37. Молитва.

Когда надежда становится пыткой, отчаяние становится молитвой. А смерть — единственным ответом, который имеет смысл.

Мы спускались не просто под землю. Мы спускались в глотку умирающего чудовища, которое медленно переваривало само себя.

С каждым шагом, с каждым чавкающим звуком подошв, погружающихся в вязкую, чёрную жижу, воздух становился всё плотнее. Это был уже не просто смрад канализации, от которого слезились глаза. Это был магический яд в газообразном состоянии.

Испарения, поднимающиеся от потока нечистот, обладали весом. Они давили на виски, просачивались сквозь ментальные щиты, как кислота сквозь марлю, разъедая мысли. Во рту появился привкус желчи и старых, ржавых монет.

Я чувствовала, как мой Хаос внутри ворочается, скалясь на эту агрессивную среду. Ему здесь нравилось. Но человеческой части меня хотелось содрать с себя кожу.

— Дышать через ткань, — бросил Эдриан, не оборачиваясь. Его голос звучал глухо из-под платка, который он всё ещё прижимал к лицу.

Гвардейцы, шедшие замыкающими, молчали. Это были элитные убийцы, тренированные выдерживать пытки, голод и боль. Их учили блокировать физические угрозы. Но никто не учил их, как защищать разум от концентрированного греха целого города.

Внезапно позади раздался странный, булькающий звук. Не всплеск воды, а влажный, судорожный хрип.

Я резко обернулась.

Один из гвардейцев остановился. Его руки, обтянутые чёрной кожей перчаток, метнулись к лицу. Он вцепился в свою гладкую, безликую фарфоровую маску и рванул её на себя с такой силой, что лопнули ремешки.

Маска с треском упала в грязь.

Я отшатнулась, едва не потеряв равновесие.

То, что было под маской, уже с трудом напоминало человеческое лицо. Кожа мужчины пузырилась и плавилась, словно воск, поднесённый к огню. Мгновенная мутация от контакта с запредельной концентрацией скверны. На щеках и лбу лопались багровые нарывы, из которых сочилась чёрная сукровица.

Его глаза, налитые кровью, вращались в орбитах, не находя фокуса.

— Они... они здесь... — просипел он, и изо рта вместе со словами выплеснулась пена. — Под кожей... Я чувствую их! Черви! Грехи! Они ползают!

Он начал яростно раздирать себе лицо ногтями, оставляя глубокие борозды в гниющей плоти.

— Вырежи их! — взвизгнул он, выхватывая из ножен короткий кинжал.

Его напарник дёрнулся к нему, пытаясь перехватить руку, но безумец полоснул воздух сталью, едва не задев горло товарища.

— Демоны! — заорал он, поворачиваясь ко мне. Его взгляд, полный безумной, животной ярости, сфокусировался на моём лице. — Ты привела их!

Он бросился на меня.

Я не успела даже поднять руку для защиты. Не успела призвать магию.

Эдриан Блэквуд не стал тратить время на переговоры. Он не пытался успокоить своего человека. Он не пытался его обезоружить.

Он просто сделал одно короткое, ленивое движение кистью свободной руки, словно отмахивался от назойливого комара.

Тень, лежащая на склизкой стене туннеля, ожила. Она метнулась вперёд, уплотнилась, превратившись в идеально острое, чёрное лезвие, и с влажным свистом прошла сквозь шею гвардейца.

Голова, всё ещё искажённая криком, отделилась от тела.

Она шлёпнулась в поток нечистот с тяжёлым, мокрым звуком. Обезглавленное тело по инерции сделало ещё один шаг и рухнуло следом, подняв веер грязных, зловонных брызг вперемешку с горячей артериальной кровью.

Чёрная жижа и алые капли взлетели в воздух, окатив нас с ног до головы.

Эдриан опустил руку, и теневое лезвие растворилось в воздухе, не оставив следа.

Он посмотрел на обезглавленное тело своего человека с абсолютным, ледяным равнодушием. В его взгляде не было ни сожаления, ни гнева — только холодная оценка, с какой смотрят на сломавшийся инструмент, который больше не подлежит ремонту. Гвардеец сошёл с ума, стал угрозой — гвардеец был устранён. Для Тени Короны это было простое уравнение.

Но затем его взгляд сместился.

Эдриан посмотрел на свою грудь.

На идеально скроенном, дорогом сером пиджаке, стоившем, вероятно, больше, чем дом моей матери, расплывалось уродливое, багрово-чёрное пятно. Грязная кровь вперемешку с нечистотами коллектора впиталась в ткань, разрушая безупречную симметрию его образа.

Блэквуд замер.

Медленно, дёрганым движением, он поднёс к пятну белоснежный платок, который до этого прижимал к лицу. Он попытался стереть грязь — резко, с нажимом. Но жирная субстанция лишь глубже въелась в волокна, превращаясь в грязный развод.

Его пальцы сжались в кулак, сминая испорченный батист.

Я впервые увидела, как треснула его маска.

Это было не горе. Это было бешенство. Чистая, рафинированная ярость перфекциониста, чей стерильный мир был осквернён хаосом. Его губы побелели, а в серых глазах вспыхнул опасный, фанатичный блеск.

— Грязь... — прошипел он, глядя на пятно так, словно это была живая язва. — Она везде.

Он резко поднял голову и посмотрел в темноту туннеля.

— Это место нужно выжечь, а не спасать, — процедил он с такой ненавистью, что воздух вокруг него похолодел. — Залить огнём и бетоном, чтобы даже память о нём исчезла.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри всё сжимается от нового вида страха.

Он только что убил человека, не моргнув глазом. Смерть подчинённого не вызвала у него ни единой эмоции. Но пятно на костюме... Потеря внешнего лоска, нарушение его личного, выверенного контроля — вот что выбило его из колеи.

Для Эдриана Блэквуда внешний порядок был важнее человеческой жизни.

Это делало его не просто жестоким прагматиком. Это делало его чуждым, непредсказуемым существом, чьи ценности были вывернуты наизнанку. И такой союзник был опаснее любого врага.

Туннель оборвался внезапно, выплюнув нас на узкий каменный карниз, нависающий над бездной.

Но это была не пустая темнота. Это было чрево гигантского, больного организма.

Мы вышли в исполинскую природную каверну, своды которой терялись во мраке. Сюда, в эту конечную точку падения, сходились десятки, сотни труб разного диаметра. Они торчали из стен, словно обрубленные вены, и из каждой хлестали потоки грязи. Шум стоял оглушительный — рёв водопадов из нечистот, сливающихся в единое чёрное озеро далеко внизу.

Поверхность этого озера не была спокойной. Она пузырилась, вздымалась жирными волнами, выпуская в воздух ядовитые газы.

Но самое страшное находилось в центре.

Посреди озера, возвышаясь над чёрной жижей, стоял остров. Это была не земля и не скала. Это была гора спрессованного мусора, обломков и пожелтевших от времени костей, которые Этерия веками изрыгала из себя.

И на вершине этой кучи, словно король на троне из падали, восседало Существо.

Шестой Ключ.

При виде него мой желудок скрутило спазмом. Я ожидала увидеть узника, человека в цепях, как в моих прошлых видениях. Но то, что сидело там, давно перестало быть человеком.

Это был гротеск, насмешка над самой идеей жизни.

Гигантский, раздутый до невероятных размеров бурдюк из бледной, болезненно-натянутой кожи. Она была настолько тонкой, почти полупрозрачной, что сквозь неё было видно, как внутри, под слоем эпидермиса, бурлит и перекатывается густая чёрная жижа. Он напоминал чудовищного клеща, который насосался не крови, а гноя, и теперь был готов лопнуть от малейшего прикосновения.

У него не было лица.

Глазные впадины заросли кожей, уши отсутствовали. Его конечности — тонкие, иссохшие ручки и ножки — атрофировались и бессильно свисали с раздутого туловища, вдавленные в бока собственной массой.

У этого существа осталась только одна функция. И один орган.

Рот.

Огромная, неестественно растянутая пасть, распахнутая в небо, словно воронка.

Прямо над ним, из свода пещеры, спускалась главная, самая широкая труба. Из неё непрерывным, мощным потоком лилась магическая грязь — концентрированный грех, боль и скверна Священного Города. Поток бил прямо в глотку Существа.

Оно не ело. Оно не глотало. Оно просто пропускало это через себя.

Его тело вибрировало от напора, кожа шла рябью, когда очередная порция черноты вливалась внутрь. Пожиратель Грехов был живым фильтром. Канализационным отстойником, у которого билось сердце.

— О, боги... — голос Эдриана прозвучал глухо, потерянно. Даже Тень Короны, видевший многое, замер, парализованный масштабом этого уродства.

Существо дёрнулось, когда поток из трубы усилился, и его раздутое тело издало влажный, хлюпающий звук. Оно переваривало грехи целого города, чтобы наверху люди могли называть себя святыми.

— Сделай что-нибудь! — голос Эдриана прорезал гул водопадов нечистот. Он стоял на самом краю карниза, глядя на раздутую тушу с нескрываемым, холодным бешенством. — Мы не можем унести это... Оно лопнет, если мы попытаемся сдвинуть его с места.

Существо ответило лишь влажным, захлёбывающимся бульканьем. Из его разверстой пасти выплеснулся фонтан чёрной жижи. Оно давилось, задыхалось, тонуло в потоке, который не прекращался ни на секунду. Оно не слышало приказов. Оно не понимало человеческой речи.

Я смотрела на это дрожащее желе из плоти и боли.

— Он не скажет, — произнесла я, чувствуя, как внутри меня поднимается холодная, свинцовая решимость. — У него нет голоса. У него нет мыслей в привычном понимании.

— Тогда заставь его, — рявкнул Блэквуд, поворачиваясь ко мне. — Используй свой Хаос. Вломись в его голову.

Я посмотрела на Эдриана. В его глазах я видела ожидание.

— Отойди, — бросила я, не глядя на него.

Я отошла к стене пещеры, покрытой скользким, светящимся мхом, и прижалась к ней спиной, чтобы не упасть, если ноги подкосятся.

Мне не нужен был якорь снаружи. У меня был свой якорь внутри.

Я закрыла глаза и потянулась сознанием к острову из костей. Я не стала стучаться. Я не стала искать дверь. Я просто рухнула в разум Ключа, окутав себя Хаосом, как водолазным костюмом.

Удар был чудовищным.

Это было совсем не похоже на тонкую, звенящую связь с Ткачихой, где я перебирала серебряные нити судьбы.

Здесь меня швырнуло лицом в выгребную яму.

Меня накрыло с головой. Я захлебнулась не водой, а концентрированной человеческой мерзостью. Это был океан чужих пороков, слитый в одну точку.

Вкус.

Я почувствовала их на языке, и от этого захотелось вырвать собственные внутренности.

Кислая, жгучая жёлчь предательства — кто-то наверху, в сияющем городе, только что продал друга ради должности.

Сладковатый, липкий, тошнотворный привкус похоти, смешанной с насилием — это совершалось за закрытыми дверями спален праведников.

Металлический, солёный вкус убийства — холодная сталь под ребро в тёмном переулке.

Зависть, жадность, трусость, гнев.

Всё это текло сквозь меня, пытаясь заполнить мои лёгкие, проникнуть в поры, сделать меня частью этой канализации.

— Слишком много... — промелькнула паническая мысль. — Я утону.

Я почувствовала, как грязь начинает разъедать моё сознание, стирая границы моего «Я».

Но тут вмешался Он.

Внутри моей головы, в самом центре урагана из нечистот, вспыхнуло багровое пламя.

«Замри», — пророкотал Кхорн.

Это был приказ не мне. Это был приказ стихии.

Я почувствовала, как меня обхватывают невидимые руки. Но не снаружи. Изнутри. Кровавый Бог, мой паразит и мой хозяин, развернул свою сущность, создавая вокруг моего разума непробиваемый щит. Он держал меня. Жёстко, властно, надёжно.

«Смотри, принцесса,» — его голос звучал спокойно, с оттенком мрачного торжества. — «Смотри, из чего сделан их свет. Не тони в этом. Иди по головам».

Он держал меня над поверхностью этого болота, не давая захлебнуться. Его ярость была чище, чем эта гниль. Она была огнём, который выжигал заразу на подлёте.

И, опираясь на его силу, я наконец смогла услышать голос самого Ключа.

Внутри головы Пожирателя Грехов не было мыслей. Там был только крик.

Это был не человеческий голос и даже не звериный вой. Это был звук натянутой до предела струны, которая звенит на грани разрыва. Бесконечный, монотонный, вибрирующий сигнал бедствия, транслируемый на частоте чистой боли.

Я висела в этом ментальном пространстве, защищённая багровым щитом Кхорна, но даже сквозь божественную защиту я чувствовала это давление.

Оно давило со всех сторон. Ощущение было таким, словно меня зашили в тесный кожаный мешок и начали накачивать его водой под огромным напором. Стенки давили на рёбра, кожа трещала, кости скрипели, готовые превратиться в пыль.

«Полно...» — прошелестело в моем сознании. Это было не слово, а образ — образ переполненной чаши, в которую продолжают лить яд.

«Слишком полно... Я не вмещаю... Я лопну...»

Существо не было святым мучеником, который смиренно несёт свой крест ради спасения города. В его разуме не было ни капли благости или самопожертвования.

Там было только безумие.

Века поглощения чужой грязи выжгли его личность, стёрли воспоминания о том, кем он был когда-то. Осталась только функция. И бесконечная, сводящая с ума пытка переполненности.

Я видела его «глазами» — или тем, что их заменяло. Я чувствовала, как его кожа, истончившаяся до прозрачности, натягивается с каждым новым глотком нечистот. Каждый грех, стекающий по трубе, был физическим ударом. Каждая капля скверны была лишним граммом в теле, которое уже не могло расти.

«Кожа рвётся...» — скулил он. — «Швы расходятся... Больно... Тесно...»

И вдруг он заметил меня.

Среди бесконечного потока грязи, льющегося в его глотку, появилось что-то иное. Что-то острое. Холодное.

Мой Хаос.

Существо не испугалось. Наоборот. В его ментальном вопле появилась новая нота — нота дикой, фанатичной надежды.

Оно потянулось ко мне своим исковерканным сознанием. Оно ощупало мою ауру, попробовало на вкус мою тьму — не вязкую и гнилую, как у жителей Этерии, а острую, как бритва.

«Ты...» — прохрипело оно в моей голове, и этот голос был похож на звук спускаемой воды. — «Ты — лезвие. Ты — конец».

Я попыталась передать ему мысль, успокоить, сказать, что мы пришли забрать его, что мы найдём способ...

Но он перебил меня воплем, полным ужаса:

«НЕТ!»

Образ спасения — то, как мы вытаскиваем его, лечим, уносим — вызвал у него панику. Он не хотел быть спасённым. Он не хотел жить. Жизнь для него означала продолжение функции. Продолжение еды.

«Не спасай...» — его мольба была липкой, она хватала меня за душу грязными руками. — «Не уноси меня. Я не выдержу движения. Я прольюсь...»

Он показал мне картинку: как его раздутое тело лопается при попытке сдвинуть его с места, заливая всё вокруг гноем.

«Просто разрежь...» — зашептал он, и в этом шёпоте было столько вожделения, сколько любовник не испытывает к возлюбленной. — «Выпусти это. Сделай дыру. Убей меня».

Это была единственная мысль, которая сохранила ясность в его разрушенном мозге. Жажда смерти. Жажда стать ничем, чтобы больше не чувствовать вкуса чужих грехов.

«Пожалуйста...» — выл он, и я чувствовала, как его ментальное тело подставляется под мой воображаемый нож. — «Я больше не могу. Убей».

Я открыла глаза.

Ментальный крик оборвался, но его эхо всё ещё звенело в ушах, перекрывая даже оглушительный рёв водопадов нечистот. Я снова стояла на скользком карнизе, вдыхая ядовитые испарения, а передо мной возвышалась гора костей и плоти.

Эдриан шагнул ко мне. В его глазах, поверх брезгливости, читалось нетерпение.

— Ну? — спросил он, перекрикивая шум. — Ты увидела? Как нам его забрать? Есть способ отделить его от... этого?

Я посмотрела на раздутую, полупрозрачную тушу Существа.

Оно дрожало. С каждым новым потоком грязи, вливающимся в его глотку, по его телу пробегали судороги. Оно не просто сидело на этой куче мусора. Оно проросло в неё. Его плоть срослась с камнем, с трубами, с самой гнилью этого города.

Забрать его было невозможно. Попытка сдвинуть Ключ с места разорвёт его на части, как перезрелый плод.

— Мы не можем его забрать, — прошептала я, и мой голос был мёртвым. — Он и есть это место.

Но оставить его здесь... Оставить его жить — значило своими руками подписать приговор на вечную, бесконечную пытку. Это значило заставить его захлёбываться чужими грехами ещё сотню лет, просто чтобы Печать устояла. Просто чтобы мы могли чувствовать себя в безопасности.

Я посмотрела на свои руки. Они не дрожали. Но я чувствовала вес невидимого ножа, который вложил в мою ладонь сам Ключ.

«Убей меня».

Внутри меня качнулись весы.

На одной чаше лежал Долг. Сохранить Ключ. Спасти мир от Айзека. Вернуться к Ванессе с победой. Но цена этому — стать тюремщиком. Стать таким же чудовищем, как мой дядя, который использовал мою мать как ресурс, как батарейку, не заботясь о её боли. Если я уйду и оставлю это существо страдать — я ничем не лучше Айзека Бэйна.

На другой чаше лежало Милосердие. Убить чудовище. Разрезать эту натянутую кожу, выпустить страдание наружу, даровать ему покой, о котором он молит. Но цена этому — разрушение Шестой Печати. Своими руками приблизить конец света, подарив Айзеку именно то, чего он хочет.

Я подняла глаза на пульсирующую массу плоти. Я видела не монстра. Я видела жертву, которую принесли на алтарь чужого благополучия.

Истина оказалась острее любого клинка. Иногда милосердие — это не спасение, а удар, который прерывает агонию. Я смотрела на него и понимала: чтобы спасти мир, я должна стать чудовищем, которое позволит ему страдать вечно. Или стать спасителем, который этот мир погубит.