41. Синдром отмены.

Самое глубокое одиночество наступает не тогда, когда никого нет рядом. А тогда, когда ты отбиваешь протянутую руку, потому что боишься, что твоё прикосновение превратит её в пепел.

Мир горел, но огонь был не врагом. Огонь был единственным выходом.

Я стояла посреди разрушенного двора Академии. Небо над головой было цвета запёкшейся крови, а с неба падал чёрный снег — пепел тех, кто не успел. Армия Айзека была близко. Я слышала их шаги — тяжёлую, ритмичную поступь тысяч солдат, которые несут с собой не просто смерть, а вечную, извращённую жизнь в оковах.

Мои друзья были здесь. Загнанные в угол, израненные, дрожащие.

Хантер стоял на коленях, опираясь на сломанный меч. Его лицо было залито кровью, а в глазах, обычно полных тьмы и вызова, плескался животный ужас перед тем, что с ним сделают в плену. Сэм жалась к стене, обхватив себя руками, и беззвучно рыдала. Брайан лежал на камнях, сжимая пробитый бок, и хрипел.

Они ждали боли.

Я не могла этого допустить. Я любила их слишком сильно, чтобы позволить им страдать.

Я подошла к Хантеру.

— Тише, — прошептала я, опускаясь рядом с ним. — Я здесь. Я не дам ему тебя тронуть.

Он поднял на меня глаза, полные надежды.

Я наклонилась и поцеловала его.

Это был поцелуй нежности. Поцелуй прощания. В тот момент, когда наши губы соприкоснулись, я выпустила Хаос. Не чёрную смолу, а чистый, белый огонь распада.

Я почувствовала, как он вливается в рот Хантера, выжигая его лёгкие, его сердце, его вены изнутри. Это было быстро. Мгновенно. Его глаза расширились, но он не успел закричать. Он просто вспыхнул изнутри и рассыпался в тёплый, серый пепел в моих объятиях.

— Так не больно, — прошептала я, стряхивая его прах со своих ладоней. — Теперь ты свободен.

Я повернулась к Саманте.

Она смотрела на меня, и в её взгляде не было страха. Она всё понимала. Она знала, что я — её спасение от пыток.

Я подошла к ней и положила руку ей на грудь, прямо над сердцем.

— Спи, Сэм, — сказала я мягко. — Кошмар закончился.

Я послала импульс. Одно короткое, резкое усилие воли. Её сердце остановилось мгновенно, застыв между двумя ударами. Она просто сползла по стене, как уснувшая кукла. Её лицо было спокойным. Никаких слёз. Никакой боли.

Остался Брайан.

Он смотрел на меня снизу вверх, и на его губах играла слабая, благодарная улыбка.

— Сделай это красиво, принцесса, — прохрипел он.

В моей руке материализовался тот самый стилет из чёрной стали. Он был тяжёлым и холодным.

— Обещаю, — кивнула я.

Одним плавным, милосердным движением я перерезала ему горло. Кровь хлынула потоком, но это была не грязная, мучительная смерть. Это было освобождение. Жизнь покинула его глаза быстрее, чем он успел почувствовать холод стали.

Я выпрямилась, стоя посреди тишины. Вокруг меня лежали мои мёртвые друзья.

И я чувствовала абсолютное, кристальное спокойствие. Я спасла их. Я победила. Айзек больше не сможет причинить им боль. Я забрала их боль себе.

— Браво.

Я обернулась.

Айзек Бэйн стоял у ворот Академии. Он не нападал. Он аплодировал. Медленно, размеренно хлопая в ладоши, обтянутые белыми перчатками.

— Это было великолепно, Камилла, — произнёс он с искренним восхищением. — Ты наконец-то поняла. Любовь — это не щит. Любовь — это клинок, который перерезает пуповину жизни, когда она становится обузой. Ты великолепный палач.

Он протянул мне руку.

— А теперь иди ко мне. Нам ещё стольких нужно... спасти.

Я проснулась не от собственного крика, а от того, что меня душили.

Я рванулась на кровати, хватаясь руками за горло, пытаясь сорвать удавку. Мои пальцы впились в кожу, но не нащупали ни верёвки, ни чужих рук.

Меня душила не физическая сила. Меня душила моя собственная тень.

Она ожила. Сгусток мрака, который обычно лежал под кроватью, поднялся, обвил мою шею плотным, холодным кольцом и сжимался, перекрывая кислород.

— Отпусти! — прохрипела я, и моя магия, повинуясь инстинкту, ударила волной во все стороны.

Тень с визгом, похожим на звук рвущейся ткани, отпрянула и растворилась в углу.

Я упала обратно на подушки, жадно хватая воздух. Сердце билось где-то в ушах, на шее горел ледяной след от прикосновения тьмы.

Комната вибрировала.

Это не было землетрясением. Вибрировал сам воздух. Книги на полке мелко дрожали, стакан с водой на тумбочке пошёл рябью, а вода в нём потемнела, став похожей на чернила.

Я села, чувствуя, как под кожей бегают электрические разряды. Мой Хаос внутри не спал. Он выл. Он бился о стенки моего тела, как бешеный пёс, почуявший запах крови.

Мир изменился.

Я чувствовала это каждой клеткой. Воздух стал... шершавым. Острым. После смерти Пожирателя Грехов невидимая плотина рухнула, и теперь магия в атмосфере бурлила, как грязная вода в стоке.

Я встала на ватные ноги и подошла к окну.

Было раннее утро, но рассвета не было.

Небо над Академией имело болезненный, фиолетово-гнойный оттенок, словно гигантский синяк, расплывшийся по небосводу. Облака висели низко, тяжёлые и рваные, и сквозь них пробивались не лучи солнца, а какие-то болезненные вспышки статического электричества.

Во дворе было тихо. Слишком тихо. Ни птиц, ни ветра.

Вдруг я увидела ворона.

Птица летела над самой крышей западного крыла, направляясь к лесу. Она летела ровно, сильно взмахивая крыльями.

И внезапно, без всякой причины, прямо в воздухе она вспыхнула.

Не было ни молнии, ни огненного шара. Ворон просто взорвался изнутри облачком серого пепла и костей, мгновенно рассыпавшись в ничто. Ошмётки перьев, уже мёртвых, медленно посыпались вниз.

Я отшатнулась от окна, прижав ладонь ко рту.

Случайный выброс сырой магии.

Атмосфера была настолько перенасыщена нестабильной энергией, что реальность начинала коротить. Мир ломался.

И я была той, кто выдернул предохранитель.

Я посмотрела на свои руки. Кончики пальцев были чёрными, словно я опустила их в сажу. Я потёрла их друг о друга, но чернота не стиралась. Это была не грязь. Это был Хаос, который просачивался сквозь меня, реагируя на безумие снаружи.

Я убила их во сне. Я убила их из жалости.

И глядя на это больное небо, я с ужасом поняла: мой сон был не просто кошмаром. Это была репетиция. Если я не научусь контролировать этот новый, сломанный мир... мне придётся сделать это наяву.

Я отвернулась от окна, стараясь не смотреть на больное, фиолетовое небо. Мне нужно было успокоиться. Мне нужно было умыться, одеться, спуститься к завтраку и снова надеть маску спокойствия, хотя внутри всё дрожало от пережитого во сне убийства.

Я сделала шаг к ванной, но замерла.

В воздухе висел запах.

Сначала я подумала, что это остаточный шлейф моего кошмара, фантомное ощущение, которое мозг подсунул мне по старой памяти. Но запах был слишком реальным, слишком плотным. Он перебивал даже запах гари, который принёс с собой магический сбой.

Сладкий, приторный аромат перезревших, гниющих яблок. И холодная, мертвенная нота лаванды.

Запах Айзека.

Меня прошиб холодный пот. Я резко обернулась, ожидая увидеть его сидящим в кресле или стоящим в тени угла. Но комната была пуста.

Я повела носом, как ищейка, и мой взгляд упал на дорожный сундук, стоящий в изножье кровати. Старый, окованный железом ящик, в котором я хранила зимние вещи... и тот самый подарок.

Я подошла к нему на ватных ногах.

Чем ближе я подходила, тем невыносимее становилась вонь. К ней примешивался новый оттенок — запах сырой земли и той самой чёрной жижи из коллектора.

Я опустилась на колени перед сундуком. Замки были целы. Магическая печать, которую я наложила (слабенькая, наспех), не была сломана.

Я откинула крышку.

Сверху лежали свитеры. Но теперь они были испорчены. Ткань пропиталась тёмными, маслянистыми пятнами, словно сквозь них проросла плесень.

Я отшвырнула одежду в сторону.

На дне сундука лежала чёрная лакированная шкатулка. Точнее, то, что от неё осталось.

Дерево треснуло. Крышку выгнуло дугой, словно что-то изнутри пыталось выбраться наружу, распирая стенки. Сквозь щели в лаке пробивались тонкие, чёрные, пульсирующие отростки, похожие на вены или корни.

Роза.

Цветок, который Айзек прислал мне как трофей, не завял. Он изменился.

Он напитался хаосом, который я излучала в этой комнате. Он впитал мои ночные кошмары, мою нестабильную магию, и мутировал.

Я протянула руку, чтобы открыть шкатулку, но крышка рассыпалась в прах от одного прикосновения.

Внутри, на истлевшем бархате, лежало чудовище.

Это больше не было похоже на цветок. Это был клубок шипов и чёрной плоти. Лепестки, некогда белые с чёрной каймой, теперь стали полностью антрацитовыми, мясистыми и влажными. Они медленно, ритмично шевелились, как жабры рыбы, вытащенной на сушу. Стебель раздулся, покрывшись шипами длиной с палец, которые и пробили дерево шкатулки.

Это было живое, злобное растение, выращенное на скверне.

— Мерзость, — выдохнула я.

«Оно красиво», — возразил Кхорн. В его голосе слышалось извращённое восхищение. — «Оно выжило. Оно адаптировалось. Это дар, который продолжает дарить».

— Это паразит, — отрезала я. — И я выжгу его.

Я не стала искать спички. Мой гнев был лучшим огнивом.

Я щёлкнула пальцами, призывая Пламя Хаоса — то самое, которым я убила друзей во сне. На кончиках пальцев заплясал тёмно-бордовый огонёк.

Я потянулась к розе, собираясь превратить её в пепел.

Но цветок почувствовал угрозу.

В ту секунду, когда моя рука приблизилась, один из шипов — длинный, изогнутый, похожий на коготь хищной птицы — резко дёрнулся. Это было движение, недоступное растению. Это был рефлекс змеи.

Шип вонзился мне в указательный палец. Глубоко, до кости.

— Агх! — я отдёрнула руку, инстинктивно тряхнув кистью.

Крупная, тяжёлая капля моей крови сорвалась с ранки.

Она упала прямо в центр пульсирующего чёрного бутона.

Время остановилось.

Роза замерла. Она жадно впитала каплю, и по её чёрным лепесткам прошла алая, светящаяся волна.

А меня ударило видением.

Связь сработала. Кровь наследницы и магия создателя замкнули цепь. Меня не перенесло в прошлое, как с Деревом. Меня швырнуло в настоящее.

Я увидела... холод.

Бесконечное, слепящее белое пространство. Это был не снег, не лёд. Это была Пустота. Место, где нет горизонта.

Посреди этого белого «ничто» стояла Башня.

Она была перевёрнута. Её шпиль уходил в землю (или в то, что здесь считалось землёй), а основание расширялось к небу. Она была сделана из стекла и застывшего времени.

Внутри башни, в отражении гигантского циферблата, стоял Он.

Айзек.

Он был не один. Рядом с ним, закованная в лёд, висела фигура. Я не могла разглядеть лицо, оно было скрыто капюшоном, но я чувствовала исходящую от неё волну древней, сокрушительной тоски.

Айзек поднял голову.

Он посмотрел не на фигуру. Он посмотрел прямо на меня. Сквозь пространство, сквозь время, сквозь лепестки розы.

Его зелёные глаза встретились с моими.

— Я вижу тебя, племянница, — его голос прозвучал у меня в голове, чёткий, как удар колокола. — Ты ищешь Седьмой. Но ты опоздала. Время здесь течёт вспять.

Видение схлопнулось.

Меня отбросило назад, на пол спальни. Я тяжело дышала, держась за окровавленный палец.

Роза в шкатулке успокоилась. Шипы втянулись. Она снова выглядела как просто уродливый, мёртвый цветок. Она «наелась».

Я смотрела на неё с ужасом и пониманием.

Это был не просто подарок. И не просто издевательство.

Это был маяк. Двусторонний канал связи. Айзек знал, что я не смогу выбросить её. Он знал, что моя магия будет питать этот цветок, превращая его в шпионское устройство.

Но теперь... теперь и я знала, где он.

Я видела перевёрнутую Башню. Видела белую пустоту.

— «Время течёт вспять», — прошептала я, вспоминая его слова.

Кхорн в моей голове заворчал, словно вспоминая что-то неприятное.

«Пустошь Хроноса», — произнёс он. — «Место, где умирают секунды. Седьмой Ключ — это не вещь. Это Хранитель Времени».

Я поднялась с пола, зажимая палец.

Я хотела сжечь этот цветок. Уничтожить эту связь. Но я не могла.

Эта чёрная, гниющая роза была моим единственным радаром. Пока она у меня, я могу видеть его. Я могу знать, где он нанесёт следующий удар.

Это было опасно. Это было безумно. Айзек мог использовать связь, чтобы свести меня с ума.

Но это был мой шанс.

— Я оставляю его, — сказала я пустоте комнаты. — Но играть мы будем по моим правилам.

Я смотрела на чёрную, пульсирующую розу, и мне казалось, что я смотрю в глаз самой Бездны.

Лепестки цветка, напитавшиеся моей кровью, слабо светились алым в полумраке комнаты. Этот свет был гипнотическим. Он затягивал, размывая границы реальности, и я чувствовала, как моё сознание снова начинает дрейфовать, цепляясь за чужую память.

Но на этот раз меня не утянуло в видение.

«Я помню...»

Голос Кхорна прозвучал в моей голове не как привычный рык или яростный приказ. Он был тихим, задумчивым и странно... человечным. Словно древний бог, глядя на этот искажённый цветок, вдруг погрузился в ностальгию по тем временам, когда он ещё не был пленником в теле смертной девчонки, а был архитектором мироздания.

Я замерла, боясь спугнуть этот момент откровения.

«Айзек думает, что это его маяк,» — продолжил Кхорн, и я почувствовала его ментальную усмешку. — «Он думает, что использует эту розу, чтобы следить за тобой. Глупец. Он сам того не ведая дал мне ключ к моей собственной памяти».

Кровавый Бог замолчал, словно подбирая слова. Я чувствовала, как он «смотрит» на розу моими глазами, но видит не цветок. Он видел структуру. Он видел магию, которая скрутила этот бутон.

«Я создавал этот замок не из камня и не из магии,» — прошелестел он. — «Седьмой Ключ был слишком опасен, чтобы оставлять его в реальности. Поэтому я спрятал его не в пространстве, а в моменте. В одной-единственной, застывшей секунде, вырванной из потока времени».

По моей спине пробежал холодок.

— В моменте? — переспросила я вслух.

«Слушай, принцесса,» — его голос стал глубоким, вибрирующим, похожим на бой старинных часов. — «И запоминай. Вот где мы найдём его».

И он начал диктовать. Слова падали в моё сознание тяжёлыми, ледяными каплями, складываясь в рифму, от которой веяло вечным холодом:

«Там, где небо — твердь, а земля — стекло,Где время вспять, как река, потекло.В Башне, что корнями уходит в зенит,Узник секунды вечность хранит.Разбей циферблат, и наступит тьма,В которой сойдёт мирозданье с ума».

Последняя строчка затихла, но эхо от неё продолжало звенеть в ушах.

Я повторила пророчество про себя. Перевёрнутая башня. Время, текущее вспять. Узник секунды.

Это было не просто место. Это была ловушка, из которой невозможно выбраться, потому что там не существует понятия «выход». Там есть только «сейчас», которое длится вечно.

Я посмотрела на розу. Теперь она казалась мне не угрозой, а компасом.

— Пустошь Хроноса, — прошептала я, вспоминая слова из видения. — Мы идём туда.

Я захлопнула крышку сундука, скрывая чёрный цветок в темноте.

Я знала, куда идти. Я знала, что искать. И я знала, что на этот раз нам придётся сражаться не с монстрами и не с людьми.

Нам придётся сражаться со Временем.

Но сейчас мне нужно было умыться. Смыть с себя липкий пот ночного кошмара и мысли о том, какие проблемы могут быть с седьмым ключом.

Я зашла в ванную, стараясь не смотреть в зеркало. Я боялась увидеть там не своё отражение, а ту Хэйли из сна — с чёрными глазами и улыбкой палача.

Я повернула вентиль крана.

Вода хлынула упругой струёй. Я подставила ладони, сложив их лодочкой, чтобы набрать прохладной влаги и остудить горящее лицо.

Но стоило воде коснуться моей кожи, как физика дала сбой.

Жидкость не просто остыла. Она мгновенно, за долю секунды, затвердела. Острые ледяные иглы впились мне в ладони, царапая кожу до крови. Вода в раковине превратилась в глыбу мутного льда, разорвав металлическую сеточку слива.

Я отдёрнула руки, глядя на красные царапины.

— Чёрт... — выдохнула я, и облачко пара сорвалось с моих губ. В ванной резко похолодало, словно я открыла окно в зиму.

Моя магия «фонила». После смерти Пожирателя Грехов барьеры между мной и Хаосом истончились до состояния папиросной бумаги. Мои эмоции — страх, нервозность, остатки сна — теперь мгновенно конвертировались в стихийные бедствия.

Я схватила расчёску, чтобы привести в порядок спутанные волосы. Мне нужно было выглядеть нормальной. Собрать себя в кулак.

Я провела гребнем по волосам.

Кр-рак.

Прочный пластик разлетелся в моей руке на мелкие осколки, словно я сжала его в тисках. Острый кусок пластика впился в большой палец.

Я отшвырнула обломки.

Я не могла касаться вещей. Я ломала их. Замораживала. Уничтожала. Я стала ходячей зоной поражения.

«Не прикасайся ни к чему, — приказала я себе, натягивая перчатки. — И ни к кому».

Столовая встретила меня привычным гулом, но сегодня этот звук казался мне скрежетом. Каждое слово, каждый смешок, каждый звон вилки о тарелку били по натянутым нервам.

Я шла к нашему столу, чувствуя себя сапёром на минном поле. Студенты вокруг ели, болтали, жаловались на погоду — они не замечали, что мир изменился. Они не видели фиолетового неба.

Мои друзья были там.

Хантер, Саманта, Брайан. Они сидели вместе, живые, тёплые, настоящие.

Но когда я подошла ближе, реальность дрогнула.

Мой мозг, отравленный кошмаром, сыграл со мной злую шутку.

На секунду лицо Хантера, который повернулся ко мне с улыбкой, поплыло. Кожа почернела и осыпалась пеплом. Я увидела его череп, объятый пламенем, которое я сама в него влила во сне.

Я моргнула. Наваждение исчезло. Хантер снова был собой — красивым, немного уставшим, живым.

Я перевела взгляд на Сэм. Она махала мне рукой. Но поверх её улыбки я видела синие губы и застывший, стеклянный взгляд мертвеца, которому я остановила сердце.

Брайан... У Брайана на шее зияла красная полоса от моего стилета.

Меня замутило.

— Хэйли! — голос Хантера прозвучал тревожно. — Ты где была? Мы тебя ждём.

Я заставила себя сесть. Не рядом с ним, как обычно, а напротив. Между нами был стол — надёжная баррикада.

— Я проспала, — мой голос был глухим и чужим.

Хантер нахмурился. Он чувствовал ложь, но ещё сильнее он чувствовал моё состояние. Мою вибрацию.

Он протянул руку через стол.

— Ты ледяная, — сказал он мягко. — Дай руку. Я согрею.

Его пальцы потянулись к моей ладони, лежащей на столешнице.

В моей голове вспыхнула картина: я целую его, и он рассыпается в прах. Моё прикосновение — это смерть. Моя любовь — это казнь.

— Нет!

Я отдёрнула руку так резко, словно он был раскалённым утюгом. Мой стул с грохотом отъехал назад.

Хантер замер. Его рука зависла в воздухе. В его чёрных глазах мелькнуло удивление, сменившееся болью. Он не понимал. Он думал, что я отвергаю его.

— Не трогай меня, — процедила я, глядя в стол. — Просто... не трогай.

— Хэйли, что происходит? — тихо спросила Сэм. — Ты сама не своя.

— Я такая, какая есть, — я подняла на них взгляд. Холодный. Отстранённый. Я строила стену. Я должна была заставить их держаться подальше ради их же блага. — Может, вам стоит перестать нянчиться со мной?

— Мы не нянчимся, — голос Хантера стал жёстким. — Мы беспокоимся. От тебя фонит магией так, что у меня зубы сводит. Что случилось?

— Ничего, — отрезала я. — Я хочу есть. Оставьте меня в покое.

Я потянулась за стаканом с водой, но стакан треснул в моих пальцах, и вода вытекла на скатерть.

За столом повисла тишина.

Я встала. Мне нужно было уйти. Я не могла находиться рядом с ними, не видя их смертей.

Я развернулась, чтобы выйти из столовой, и в этот момент кто-то врезался в меня.

Это был парень с боевого факультета, крупный, неповоротливый. Он шёл с подносом и, засмотревшись на кого-то, просто налетел на меня плечом.

Толчок был сильным. Я пошатнулась.

— Смотри, куда прёшь! — рявкнул он, даже не извинившись.

Это было ошибкой.

Мой Хаос, взвинченный, натянутый до предела, воспринял этот толчок и грубый тон как агрессию. Как нападение.

Я даже не успела подумать.

Моя тень, лежащая на полу, вдруг отделилась от моих ног.

Она взметнулась вверх чёрной, плоской лентой, обретая объём и плотность. Она метнулась к парню быстрее кобры.

Тень обвилась вокруг его горла и дёрнула вверх.

Поднос с грохотом упал на пол. Парень захрипел, хватаясь руками за воздух. Тень подняла его над полом на полметра. Его ноги болтались, лицо начало синеть.

В столовой кто-то закричал.

Я смотрела на это с ужасом. Это была моя тень. Моя магия. Она душила человека, а я даже не поднимала руки.

— Хэйли! — крик Хантера.

— Отпусти его! — заорала Сэм.

Я смотрела на парня, который уже закатывал глаза. Я чувствовала, как моя магия сжимает его трахею, и... ей это нравилось. Моему Хаосу нравилось чувствовать чужую беспомощность.

«Убей его», — шепнул голос в голове.

— Нет!!!

Я закричала, и этот крик разорвал концентрацию.

Тень разжалась и стекла обратно на пол лужицей чернил. Парень рухнул на колени, жадно хватая ртом воздух, кашляя и держась за горло. На его шее остались чёрные синяки.

Вокруг нас образовалась мёртвая зона. Студенты вжались в стены. Они смотрели на меня.

В их глазах был тот самый страх, который я видела в своём сне. Страх перед чудовищем.

Я перевела взгляд на Хантера. Он стоял в паре метров, готовый броситься ко мне, но я выставила руку вперёд, останавливая его.

— Не подходи, — прошептала я. — Я опасна.

Я развернулась и побежала.

Я бежала прочь из столовой, прочь от друзей, прочь от людей, которых могла убить одним случайным всплеском эмоций. Я бежала, и за моей спиной по стенам ползли тени, готовые задушить любого, кто встанет у меня на пути.

Я бежала, пока лёгкие не начали гореть огнём, а ноги не стали ватными. Только оказавшись в глухом тупике западного крыла, где даже пыль казалась древнее самих стен, я позволила себе остановиться.

Я сползла по стене на пол, обхватив себя руками, пытаясь унять дрожь. Но это была дрожь не от страха. Это была вибрация силы, которая всё ещё бурлила в крови, требуя продолжения банкета.

Моя тень у ног вела себя смирно, но я знала: она только притворяется. Она ждёт.

Магия больше не была инструментом, который я достаю по необходимости. Она становилась самостоятельной, хищной сущностью. Она реагировала быстрее мысли, била жёстче, чем я хотела, и ей нравился вкус чужого страха.

Я закрыла глаза, и перед внутренним взором снова встало посиневшее лицо парня, которого я чуть не убила из-за простого толчка.

Мир вокруг рушился, барьеры падали, но главная угроза, кажется, исходила не снаружи.

Скоро люди перестанут вздрагивать при упоминании имени Айзека Бэйна. Айзек для них — это далёкое, абстрактное зло из учебников истории. А я — здесь. Я реальна. Я сижу с ними за одним столом, хожу по тем же коридорам и могу остановить их сердца просто потому, что у меня сдали нервы.

Кажется, скоро они будут бояться не его, а меня.

Я посмотрела на свои ладони. Под бледной кожей пульсировала тьма, которая больше не спрашивала разрешения на выход.

И самый страшный вопрос, который сейчас звучал в тишине моего разума, был не «как победить дядю?».

А «как жить дальше с осознанием того, что ты — не спасение для этого мира, а всего лишь другой, более непредсказуемый вид погибели?»