38. Право на смерть.

Не путай жизнь с сердцебиением. Есть существование, которое страшнее любой смерти, и есть смерть, которая слаще любого спасения. Когда тело становится тюрьмой, палач превращается в освободителя.

Ментальный крик оборвался, но тишина не наступила.

В ушах всё ещё стоял тот влажный, булькающий, полный нечеловеческой муки вопль: «Убей меня». Он вибрировал в моих костях, перекрывая шум водопадов нечистот, перекрывая собственное дыхание.

Я моргнула, стряхивая остатки транса.

Передо мной снова была реальность: дрожащая гора гниющей плоти, смрад и полумрак пещеры. Но я больше не видела в этом существе монстра. И я больше не колебалась.

Весы внутри меня, которые ещё минуту назад качались между долгом и жалостью, замерли. Дилемма исчезла.

Оставить его здесь — значило не спасти Ключ. Это значило стать соучастником пытки, которая длилась столетиями. Это значило превратиться в Айзека, для которого живое существо было лишь функцией, батарейкой, куском мяса.

Я медленно повернулась к Эдриану.

Он стоял в шаге от меня, напряжённый, готовый к любому исходу — к моей истерике, к нападению существа, к обрушению свода. Он ждал.

Я посмотрела ему в глаза.

— Дай мне кинжал, — произнесла я.

Мой голос был сухим, безжизненным и шершавым, как пепел. В нём не было ни дрожи, ни вопроса. Это была не просьба о помощи. Это было требование инструмента.

Эдриан даже не шелохнулся. Его серые глаза впились в моё лицо, сканируя каждую черту, каждое микродвижение мышц. Он искал признаки безумия или слабости. Он ожидал слёз, мольбы "сделай это за меня" или попытки сбежать.

Но он увидел лишь ледяную решимость. Ту самую мёртвую гладь, которая бывает в глазах солдата, идущего добивать раненого товарища, чтобы тот не мучился.

Как истинный прагматик, он понял всё без слов.

Он понял, что Ключ не спасти. Что этот "сосуд" бракованный, треснувший, непригодный для транспортировки. И что единственный способ закончить эту миссию — это поставить точку.

Блэквуд медленно завёл руку за спину, под полы испачканного пиджака.

С тихим, зловещим шелестом сталь покинула ножны.

Это был не простой нож. Это был стилет из воронёной, чёрной стали, по лезвию которого бежала вязь защитных рун. Оружие убийцы, созданное не для боя, а для одного точного, смертельного удара.

Он перехватил его за лезвие и протянул мне рукоятью вперёд.

Я взяла оружие.

Стилет оказался неожиданно тяжёлым. Он оттянул руку, и эта тяжесть сделала момент пугающе реальным. Холодный металл рукояти обжёг ладонь, заземляя меня, возвращая в этот миг, где существовало только одно действие.

Я шагнула с карниза в вязкую, чавкающую жижу, окружавшую остров.

Грязь доходила до щиколоток, засасывая ботинки, пытаясь удержать, остановить, но я шла вперёд с механической неотвратимостью заводной куклы. Мой путь лежал вверх — по склону горы из мусора, гниющих отбросов и пожелтевших костей, которые веками вымывало из города.

Ботинки скользили по склизким черепам и рёбрам. Один раз нога поехала, и я инстинктивно оперлась рукой о кучу, погрузив пальцы в какую-то влажную, тёплую массу.

Запах здесь был такой плотности, что его можно было жевать. Концентрированный смрад разложения, от которого глаза должны были слезиться, а желудок — выворачиваться наизнанку.

Но я не поморщилась.

Я отключила обоняние. Отключила брезгливость. Отключила ту часть себя, которая была девочкой, боящейся испачкать руки. Сейчас я была не человеком. Я была функцией. Инструментом, несущим покой.

Я поднялась на вершину.

Существо было прямо передо мной. Огромное, пульсирующее, отвратительное в своей наготе и беспомощности. Вблизи его кожа казалась ещё более прозрачной, и я видела, как под ней, в венах толщиной с мою руку, течёт чёрная, ядовитая кровь города.

Оно почувствовало меня.

Дрожь, бившая его тело, внезапно прекратилась. Влажное бульканье в глотке стихло.

Оно не пыталось отползти. Не пыталось закрыться атрофированными конечностями. Оно замерло, превратившись в один сплошной нерв, ожидающий прикосновения.

Оно знало, зачем я пришла. И оно ждало этого момента столетиями.

Я подошла вплотную.

Жар, исходящий от его воспалённого тела, ударил мне в лицо. Я видела, как дёргается жилка на том месте, где у человека должна быть шея — под слоями жира и вздутой кожи. Единственная точка, где жизнь билась о прутья своей темницы.

Я перехватила стилет поудобнее. Чёрная сталь в моей руке не дрожала.

Магия здесь была не нужна. Магия — это Хаос, это энергия, это жизнь и изменение. А этому существу не нужно было изменение. Ему нужен был конец.

Сталь была честной. Сталь была холодной и милосердной.

Я положила левую руку на горячую, липкую кожу Существа, словно успокаивая испуганное животное. Под ладонью бешено колотилось его уродливое, перегруженное сердце.

Я наклонилась к нему, игнорируя зловонное дыхание, вырывающееся из его пасти.

— Спи, — прошептала я, и мой голос был тише шума воды. — Больше не больно.

Удар.

Точно. Глубоко. Без замаха, вкладывая в движение вес своего тела.

Лезвие вошло в плоть мягко, почти без сопротивления, словно в перезрелый фрукт, пробивая кожу, мышцы и артерию. Я почувствовала, как острие достигло цели, обрывая тот самый бешеный ритм под моей рукой.

Я ждала крика. Ждала взрыва гноя и грязи, который накроет меня с головой. Ждала агонии.

Но Существо не закричало.

Оно выдохнуло.

Длинный, протяжный, свистящий звук, в котором не было боли — только бесконечное, невероятное облегчение. Словно кто-то наконец-то снял с его плеч небосвод.

И тогда начался распад.

Тело под моими руками не взорвалось. Оно просто... опало. Натяжение исчезло. Плоть, удерживаемая лишь магией проклятия и страданием, мгновенно потеряла форму.

Она начала сереть, высыхать и осыпаться.

За секунду гигантская туша превратилась в гору сухого, серого праха. Он зашуршал, оседая вниз, смешиваясь с грязью и костями, становясь частью этого острова.

Душа была свободна. Ключ исчез.

Я осталась стоять на вершине мусорной кучи, по щиколотку в сером пепле, сжимая в руке чистый, даже не запятнанный кровью кинжал. Вокруг всё так же ревели водопады нечистот, но теперь им некуда было течь.

Всё было кончено.

Я стояла над горсткой серого праха, которая секунду назад была живым, страдающим существом.

В моей руке всё ещё был зажат стилет. Тёмная кровь, густая и почти чёрная от скверны, медленно стекала по лезвию, капая на мои ботинки. Кап. Кап. Кап. Звук был таким же ритмичным, как и в моих кошмарах о темнице, но теперь он не пугал меня.

Я чувствовала опустошение.

Внутри было тихо. Даже Хаос, насытившийся чужой болью, замолчал, свернувшись клубком.

Но тишина продлилась недолго.

«Именно так бы поступила мудрая королева», — произнёс Кхорн.

Его голос в моей голове прозвучал неожиданно мягко. В нём не было ни привычной насмешки, ни жажды крови, ни того грохочущего торжества, с которым он обычно приветствовал насилие.

В его голосе звучало уважение.

«Именно так бы поступила твоя мать».

Мир вокруг меня пошатнулся. Стены пещеры, залитые грязью, поплыли, растворяясь в ярком солнечном свете.

Меня затянуло в воспоминание.

Сад Арадона.

Я снова была маленькой девочкой, прячущейся за стволом цветущей яблони. Воздух был сладким и тёплым, но этот запах перебивал другой, более резкий аромат — запах железа и страха.

На траве лежала лошадь.

Это была любимица матери, белоснежная кобыла с гривой, заплетённой в косы. Сейчас её бок был разорван — страшная рана, полученная на охоте, из которой толчками выходила жизнь.

Вокруг суетились лекари в зелёных мантиях. Они махали руками, шептали заклинания, накладывали повязки, которые мгновенно пропитывались алым.

— Мы можем продлить ей жизнь, Ваше Величество, — подобострастно говорил главный целитель, кланяясь моей матери. — Мы можем поддерживать биение сердца магией. Она будет жить.

Мама стояла рядом.

Белла. Королева Арадона. Она была в охотничьем костюме, её волосы растрепались.

Она смотрела на животное, которое билось в агонии, закатив глаза. Лошадь хрипела, пытаясь встать, но не могла. Её ноги скользили по собственной крови.

— Она будет жить? — переспросила мама. Её голос был тихим, но ледяным. — Или она будет дышать, пока каждый вдох приносит ей муку?

Лекарь замялся.

— Ну... это будет непросто. Потребуется постоянное вливание силы. Она не сможет ходить. Но она будет жива!

Мама посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом.

— Вон, — сказала она.

— Но, Ваше Величество...

— Вон! — рявкнула она так, что лекари отшатнулись и поспешили ретироваться, бросив свои инструменты.

Мама осталась одна. И я, маленькая свидетельница, за деревом.

Белла опустилась на колени рядом с умирающим животным. Она не плакала. Её лицо было спокойным, почти каменным, но в глазах плескалась такая бездонная, чёрная боль, что мне стало страшно.

Она положила руку на шею лошади, поглаживая шёлковую шкуру.

— Тише, милая, — прошептала она. — Тише. Я здесь.

Лошадь затихла, почувствовав прикосновение хозяйки. Она посмотрела на маму влажным, полным доверия глазом.

Мама достала из-за пояса кинжал.

Я хотела закричать, выбежать, остановить её, но ноги приросли к земле.

Мама наклонилась к самому уху животного.

— Прости меня, — сказала она. — Я люблю тебя слишком сильно, чтобы позволить тебе страдать.

Одним точным, уверенным движением она перерезала кобыле горло.

Кровь хлынула на траву, на руки мамы, на её платье. Лошадь дёрнулась и затихла. Её мучения закончились.

Мама не отстранилась. Она продолжала гладить мёртвую голову, пока последняя искра жизни не угасла.

Потом она поднялась, вытерла кинжал о траву и повернулась в мою сторону. Она знала, что я там.

— Выходи, Камилла, — сказала она устало.

Я вышла, дрожа от ужаса.

— Ты убила её! — выпалила я, глотая слёзы. — Лекари сказали, что она могла жить!

Мама подошла ко мне. Она опустилась на корточки, чтобы наши глаза были на одном уровне. Её руки были в крови, но она не прятала их.

— Иногда любовь — это не спасение любой ценой, милая, — произнесла она, глядя мне в душу. — Иногда любовь — это умение взять грех на свою душу, чтобы прекратить мучения того, кого ты любишь.

Она коснулась моей щеки чистой стороной ладони.

— Запомни это. Слабый человек отводит взгляд и позволяет боли длиться, называя это надеждой. Сильный — делает то, что должно быть сделано, даже если это разобьёт ему сердце.

Видение растаяло.

Я снова стояла в пещере, вдыхая вонь канализации.

Но теперь я понимала.

Я посмотрела на стилет в своей руке.

То, что я сделала — это не было убийством. Это не было поражением. Это не было жестокостью ради жестокости, как у Айзека.

Это была высшая форма любви.

Любви к существу, которое молило о смерти. Любви, на которую способен только тот, кто сам прошёл через ад.

— Спасибо, мама, — прошептала я в пустоту.

Я вытерла слёзы, которые смешались с грязью на моём лице, и выпрямилась. Я больше не чувствовала себя преступницей.

Я чувствовала себя королевой, которая приняла своё первое, по-настоящему трудное решение.

Я спускалась с вершины костяного острова медленно, шаг за шагом, чувствуя, как грязь под ботинками становится всё более зыбкой без поддерживающей её магии Существа.

Внутри меня царил абсолютный, ледяной штиль.

Это было не спокойствие умиротворения. Это было спокойствие выжженного поля после того, как огонь уже сожрал всё, что могло гореть. Мои руки не дрожали. Сердце билось ровно, перекачивая по венам густую, тяжёлую кровь, которая казалась мне сейчас чернее нефти.

Я подошла к Эдриану.

Он стоял неподвижно, как изваяние, наблюдая за моим приближением. В полумраке пещеры его силуэт казался частью окружающей тьмы, единственным чистым пятном в этом царстве гнили.

Я молча протянула ему стилет.

Чёрное лезвие было влажным от ихора — той самой субстанции, что заменяла Ключу кровь.

Блэквуд принял оружие двумя пальцами, словно ядовитую змею. Его лицо оставалось бесстрастным, но в уголках губ залегла жёсткая складка. Он достал тот самый надушенный платок — теперь уже безнадёжно испорченный — и принялся методично, с педантичностью маньяка, вытирать сталь.

Шух. Шух. Шух.

Звук ткани, скользящей по металлу, был единственным, что нарушало тишину умирающей пещеры.

Эдриан не смотрел на нож. Он смотрел на меня. Изучающе. Холодно. Так патологоанатом смотрит на вскрытое тело, пытаясь понять причину смерти.

— Ты сделала работу за Айзека, — произнёс он наконец. Его голос был ровным, лишённым обвинения, но тяжёлым, как могильная плита. — Ты понимаешь это, Хэйли? Ключ уничтожен.

Он поднял очищенный клинок к глазам, проверяя, не осталось ли пятен.

— Я сделала работу за Бога, — ответила я. Мой голос звучал глухо, словно я говорила из-под толщи воды. — Я отпустила душу.

Эдриан коротко, презрительно хмыкнул.

— Это сентиментальность. Роскошь, которую мы не можем себе позволить. Жалость — это валюта для нищих, Хэйли.

— Нет, — я покачала головой, глядя ему прямо в глаза.

Во мне не было желания оправдываться. Я знала, что права. Я чувствовала это знание костями.

— Это разница между мной и Айзеком. Ты думаешь, он бы расстроился, найдя это существо? Нет. Он бы нашёл способ уничтожить Ключ, вырвать его суть... а саму оболочку оставил бы здесь. Гнить вечно. Просто ради забавы. Просто потому, что мог.

Я сделала шаг к нему, сокращая дистанцию.

— Я убиваю, чтобы спасти, Эдриан. Он мучает, чтобы владеть.

Блэквуд замер.

Он медленно опустил руку с кинжалом. Впервые за всё время нашего знакомства маска профессиональной скуки сползла с его лица.

Он смотрел на меня, и в его серых глазах происходила перемена. Исчезло высокомерие. Исчезло отношение как к «полезному активу» или «истеричному ребёнку».

В его взгляде появилось что-то новое.

Уважение.

Холодное, опасное уважение хищника, который внезапно осознал, что перед ним стоит не добыча, а другой хищник. Равный. Тот, у кого есть стержень, способный выдержать вес убийства.

— Возможно, — тихо произнёс он, пряча стилет в ножны. — Возможно, ты права.

Он окинул меня взглядом с головы до ног, словно видя впервые.

— Идём. Здесь больше нечего делать.

В ту секунду, когда последняя горсть праха смешалась с грязью, я почувствовала это.

Щелчок.

Резкий, физический звук где-то глубоко внутри грудной клетки, словно кто-то перекусил кусачками толстый стальной трос.

Я закрыла глаза на мгновение и посмотрела внутрь себя. Туда, где в ментальном пространстве горели огни Великой Печати.

Шестая ниша, которая ещё недавно пульсировала болью и грязью, погасла. Свет исчез. Теперь на его месте зияла абсолютная, холодная пустота. Тёмная дыра в фундаменте мира.

Ключ был уничтожен. Печать ослабла.

Я открыла глаза.

Без мучительного дыхания Пожирателя Грехов, без его постоянной дрожи и бульканья, пещера казалась не просто тихой. Она казалась мёртвой. Огромный каменный мешок, лишённый смысла.

Только трубы под потолком продолжали свою работу.

Поток нечистот — густой, чёрный водопад грехов — с рёвом обрушивался вниз. Но теперь его некому было пить. Некому было фильтровать этот яд.

Чёрная жижа ударяла в пустую вершину костяного острова, разбрызгиваясь во все стороны, и стекала вниз, в озеро.

— Уровень поднимается, — заметил Эдриан.

Я проследила за его взглядом. Чёрная вода, раньше удерживаемая в берегах ненасытностью Существа, теперь начала прибывать. Она подбиралась к подножию острова, жадно облизывая черепа. Скоро это место затопит. Канализация переполнится, и грязь хлынет обратно — в туннели, а затем и наверх, в белоснежный город.

Но это была уже не наша забота.

— Уходим, — кивнул Блэквуд, отворачиваясь от пустого трона из мусора.

Он зашагал к выходу, где нас ждал выживший гвардеец. Эдриан шёл, не оглядываясь, его спина была прямой, несмотря на испачканную одежду. Он принял моё решение.

Я двинулась следом.

Мои ботинки в последний раз чавкнули в грязи костяного острова. Я спустилась на карниз.

Я не обернулась.

У меня не было желания бросить прощальный взгляд на могилу существа, которое я только что убила. Там не было ничего, кроме праха.

Странно, но я ожидала, что меня раздавит чувство вины. Что совесть будет кричать, обвиняя меня в том, что я своими руками приблизила победу Айзека.

Но вины не было.

Была тяжесть. Огромная, свинцовая тяжесть ответственности, которая легла на плечи, вдавливая меня в землю. Но эта тяжесть была мне по силам.

Я проиграла битву за Ключ. Стратегически это был провал. Мы потеряли фигуру на доске.

Но я выиграла битву за свою человечность.

Парадоксальным образом, через убийство, я сохранила в себе то, что Айзек пытался вырезать веками.

Способность чувствовать чужую боль сильнее, чем собственный страх.