышать голос, почувствовать знакомый запах озона и стерильности.

Но дверь оставалась запертой. Окна — тёмными.

От Эдриана не было вестей. Ни ворона, ни магического вестника, ни короткой записки.

Пустошь Хроноса — место, где время течёт вспять. Может быть, для него прошла минута? А может быть, сто лет?

Я смотрела на тяжёлую дубовую дверь и чувствовала, как вина сжимает горло. Я отправила его туда. Я дала ему координаты, я рассказала про Седьмой Ключ, а сама осталась здесь, в тепле, учить формулы и сдавать зачёты.

Я купила свою безопасность его риском.

И если он не вернётся... Если Тень Короны растворится в белой пустоте времени... это будет ещё одна смерть на моих руках. Ещё один грех, который не смог бы смыть даже Пожиратель.

Столовая гудела, как растревоженный улей.

Но это был не тот гул страха, который я слышала здесь пару недель назад, когда еда гнила на тарелках. Это был гул предэкзаменационной паники — самый нормальный, самый человеческий звук на свете.

Воздух был тяжёлым и тёплым, пропитанным ароматами жареной курицы, тыквенного сока и дешёвого кофе, который студенты пили литрами, пытаясь не уснуть над учебниками. Звон вилок о тарелки, шуршание пергамента, нервный смех и обрывки формул, летящие со всех сторон — всё это сливалось в единую симфонию жизни.

Я сидела за нашим столом и смотрела на это безумие с таким чувством, словно вернулась с войны в город, который не знает, что война вообще была.

Для них самой страшной угрозой сейчас был «неуд» по зельеварению. Для меня — распад вселенной. И эта пропасть между нами казалась абсурдной. Сюрреалистичной.

— Если я не сдам Травоведение, я повешусь на собственной мантии, — простонала Саманта, уронив голову на раскрытый фолиант толщиной с кирпич.

Она выглядела очаровательно растрёпанной. Её серебряные волосы, обычно заплетённые в идеальную косу, сейчас выбились из причёски, а на щеке отпечатался след от чернил. Перед ней была выстроена баррикада из справочников, свитков и пустых чашек.

— Ты не повесишься, — я улыбнулась, ковыряя вилкой в салате. — Ты принцесса. Тебе нельзя.

— Скажи это мадам Спраут, — Сэм подняла голову, и в её голубых глазах плескалось отчаяние отличницы. — Она сказала, что если я перепутаю корень асфоделя с полынью ещё раз, она лично пустит меня на удобрения. А я перепутаю! Они выглядят абсолютно одинаково в сушёном виде!

Она схватила перо и начала яростно чиркать что-то на полях.

— И руны... О боги, руны! «Феху» в перевёрнутом положении означает потерю имущества, а в сочетании с «Иса» — застой в делах. Или наоборот? Хэйли, я ничего не помню! Мой мозг — это чистый лист!

Я смотрела на её панику, и мне хотелось смеяться. Искренне, тепло. Её страхи были такими... земными. Такими безопасными. Я бы отдала всё на свете, чтобы моей главной проблемой была перевёрнутая руна, а не сломанная Печать.

— Расслабься, Зубрилка, — раздался насмешливый голос над нашими головами.

Чья-то рука протянулась через стол и накрыла учебник Сэм, захлопнув его с громким хлопком.

Саманта вздрогнула и подняла возмущённый взгляд.

Брайан стоял рядом, сияя своей фирменной, наглой улыбкой. Он держал в руке зелёное яблоко, которое подбросил в воздух и ловко поймал.

— Ты перегрелась, — констатировал он, падая на стул рядом с ней. — От тебя уже дым идёт. Ещё немного, и сработает пожарная сигнализация.

— Верни книгу, Уолт! — Сэм попыталась отобрать фолиант, но Брайан легко увёл его из-под её носа. — Мне нужно учить! У меня экзамен завтра!

— Экзамен — это лотерея, — философски заметил Брайан, откусывая яблоко с громким хрустом. — Знания — это скучно. Харизма — вот ключ к успеху.

Он наклонился к ней, понизив голос до заговорщического шёпота:

— Хочешь, я научу тебя безотказному методу? Лучший способ сдать экзамен — это соблазнить экзаменатора.

Сэм замерла. Её лицо мгновенно залила густая краска, от шеи до корней волос.

— Брайан! — выдохнула она, задохнувшись от возмущения. — Ты... ты невыносим! Мадам Спраут шестьдесят лет!

— Возраст — это просто цифра, — он подмигнул ей. — А зачёт — это вечность. Подумай об этом. Немного улыбки, немного томного взгляда...

— Ты идиот, — Сэм ударила его кулаком в плечо, но я видела, как уголки её губ дрогнули в улыбке. — Отдай книгу!

— Только если ты пообещаешь съесть что-нибудь, кроме гранита науки, — он подвинул к ней тарелку с пирожками. — Ешь. А то тебя ветром сдует, и кто тогда будет править Первым Королевством?

Я наблюдала за их перепалкой, чувствуя, как тепло разливается в груди. Они были живыми. Они были нормальными.

Вдруг я почувствовала прикосновение.

Тёплое, надёжное, молчаливое.

Хантер, сидевший рядом со мной, нашёл мою руку под столом. Его пальцы переплелись с моими, сжимая ладонь в крепком, собственническом жесте.

Я повернула голову.

Он не смотрел на меня. Он лениво наблюдал за тем, как Брайан пытается увернуться от очередного тычка Сэм, и на его лице играла лёгкая, спокойная полуулыбка. Он казался расслабленным, но я знала, что это обманчиво. Он всегда был начеку.

Но сейчас, в этом шуме и гаме, он позволил себе просто быть рядом.

Его большой палец медленно поглаживал мою кожу, чертя невидимые узоры на запястье. Это прикосновение было моим якорем. Оно удерживало меня в реальности, не давая уплыть в тёмные воды тревоги об Эдриане, о Ключах, о голосе в голове.

Я посмотрела на него — на его профиль, на прядь тёмных волос, упавшую на лоб, на сильную шею.

«Мы здесь», — говорило его прикосновение. — «Мы живы. Мы вместе. И пока я держу тебя за руку, мир не рухнет».

Всё казалось идеальным.

Слишком идеальным.

Шум столовой, смех друзей, вкус еды, тепло руки Хантера — всё это создавало иллюзию того, что жизнь наладилась. Что кошмары отступили. Что мы просто студенты, у которых впереди целая вечность экзаменов, вечеринок и любви.

Я расслабилась. Впервые за неделю я позволила своим плечам опуститься. Я позволила себе поверить в эту ложь.

«Всё будет хорошо», — подумала я, сжимая руку Хантера в ответ. — «Мы справимся. Мы просто будем жить».

Я улыбнулась Сэм, которая наконец-то отвоевала свой учебник. Я засмеялась над шуткой Брайана.

Я поверила в нормальность.

И это была моя ошибка. Потому что нормальность в этом мире была лишь тонкой плёнкой на поверхности хаоса. И она уже готова была порваться.

Всё началось с заминки.

Крошечной, едва заметной заминки в ткани реальности, которую нормальный человек списал бы на усталость или игру света.

Саманта, всё ещё воюющая со своими конспектами, нервно заправила выбившуюся серебряную прядь за ухо. Её пальцы дрожали, а взгляд был прикован к строчке в учебнике.

— Мне нужно сдать этот зачёт, — пробормотала она, не поднимая глаз. — Если я завалю руны, мама меня уничтожит.

Я кивнула, собираясь ответить что-то ободряющее, но слова застряли в горле.

Мир моргнул.

Это было похоже на скачок напряжения, когда свет на долю секунды гаснет и загорается снова. Но погас не свет. Погасло время.

Саманта снова подняла руку. Тот же самый жест, с точностью до миллиметра. Та же самая прядь волос. То же самое выражение паники в глазах.

— Мне нужно сдать этот зачёт, — произнесла она.

Интонация была идентичной. Абсолютно. Словно кто-то записал её голос на плёнку и прокрутил запись заново.

Я вздрогнула, чувствуя, как по спине пробежал неприятный холодок.

— Сэм? — позвала я. — Ты это уже говорила.

Она не ответила. Она даже не посмотрела на меня. Она просто замерла с открытым ртом, словно забыла, как дышать.

Я огляделась.

Шум в столовой изменился.

Весёлый гул сотен голосов вдруг растянулся, став низким, тягучим и вибрирующим. Смех превратился в замедленный, утробный стон. Звон посуды звучал так, словно мы находились под водой — глухо, с долгим, неприятным эхом.

Воздух загустел. Он стал вязким, как прозрачное желе. Мне стало трудно повернуть голову, словно атмосфера сопротивлялась моему движению.

Мой взгляд упал на Брайана.

Он сидел напротив, всё так же ухмыляясь, и лениво крутил в пальцах столовую вилку. Металл тускло поблёскивал.

— Ловкость рук, — начал он говорить, но его голос звучал как испорченная пластинка: — Лов-кость... рук... лов-кость...

Вилка выскользнула из его пальцев.

Я проследила за её падением. Она летела вниз, вращаясь, направляясь к полу. Я ждала звона.

Но звона не последовало.

Вилка не долетела до пола.

В десяти сантиметрах от земли она просто исчезла. Растворилась в воздухе, как пиксель на битом экране.

И в ту же секунду она снова появилась в руке Брайана.

Он снова выронил её. Она снова полетела вниз. Исчезла. Появилась в руке. Упала.

Раз. Два. Три.

Я смотрела на этот бесконечный цикл, чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом. Брайан не замечал этого. Сэм не замечала. Хантер, чья рука всё ещё сжимала мою, застыл, глядя в одну точку.

Они застряли. Они были словно мухи, попавшие в янтарь времени.

Только я могла двигаться. Только я видела, как реальность даёт трещину.

В моей голове, прорываясь сквозь ватную тишину, которую наложил Эдриан, раздался звук. Скрипучий, похожий на трение песка о стекло.Голос Кхорна.

«Тик-так, принцесса», — прошептал он, и в его тоне не было привычного злорадства. В нём была тревога существа, которое чувствует, что его клетка вот-вот развалится вместе с фундаментом. — «Часы сломались».

Я попыталась вдохнуть, но воздух стал слишком плотным. Давление нарастало.

— Что происходит? — прохрипела я, вцепившись в край стола.

Я почувствовала что-то тёплое на верхней губе.

Я коснулась лица и посмотрела на пальцы.

Кровь. Тёмная, почти чёрная.

У меня шла кровь носом. Но это было не от давления. Это была реакция.

Мой Хаос, запертый внутри, почувствовал аномалию. Он почувствовал, что время — самый строгий порядок из всех — сошло с ума. И он ответил агрессией.

Тени под столом ожили.

Они не просто удлинились. Они задрожали, забились в конвульсиях, как живые существа, попавшие в кипяток. Тень от стакана Сэм начала расползаться по скатерти чёрной кляксой, пожирая ткань. Тень Брайана дергалась в такт падающей вилке, словно пытаясь поймать её.

Реальность вокруг нас истончалась.

— Хантер! — закричала я, пытаясь перекрыть гул в ушах. — Брайан! Очнитесь!

Но они не слышали. Они были всего лишь кадрами в заевшей киноплёнке.

А потом звук в столовой исчез вовсе.

Время остановилось.

Тишина, накрывшая столовую, была не покоем, а вакуумом.

Мы сидели, застывшие, как насекомые в янтаре. Вилка Брайана всё ещё висела в воздухе, отказываясь падать. Рот Саманты был приоткрыт в незаконченном слове. Время остановилось, но мой разум — и мой Хаос — продолжали биться в этой ловушке.

А потом реальность лопнула.

Это был не звук взрыва. И не гул магии. Это был омерзительный, влажный треск, похожий на то, как рвётся плотная, прогнившая ткань. Звук, от которого заныли зубы и скрутило желудок.

Прямо над нашим столом, в центре зала, воздух пошёл трещинами.

Пространство не открылось аккуратным порталом или сияющей аркой. Оно порвалось. Рваная, чёрная рана с неровными, дрожащими краями возникла из ниоткуда, словно кто-то невидимый полоснул ножом по картине мира.

И из этой раны вырвалась волна.

Это была не ударная волна. Она не сбила нас с ног. Она прошла сквозь нас.

Холодная, сухая, пахнущая песком и забвением.

Я увидела, как она коснулась стола.

Фрукты в вазе — наливные яблоки, сочные груши — в одно мгновение скукожились. Их кожа потемнела, покрылась пятнами гнили, провалилась внутрь. Через секунду они превратились в сухие, сморщенные мумии, а ещё через мгновение рассыпались в серую пыль, осевшую на скатерти.

Свечи в канделябрах, которые должны были гореть ещё несколько часов, вспыхнули ярким пламенем и догорели за долю секунды, оплыв лужицами воска.

Каменная кладка стен, которой эта волна коснулась, покрылась сеткой мелких трещин и мхом, выросшим и увядшим за один удар сердца.

Это была волна старости. Волна украденного времени.

Я почувствовала, как моя кожа стала сухой и натянутой, как пересохло в горле, словно я не пила неделю. Мои волосы, казалось, стали тяжелее.

— Что за... — прохрипел Хантер. Его голос звучал так, будто он постарел на десять лет.

Мы все инстинктивно отшатнулись от центра зала, где зияла дыра в реальности. Из этой дыры не было видно ничего — ни света, ни тьмы. Только абсолютное, серое «ничто». Пустота, в которой нет секунд.

И тут из разрыва что-то выпало.

Оно не вышло, не шагнуло. Оно просто вывалилось, подчиняясь гравитации, как мешок с костями.

Тело рухнуло на пол с тяжёлым, глухим стуком, подняв облачко той самой пыли, в которую превратилась еда. Человек даже не попытался сгруппироваться. Он ударился о камень и замер, распластавшись изломанной куклой.

Разрыв над ним мгновенно схлопнулся, сшив реальность обратно с тихим, болезненным чмоканьем.

В столовой воцарилась гробовая тишина.

Никто не двигался. Студенты, преподаватели, мы — все смотрели на тело, лежащее посередине прохода.

Я первая узнала его. Не по одежде, не по лицу — их было почти не узнать. Я узнала его по ауре. По тому самому холодному, серому свечению Распада, которое теперь едва тлело, как угли в остывшем костре.

— Эдриан... — выдохнула я.

Я вскочила со стула, опрокинув его, и бросилась к нему. Хантер и Брайан рванули следом.

Мы упали на колени рядом с ним.

То, что я увидела, заставило меня закрыть рот рукой, чтобы не закричать.

Это был Эдриан Блэквуд. Тень Короны. Самый безупречный, элегантный и собранный мужчина, которого я знала.

Но сейчас передо мной лежал старик. Или бродяга, который провёл в пустыне полвека.

Его дорогой серый костюм превратился в лохмотья. Ткань истлела, выцвела и висела на нём грязными тряпками, сквозь которые проглядывало худое, измождённое тело. Ботинки развалились, обнажая сбитые в кровь ноги.

Он был покрыт толстым слоем серой пыли. Она была везде — в складках одежды, в ушах, на ресницах. Словно он пролежал в гробнице тысячу лет.

Но страшнее всего было его лицо.

Оно осунулось. Скулы обтянуты пергаментной кожей, под глазами — чёрные провалы. На щеке, там, где раньше была гладкая кожа, пролегла глубокая морщина.

А его волосы... Его идеальные тёмные волосы, в которых никогда не было ни одного седого волоска, теперь были пегими. Широкие пряди седины — белой, как снег в Пустоши, — прорезали черноту.

Он выглядел так, словно прошёл через мясорубку времени. Словно для него прошла не неделя, а целая жизнь, полная лишений и боли.

— Эдриан! — я коснулась его плеча.

Он вздрогнул, но не открыл глаза. Его губы были сухими и потрескавшимися.

— Воды... — прохрипел он. Голос был похож на шорох песка.

Сэм, подбежавшая следом, сунула мне флягу (откуда она у неё?). Я приподняла его голову и влила немного воды ему в рот.

Он закашлялся, но проглотил.

Медленно, с невероятным усилием, он открыл глаза.

Его серые глаза были единственным, что не изменилось. Они всё так же были пустыми. Но теперь в этой пустоте плескался ужас. Ужас человека, который увидел то, что не предназначено для глаз смертных.

Он посмотрел на меня. Сфокусировался.

— Хэйли... — его рука, дрожащая, костлявая, с обломанными ногтями, вцепилась в мой рукав. Хватка была слабой, но отчаянной.

— Я здесь, — прошептала я, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. — Ты вернулся. Ты дома.

Он попытался улыбнуться, но вышла гримаса боли.

— Дома... — повторил он. — Я думал... я думал, что провёл там вечность.

Он попытался приподняться, опираясь на локоть, и вдруг его лицо исказилось. Он посмотрел на свою левую руку. Точнее, на то место, где она должна была быть.

Рукав его пиджака был пуст. Он болтался, как тряпка.

Но там не было крови. Не было культи.

Из рукава, на пол столовой, тонкой струйкой сыпался песок.

Серый, мелкий песок.

Его руки не было. Она не была отрублена. Она рассыпалась. Время сожрало её.

Зал ахнул.

Эдриан посмотрел на струйку песка, вытекающую из его плеча, а потом поднял на меня безумный взгляд.

— Я не смог, — прошептал он. — Время... оно забрало всё.

Эдриан попытался сделать вдох, но вместо воздуха из его горла вырвался сухой, свистящий хрип. Он вцепился уцелевшей рукой в мой рукав, и его пальцы — костлявые, старческие, с пергаментной кожей — дрожали от напряжения.

— Я отдал всё, — прошептал он, и его взгляд метался, не в силах сфокусироваться, словно он всё ещё видел перед собой белую пустоту Пустоши. — Мою молодость. Мои годы. Я состарил себя на полвека, чтобы дотянуться до него... но этого не хватило.

Он судорожно сглотнул.

— Он выпил его время, Хэйли. Он был там раньше. Я принёс только пыль.

Я смотрела на него, парализованная ужасом. Седьмой Ключ уничтожен. Эдриан — сильнейший маг Короны — сломлен и искалечен.

Я открыла рот, чтобы сказать что-то, чтобы пообещать, что мы исправим это, что мы найдём способ...

Но меня грубо дёрнули за плечо.

Сильная рука схватила меня и с силой отшвырнула назад, прочь от раненого. Я пошатнулась, врезавшись спиной в грудь Хантера, который едва успел меня подхватить.

Стена спин выросла передо мной мгновенно.

Это были взрослые.

Лиза, бледная как полотно, уже опустилась на колени рядом с Эдрианом, её руки светились зелёным целительским светом, пытаясь остановить распад. Стивен стоял рядом, выкрикивая приказы. Целитель из медицинского блока, запыхавшийся, с сумкой наперевес, расталкивал студентов.

И ректор Гаррет тоже был тут.

— Всем назад! — рявкнул он, и его голос, усиленный магией, ударил по ушам. — Освободить зал! Немедленно!

Они окружили Эдриана плотным кольцом, отрезая нас от него. Они наложили купол тишины и защиты, скрывая происходящее от любопытных глаз. Я видела только мелькание мантий и серый песок, который всё ещё сыпался из пустого рукава Блэквуда, смешиваясь с гнилью на полу.

Нас с друзьями оттеснили. Мы стали лишними. Детьми, которые мешают спасательной операции.

Сэм вцепилась в мою руку, её ногти впились мне в кожу, но я даже не поморщилась.

Я смотрела на этот хаос. На гнилые фрукты. На седину в волосах Эдриана. На ужас в глазах студентов.

Теперь всё намного серьёзнее. Теперь это настоящая война.