39. Королевский гамбит.

Тот, кто шепчет правильную ложь, управляет рукой, держащей скипетр.

Мы выбирались на поверхность молча, как тени, покидающие могилу.

Выход из коллектора выплюнул нас обратно на Окраину, в тот самый грязный тупик, где городская стена встречалась с болотом. Воздух здесь всё ещё был спертым и влажным, но после удушающей атмосферы пещеры он казался почти сладким.

Но Этерия изменилась.

Даже отсюда, с задворков, было видно, как Священный Город бьётся в агонии. Белоснежные шпили, которые ещё час назад пронзали небо с высокомерным величием, теперь казались зубами гниющего черепа. Над городом поднимался дым — не чёрный, как от пожара, а серый, похожий на грязный туман.

И звуки.

Исчезла благостная тишина и пение храмовых хоров. Ветер доносил до нас совсем другие мелодии: звон разбитого стекла, дикий, звериный вой и истерический смех, переходящий в рыдания.

Без Пожирателя Грехов система очистки сломалась. Грязь, которую жители веками сливали вниз, больше не исчезала. Она переполнила чашу и хлынула обратно — через люки, через стоки, через души людей. Город, лишённый своего фильтра, захлёбывался в собственных пороках, которые вернулись к хозяевам с процентами. Я видела, как по белому мрамору набережной вдалеке бегут люди, разрывая на себе одежды, нападая друг на друга. Безумие накрыло Этерию, как цунами.

— Быстрее, — бросил Эдриан, даже не взглянув на горящий в психозе город. — Нам нужно уйти до того, как стража поймёт, что происходит, и перекроет периметр.

Мы двинулись вдоль стены, стараясь держаться в слепой зоне патрулей.

Эдриан шёл первым, всё ещё неся на себе следы нечистот, но с прямой спиной, словно был на параде. Я плелась следом, чувствуя, как ноги дрожат от каждого шага. Замыкающим шёл гвардеец.

Я чувствовала его страх. Гвардеец то и дело косился на меня, потом на спину Блэквуда. Он видел, что произошло в пещере. Он видел, как я занесла нож. Он знал, что я не нашла Ключ мёртвым. Я убила его.

Для верного слуги Королевы это было не спасением. Это была государственная измена.

Мы дошли до неприметной ниши в стене, где тени были особенно густыми. Эдриан резко остановился.

Он развернулся. Его лицо в сумерках казалось маской, вылепленной из серого воска. Он посмотрел на меня — короткий, пустой взгляд, — а затем перевёл глаза на гвардейца.

Солдат замер, инстинктивно прижимая к себе ребёнка крепче.

— Милорд? — спросил он неуверенно. — Мы открываем портал здесь?

Эдриан не ответил.

Он смотрел на своего подчинённого не как на человека. Он смотрел на него как на лишнюю переменную в уравнении, которое нужно было решить идеально. Гвардеец был свидетелем. Гвардеец давал присягу Ванессе, а не Блэквуду. И когда мы вернёмся, первый же допрос у менталиста вывернет его память наизнанку.

Правда убьёт нас всех.

Тень за спиной Эдриана шевельнулась.

Это произошло быстрее, чем можно было моргнуть. Блэквуд не произносил заклинаний. Он просто сделал едва уловимое движение пальцами.

Тьма, лежавшая у ног солдата, вздыбилась, превращаясь в тонкий, бритвенно-острый шип.

Удар.

Теневой клинок прошил горло гвардейца насквозь, выходя из затылка.

Ни звука. Ни крика.

Глаза солдата расширились в немом изумлении. Он даже не успел понять, что умер. Его колени подогнулись. Тело с глухим стуком рухнуло в грязь. Кровь чёрным пятном расплылась под его головой, смешиваясь с болотной жижей.

Я вздрогнула. Всё моё тело дёрнулось, словно от удара током, но я не закричала. Я даже не отступила.

Я просто смотрела на мёртвого человека, который секунду назад был нашим союзником, и чувствовала внутри лишь ледяную, свинцовую усталость.

Я понимала.

Я понимала, почему он это сделал. Если бы этот парень открыл рот во дворце, меня бы казнили. Эдриана бы казнили.

Он посмотрел на труп у своих ног.

— Он был хорошим солдатом, — произнёс Блэквуд ровным голосом, в котором не было ни капли сожаления.— Но мёртвые хранят тайны лучше живых.

***

Пространство снова вывернулось наизнанку, и нас вышвырнуло из тошнотворного портального вихря прямо на мокрую брусчатку.

Мы стояли у кованых ворот Академии.

Здесь была ночь. Холодная, чистая, морозная ночь, которая пахла снегом и хвоей, а не гнилью и испражнениями. Этот контраст ударил по лёгким, заставив закашляться. Я жадно глотала ледяной воздух, пытаясь выветрить из себя смрад пещеры, но он, казалось, въелся в кожу, пропитал волосы и одежду насквозь.

Я сделала шаг к калитке, мечтая только об одном — горячей воде и забвении.

— Стой.

Голос Эдриана прозвучал негромко, но властно, как щелчок хлыста.

Он стоял, опираясь о холодный камень привратного столба. Он выглядел жутко: его безупречный костюм был испорчен безвозвратно, покрыт пятнами грязи и чужой крови, лицо осунулось и посерело. Но взгляд оставался ясным и пугающе трезвым.

— Мы не войдём туда, пока не договоримся о версии, — произнёс он.

— О версии? — я обернулась, чувствуя, как внутри снова закипает раздражение. — Я сказала тебе правду. Я убила его. Дело сделано.

— Ты сказала правду мне, — Эдриан шагнул ко мне, сокращая дистанцию. В темноте его глаза блеснули сталью. — Но ты не скажешь её больше никому. Особенно важно, чтобы это не дошло до Лизы и Стивена.

— Они мои друзья. А Стивен однажды помог нам...

— Стивен и Лиза — рабы Клятвы! — перебил он, и в его голосе прорвалась жёсткость. — Ты забыла татуировки на их телах? Клятва Крови — это не просто обещание, Хэйли. Это магический механизм. Он реагирует на угрозу Короне.

Он схватил меня за плечо, заставляя смотреть ему в глаза.

— Если они узнают правду — что ты сама, своей рукой уничтожила Шестой Ключ, вместо того чтобы попытаться его спасти, — магия расценит это как предательство. Клятва заставит их доложить Ванессе. Немедленно. Они не смогут сопротивляться, даже если захотят. Их горло просто само произнесёт слова.

Я замерла. Я помнила, как Стивен рассказывал о цепях, сжимающих сердце.

— И тогда, — продолжил Эдриан, понизив голос до шёпота, — Ванесса казнит тебя за измену. А меня — за некомпетентность и соучастие. Ты этого хочешь?

Я молчала. Холод ночи пробирался под куртку.

— Что ты предлагаешь? — глухо спросила я.

Эдриан отпустил моё плечо и выпрямился, разглаживая грязный лацкан пиджака. Он снова надел маску придворного игрока.

— Мы опоздали, — произнёс он чётко, словно репетируя роль. — Запоминай, Хэйли. Когда мы вошли в пещеру, Существо уже было мертво. Процесс распада начался до нашего прибытия.

— Айзек? — догадалась я.

— Именно. Это работа Айзека. Он нашёл способ добраться до Ключа дистанционно. Отравил стоки, перегрузил его магией, неважно. Главное — мы пришли к пепелищу. Мы ничего не могли сделать.

— А гвардейцы? — спросила я, вспоминая обезглавленное тело и того, кого Эдриан убил на выходе.

— Химическое отравление, — не моргнув глазом, ответил Блэквуд. — Испарения в коллекторе были токсичными. Они потеряли рассудок, их лёгкие сгорели. Героическая смерть при исполнении.

Ложь была гладкой, логичной и безопасной. Она снимала с меня вину за убийство Ключа. Она снимала с Эдриана вину за убийство подчинённых. Она объясняла всё.

Но от неё меня тошнило.

Я должна была врать даже своим друзьям.

— Это мерзко, — выплюнула я.

— Это политика, — парировал Эдриан. — Правда сейчас никому не поможет, Хэйли. Правда убьёт нас всех. Тебе нужно выбрать: чистая совесть на эшафоте или грязные руки, но живые друзья.

Я посмотрела на тёмные окна Академии. Там ждали Хантер, Сэм, Брайан.

Я вспомнила слова Кхорна: «Именно так бы поступила мудрая королева». Королевы лгут, чтобы защитить своё королевство.

Я медленно кивнула.

— Хорошо, — мой голос был твёрдым. — Мы опоздали. Айзек убил его. Мы принесли только прах.

Эдриан смотрел на меня долгую секунду. В его взгляде не было торжества победителя. Там было понимание сообщника.

Он протянул мне руку. Не как леди, а как партнёру.

Я помедлила, глядя на его ладонь — ту самую, что держала меч, убивший свидетеля. А потом вложила в неё свою — ту самую, что держала кинжал, убивший Ключ.

Наше рукопожатие было коротким и холодным.

— Договорились, — сказал он.

Теперь мы были повязаны. Не дружбой, не любовью, а общей ложью и кровью на руках.

Я посмотрела на его профиль, когда он отвернулся к воротам, и холодная мысль пронзила моё сознание.

Он слишком легко делает это. Он убивает своих, он лжёт своей Королеве, он покрывает меня.

На чьей же он стороне на самом деле?

Но спрашивать было поздно. Ворота открылись, впуская нас обратно в мир живых, где нам предстояло играть свои роли до конца.

Обратный путь до жилого корпуса я проделала в каком-то сомнамбулическом тумане.

Академия спала. Её коридоры, обычно наполненные шёпотом сквозняков и эхом шагов, сейчас казались мёртвыми. Факелы горели ровно, не мигая, словно само пламя затаило дыхание, боясь нарушить этот хрупкий, предательский покой.

Я шла, стараясь ступать бесшумно, хотя мне было всё равно, увидит ли меня кто-нибудь. Я чувствовала себя призраком. Тенью, которая скользит по стенам, не оставляя следов. Грязь на моей одежде подсохла и стягивала кожу коркой, напоминая панцирь жука.

Моя комната встретила меня темнотой и холодом.

Окно, разбитое моим Хаосом и наспех восстановленное Брайаном, было закрыто, но мне всё равно казалось, что по ногам тянет ледяным воздухом. Запах озона и сожжённой бумаги выветрился, уступив место стерильной пустоте.

Я заперла дверь. Постояла секунду, прижавшись лбом к прохладному дереву, и прислушалась.

Тишина. Никто не бежал за мной. Никто не ломился внутрь с вопросами.

Я прошла в ванную.

Срывать с себя одежду было физически больно. Ткань присохла к ссадинам, пропиталась той самой жижей из коллектора. Брюки, куртка, свитер — всё это полетело в угол, в мусорное ведро. Я знала, что никогда больше не надену эти вещи. Они были отравлены памятью.

Я встала под душ и включила воду.

На этот раз никаких галлюцинаций не было. Вода была прозрачной, чистой и горячей. Она ударила в плечи упругими струями, смывая физическую грязь, унося в слив чёрные разводы копоти и чужой крови.

Я мылась долго. Остервенело.

Я тёрла кожу жёсткой губкой до тех пор, пока она не покраснела и не начала гореть. Я пыталась содрать с себя ощущение прикосновения к Пожирателю Грехов. Пыталась вымыть из пор тот сладковатый запах разложения, который, казалось, стал моим собственным запахом.

Я смыла грязь. Но тяжесть осталась. Она сидела внутри, под рёбрами, там, где раньше была совесть, а теперь лежал холодный камень необходимости.

Выйдя из душа, я не стала смотреть в зеркало. Я боялась увидеть в своих глазах то же самое выражение, что видела у Эдриана — пустоту убийцы, который смирился со своей природой.

Я оделась.

Мне хотелось тепла. Животного, коконного тепла. Я натянула самые плотные шерстяные леггинсы, объёмный вязаный свитер с высоким горлом, который доходил мне до середины бедра, и толстые носки. Я закуталась в слои одежды, как в броню, пытаясь скрыть дрожь, которая шла не от холода, а от нервного истощения.

Я села на край кровати, поджав ноги.

В темноте комнаты мысли стали ясными и острыми, как лезвия.

Завтра утром они придут.

Хантер, который готов сжечь ради меня мир. Саманта, которая пошла против матери. Брайан, который стал моим сообщником.

Они придут и спросят: «Как всё прошло?»

И мне придётся им врать.

Я представила лицо Хантера. Его чёрные, внимательные глаза, которые видят меня насквозь. Смогу ли я посмотреть в них и сказать: «Мы опоздали. Айзек убил его»? Смогу ли я выдержать его сочувствие, зная, что на самом деле я заслуживаю не утешения, а суда?

Я должна.

Ложь — это цемент. Она скрепит наш союз, не даст ему развалиться от страха и недоверия. Если они узнают правду — что я способна хладнокровно убить беспомощное существо ради высшей цели, — что-то между нами сломается. Сэм испугается. Хантер... Хантер, возможно, поймёт, но это понимание ляжет тенью на нас обоих.

Я провела рукой по волосам, которые ещё были влажными.

Завтра я надену маску. Я буду играть роль жертвы обстоятельств, роль той, кто не успел. Я буду плакать, если понадобится. Я буду принимать их утешения.

Это будет самая трудная роль в моей жизни.

Я легла, накрывшись одеялом с головой, словно прячась от всего мира. Моя рука нащупала под свитером кулон из обсидиана. Он был горячим.

«Я делаю это ради вас», — подумала я, закрывая глаза. — «Я стану лгуньей, чтобы вы могли остаться чистыми».

***

Кабинет ректора, который Эдриан Блэквуд присвоил себе по праву сильного, погрузился в глубокую ночную тишину. Здесь не было слышно ни храпа студентов, ни шороха крыс в стенах — только мерный, сухой скрип пера по дорогому гербовому пергаменту.

Эдриан сидел за столом, идеально выпрямив спину, несмотря на свинцовую усталость, сковавшую тело. Он сменил испорченную сорочку на свежую, отмыл руки от грязи и крови, снова превратившись в безупречную Тень Короны.

Но внутри него что-то изменилось. Словно грязь Этерии просочилась глубже, чем он думал, и теперь разъедала его привычную картину мира.

Он писал ложь.

Вдохновенно, подробно, с тем бюрократическим изяществом, которым владел в совершенстве.

«...с прискорбием вынужден сообщить Вашему Величеству, что миссия по извлечению объекта "Шестой" потерпела неудачу. К моменту прибытия нашей группы в указанный сектор, цель была уже нейтрализована. Признаки магического распада указывают на длительное дистанционное воздействие некротической скверны, характерное для почерка Айзека Бэйна...»

Перо замерло над бумагой. Чёрная капля чернил сорвалась с кончика и упала на слово «Бэйн», словно ставя точку в жизни этого человека.

Эдриан отложил перо и откинулся в кресле, глядя на пляшущий огонь в камине.

Он лгал своей Королеве. Лгал той, кому принёс Клятву верности. И делал это не ради спасения собственной шкуры — хотя и ради неё тоже, — а ради девчонки, которую ещё утром считал досадной помехой.

Хэйли Браун. Камилла Бенсон. Наследница Хаоса.

Он ожидал увидеть истеричного подростка, сломленного грузом ответственности. Ожидал увидеть капризную принцессу, которая будет рыдать над сломанным ногтем. Он готовился к тому, что ему придётся тащить её на себе, вытирать ей нос и принимать за неё все решения.

Но в пещере, стоя по колено в нечистотах, он увидел не ребёнка.

Он увидел партнёра.

Он вспомнил её глаза в тот момент, когда она протянула ему окровавленный стилет. В них не было безумия. В них была ледяная, страшная ясность человека, который понял главный закон власти: иногда нужно убить то, что любишь (или то, что жалеешь), чтобы выжило всё остальное.

«Я убиваю, чтобы спасти. Он мучает, чтобы владеть».

Эта фраза, брошенная ей в лицо тьме, застряла у Эдриана в голове. Это была философия не жертвы, а правителя. Жестокого, прагматичного, но... справедливого?

Эдриан потёр висок.

Хэйли становилась опасной. Она училась играть грязно, она училась использовать людей, она училась лгать. Она росла, питаясь той самой тьмой, которая должна была её убить.

И это пугало Блэквуда больше, чем армия Айзека.

Потому что рано или поздно ему придётся выбирать. Ванесса слабела. Её паранойя, её жестокость к собственной дочери, её страх перед Бэйном — всё это были признаки заката.

А Хэйли... Хэйли была восходом. Кровавым, чёрным, возможно, гибельным, но восходом.

«На чьей я стороне?» — спросил он себя, глядя на недописанный отчёт.

Ответа не было. Пока что он был на стороне выживания.

Эдриан вздохнул, прогоняя лишние мысли. Он снова взял перо и быстро дописал последние строки:

«...Гвардейцы, сопровождавшие меня, пали смертью храбрых, отравившись ядовитыми испарениями при попытке спасти Объект. Ситуация под контролем. Ожидаю дальнейших указаний.Лорд Блэквуд».

Он взял палочку сургуча и расплавил её над пламенем свечи. Густая, алая капля упала на свернутый пергамент, похожая на свежую кровь.

Эдриан с силой вдавил в неё перстень с печатью Ворона.

Хруст застывающего воска прозвучал в тишине как приговор.

Ложь стала историей.